Bellezza e ossessione

— Я тебя ненавижу! Фраза ядовитыми парами просочилась в воздух: впиталась в обои спальни — золотистые, с узорами-вензелями; осела на покрывале постели, ставшей свидетелем страсти и отчуждения; въелась в глаза, наполняя их влагой. Признание прозвучало и пути назад уже не было. Александра пылала злобой. Вся в слезах, она комкала в руках белую рубашку мужа и пыталась не потеряться в плывущей картине пространства. Женщина так долго хотела выкрикнуть это ему в лицо, что стоило словам сорваться с губ, как внутри распустился бутон опустошения. Появилось чувство, будто жизнь подошла к концу. Дальше — только сухая безлюдная пустыня, иссушающая надежды. Муж не бросился в ноги жене, не собирался молить о прощении и даже не потрудился стыдливо опустить взгляд. Просто сжал кулаки. Гордыня застилала его картину окружающего мира. Их картины были очень разными уже давно… Возможно, с самой свадьбы. — Ты клялся, что это не повторится, — сквозь стиснутые зубы выплюнула Александра. — Ради дочки, — передразнила она мужа. — По бабам ты тоже ради нашей дочки продолжаешь ходить? Когда жена узнала об измене впервые — о первой ли? — то подумала, что умирает. Воздуха не хватало, он с трудом прорывался сквозь плач. В тот день женщина впервые ощутила в груди своё сердце. Слышала, как быстро оно бьётся, ощущала это лихорадочное биение ладонью и испугалась, что оно остановится. Так невыносимо было удерживать этот раскалённый камень внутри своего тела. Сначала Александра хотела мстить. Затем — говорить по душам и пытаться простить. А, в конце концов, приняла решение молчать. Она пережила первую бурю внутри себя, победила в заведомо проигрышной войне и… вот, во что превратили её годы молчания. В развалину, которая не может сдержать слёз каждый раз, как слышит по радио «Кому? Зачем?» Однажды женщина разревелась прямо в кресле парикмахера, когда песня зазвучала из динамиков. Хуже всего было то, что нос парикмахерши тоже покраснел, а пожилая женщина, сидящая в соседнем кресле, протянула Александре носовой платок. Оказалось, что не она одна носила внутри себя что-то… Кто-то носил шрам, кто-то — кровоточащую рану, а она сама — гноящуюся. Ту, что вечно беспокоит, а убивает долго и мучительно, будто в отместку за неспособность женщины решиться на шаг к выздоровлению. Такие раны ведь не лечатся… в них уже всё погибло. Единственное спасение было в том, чтобы вырезать и прижечь пока здоровую плоть, как бы тяжело это ни далось. Per aspera ad astra. Сколько их было, преданных женщин, принимающих строки Дубцовой и Гагариной на свой счёт? Как много муки разрасталось в когда-то хрупких душах, теперь закрытых на амбарные замки? Кто-то, как и Александра, выбирал молчание в силу разных причин. Материальная стабильность, привычный уклад жизни, желание сохранить подобие семьи ради детей. Страх одиночества. Ужас перед потерей величайшей в своей жизни любви. Какая ирония — женщина способна испытывать тёплые чувства даже к изменнику. Ей будет противно делить с ним ложе, тяжело верить его обещаниям и не впадать в паранойю, когда он задерживается на работе. Однако всё это она обменяет на иллюзию обладания и крохи лживого внимания. Она отдаст что угодно, лишь бы не потерять любимого окончательно. Потому что не видит свою жизнь без него, не готова расстаться с прошлым, подарившим лучшие годы и счастливые воспоминания. Бросить всё в огонь и признаться в собственной несостоятельности. Такие женщины добровольно надевают розовые очки, чтобы хоть немного смягчить своё падение на копьё. Их всегда можно различить в толпе: в их глазах тоска, сочащаяся из трещины в груди. Их взгляды пытаются скрыть, но всё равно говорят: «Я наступила себе на горло, чтобы не развалиться на куски. Я затоптала свою гордость, чтобы сберечь то, что от меня осталось. Я боюсь, так сильно боюсь и знаю, что мне никто не поможет». Никто не примет это решение за них. — Ты сама виновата, — ровным голосом проговорил Игорь. Как и многие мужья, он пытался убедить жену в том, что она совершила какие-то ошибки, оправдывающие его похождения. Перенести свою вину на неё. Но правда была в том, что в девяноста процентов случаев причина была вовсе не в женщине. А оставшиеся десять не оправдывали отсутствие совести у изменника. Александра смотрела на человека перед собой, пытаясь разглядеть в нём хоть что-то, привязывающее её к нему. И не смогла. Отец её ребёнка. Её любовь. Муж, давший клятву заботиться о ней до самой смерти, а взамен уничтоживший её веру в мужчин. Она больше никогда не допустит такой ошибки. — Уходи, — отчеканила женщина, швыряя в него идеально выглаженную рубашку. Последнюю. Теперь пусть размахивает утюгом та, которая его ублажает. Спорим, она быстро потеряет своё очарование, когда после утомительного рабочего дня будет вынуждена варить борщи и учить с ребёнком уроки? Восемь лет назад Александра нашла в себе силы высказать мужу наболевшее, но он уговорил её сохранить брак ради дочери. Хотя бы на время. Дождаться её совершеннолетия, которое настало ещё несколько недель назад. Соглашаясь тогда, женщина не учла, что именно это время станет самым неудачным для развода: поступление в университет, поиски себя и первая влюблённость. Период, когда пример крепкой семейной пары в лице собственных родителей ребёнку нужнее всего. Не говоря уже о том, что совсем недавно пережила их дочь, обнаружив труп сверстницы. Времени хуже и не придумаешь, однако унижаться ещё хоть день Александра больше не могла. Не после той переписки, что прочла утром в телефоне мужа. Естественно, ни о каком доверии в их отношениях не шло речи последние годы. Терпение лопнуло и сквозь него прорвалось не самоуважение даже, а просто усталость. На крыльях застарелой обиды и свежих кровоточащих ран оно несло женщину вперёд — в будущее, где лучше быть одной, чем вместе с кем попало. Пора было сбросить мёртвый груз, тянущий на дно. Сможет ли Кира простить маму за то, что она поставит свою подпись под давно разбитым корытом? Если б договор о разводе был объявлением на Авито, Александра указала бы в описании старого корыта, мнящего себя блестящим тазом с пожизненной гарантией следующее: «Раздолбанное, но, если притвориться…» Женщина ещё не знала, что Кира, подслушивающая под дверью родительской спальни, уже простила маму за всё. А Игорь пока не догадывался, что ненавидит его теперь не только жена, но и дочка. Лавиния Стук мячей о деревянный пол мог бы показаться раздражающим, если б его зачинщиками не были мы сами. Одиннадцатый «А» в этом семестре учился играть в баскетбол. Да, мне ужасно не везло. Не потому, что я, в отличие от Киры, была совершенно не спортивной, а потому что, когда учительница физ-ры велела разбиться на команды, антипатия двух парней в нашем классе достигла апогея. Капитаном первой команды стал Чешир, чей авторитет среди одноклассников не подвергался сомнению. Капитаном второй, естественно, поставили Глеба, который играл в баскетбол профессионально вместе со своим лучшим другом и, по совместительству, нашим одноклассником — Ваней Антоненко. Ну почему физручка такая слепая? То, что спортивная площадка была просто-напросто полем для выяснения отношений между Котиковым и Гордеевым, видели все в школе, кроме учителей. По традиции, капитаны поочерёдно называли имена одноклассников, забирая себе в команду тех, кому симпатизировали или на кого могли положиться в игре. Пусть и любительской, однако, почти все парни почему-то очень серьёзно относились к таким «товарищеским турнирам». Школьникам было всё равно, что за спорт, лишь бы побегать за мячиком и под шумок друг друга попихать, доказывая что-то там кому-то там. В этой бессмысленной и беспощадной конкуренции были все мужчины. Я очень хотела отсидеться на скамье запасных, что и попыталась вложить в свой взгляд, брошенный на Даню. Конечно же, ему было плевать на моё мнение, ведь по какой-то неведомой мне причине, грелкой, которую рвали на части тузики, стала именно я. Хотя, если подумать, всё было предельно просто — Чешир бесился, когда рядом со мной оказывался Глеб. А блондину, в свою очередь, нравилось выводить Даню из себя в качестве расплаты за недавнее унижение после уроков. Вот и сейчас они приготовились тянуть меня каждый на себя, как несчастное одеяло, которое просто мечтало полежать в сторонке. Ведь оно было слишком тонко, чтобы согреть. Переводя на человеческий: для команды я оказалась бы балластом и разумнее было б спихнуть меня противнику. Вот это я понимаю — месть. Но в измерении размера достоинств логика не требовалась, что первым и продемонстрировал Чешир: — Лавина, — вскинув квадратный подбородок, усмехнулся Даня. Право начинать ему дала монетка, выпавшая орлом. Взгляд Решки не сулил ничего хорошо, пылая ледяным пламенем. — Кира, — прищурился Глеб, выбивая нас всех из колеи. Было ясно, что выбор Гордеева опять же был просто глупым выпендрежом. Кира, которая с радостью играла бы за Даню, с кислым видом поплелась к Глебу. Во взгляде, брошенном на неё Чеширом, сигнальными огнями пылал призыв к капитуляции. Девушка закатила глаза. Она не привыкла следовать приказам и если уж задумает играть не в полную силу, то это будет её личным решением, а не помощью из жалости. Поддавки в планы Киры не входили — это было не спортивно, да и вообще ниже её достоинства. Спустя пару минут ученики наконец-то были распределены по командам. В игре я старалась держаться позади парней, чтобы не заработать удар тяжёлым мячом. Или не попасть им кому-нибудь по голове, если случайно приму пас. Пряталась по углам, конечно, не я одна. Другие девчонки (и отличник Сёма, трясущийся над своими дорогущими окулярами), для которых баскетбол представлялся не развлечением, а способом заработать травму, лишь создавали иллюзию активности, на деле топчась практически на одном месте. Зато остальные выкладывались на полную, наполняя плохо отапливаемый зал теплом учащённого дыхания и едким запахом пота. Когда я более-менее привыкла к темпу игры, то смогла наконец оценить расстановку сил. Даня подобно дикому зверю носился по площадке чуть ли не со скоростью света. Сложно было представить, что хоть кому-то под силу за ним угнаться, но противник Чеширу попался достойный — Глеб снежным вихрем следовал за парнем по пятам. Когда Даня открылся и Гордеев получил отличную возможность увести у него мяч, откуда ни возьмись материализовалась Кира. Изящным движением маленькой ладошки она подхватила подскочивший в воздух оранжевый мяч и метнулась к ближайшему кольцу, ошарашив даже учительницу. Надо было видеть лицо Глеба в тот момент. В миг, когда девушка забросила трёхочковый, что с её небольшим ростом было довольно сложно, мне показалось, что Ледяной Принц её придушит. То, что они играли за одну команду, не всерьёз, да и вообще практически не по правилам, для Гордеева было абсолютно не важно. Чешир, казалось, совсем не расстроился. Бешенство покрывшегося пунцовыми пятнами Глеба было для него лучшей наградой. Я со вздохом отвела от лица высвободившийся из косы непослушный локон. Взгляд блондина, брошенный на Ваню — хоть они и оказались в разных командах, но дружили с детского сада и понимали друг друга без слов, — нёс непонятный мне убийственный намёк. Впрочем, мне могло просто показаться. Лишь бы показалось. Кто-то очень смелый за спиной Димы Калинки захлопал в ладоши. «Что сделал?» — читалось во взглядах одноклассников. Это было эксцентрично, но, глядя сейчас на Киру, я и сама с трудом сдерживалась от оваций — подруга сама на себя не была похожа. Капельки пота катились по её вискам, обычно безэмоциональное бледное лицо раскраснелось, грудь вздымалась от прерывистого дыхания. Но именно такая — с задравшейся футболкой, открывающей вид на плоский живот, и растрёпанными русыми волосами, которые уже давно потеряли форму причёски, превратившись в рассыпавшуюся в творческом беспорядке копну, закрывающую уши, — она сияла. В подобные моменты миру открывалось подлинное обаяние Киры. Я улыбнулась, заметив, с какой гордостью Даня смотрит на девушку. Если б она сейчас взглянула на него в ответ, это совершенно точно обезоружило бы её. Скоро они признают, что не в силах бороться с этим. Мяч подхватил Антоненко, чьи переглядывания с Глебом казались всё более подозрительными. Кира с Чеширом вновь с энтузиазмом влились в веселье под шальное перемигивание мутных ламп под высоким потолком. Почти дискотека. При мимолётной мысли о дискотеке меня бросило в дрожь. Именно в этот момент Ваня передал мне пас. От неожиданности я чудом сумела его принять, но тут же поняла, в какой ситуации оказалась. На меня неслось сразу несколько человек и единственное, на что я была способна, это с визгом убежать. Та что то, что я смогла собрать волю в кулак и просто стоять истуканом, уже можно было считать личной победой. Неодобрительно упирающей руки в боки физручке так явно не казалось. Ко мне тем временем с озорной улыбкой на губах побежала вездесущая Кира. Я была готова отдать ей мяч, превращающий меня в мишень, без боя, но у Антоненко было другое мнение. То ли его взбесило, что я не оценила его блестящий пас мне; то ли скорость, с которой Кира чуть не отобрала сомнительное преимущество, была настолько возмутительна для нашего профессионального баскетболиста; то ли Ваня попросту был говнюком — теперь уже и не разберёшь. Важна была только сила, с которой подскочивший к нам одноклассник толкнул Киру. У меня помутилось сознание при виде летящей в шведскую стенку подруги. Если бы меня спросили, что произошло в следующую секунду, я б едва ли вспомнила. Очнулась я уже на полу, где мой копчик «поцеловался» с деревянной перекладиной стенки. В состоянии аффекта я прижимала к себе маленькую фигурку Киры, обеими руками обхватив её талию. В нос ударил запах морского бриза и крови. Чуть погодя я поняла, что бризом пах дезодорант сгруппировавшейся перед падением девушки, а кровь наполняла мой рот. Я так сильно прикусила язык, что онемела. Ваня же, изображая непричастность к случившемуся, сокрушённо воскликнул где-то в сторонке. Фокус моего внимания сузился до светловолосой макушки, резко развернувшейся в обратную сторону. На меня в обрамлении длинных ресниц смотрели огромные глаза, в которых застыл неподдельный страх. Не сдержав болезненного стона, я сжала подругу в объятиях ещё крепче, и позволила себе порадоваться тому, что она не пострадала. Не знала, что у меня такая хорошая реакция. Со стороны Антоненко послышался странный неприятный звук. Я подняла голову ровно в тот момент, когда он упал на выкрашенные коричневой краской доски пола. А затем Даня сел на него сверху, обездвижив руки коленями, и начал с остервенением бить одноклассника по лицу. Кто-то закричал. Кира вскочила на ноги. Происходящее превратилось для меня в один сплошной шум и непонятную суету. Костя Магитко с Димой Калинкой вдвоём попытались оттащить Чешира от Вани, но друг так вцепился в обидчика Киры, что им этого не удалось. На крики учительницы из тренерской вылетел крепкий физрук, преподающий у младшеклассников, и вскоре взбесившийся вконец Даня был нейтрализован. Правда, даже хватка матерящегося учителя с трудом сдерживала рвущегося к потерявшему сознание Ване Чешира. Я была почти уверена в том, что физрук пару раз «нечаянно» двинул Дане по рёбрам. Мой заторможенный мозг не мог понять, как высокий, но худощавый Даня смог уложить на лопатки помешанного на спорте Ваню. Пока я тонула в мыслях, кто-то мягко, но настойчиво потянул меня вверх. — Ты как? — вкрадчивый голос был до боли знаком. Я слышала его в бесчисленном количестве вариаций: заискивающим, надменным, саркастичным. Однако, сейчас в нём появилась какая-то неслыханная доселе интонация. Забота?.. Не веря своим ушам, я повернулась к источнику звука и попала в ловушку обращённого на меня взгляда. Казалось бы, обычные голубые глаза, такими же обладала и моя лучшая подруга. Вот только на Кирины эти совершенно не были похожи. Её уходили в синеву и искрились вкраплениями жёлтого — словно золотые рыбки сияли под водой яркими солнышками. Его же походили на зимнее небо — такие светлые, почти что серые и впервые не обжигающе-холодные. Лёд в них слегка растаял, и я с удивлением обнаружила, что глаза Глеба никогда не были голубыми, как мне помнилось. Они оказались серо-голубыми, при тусклом освещении почти что ртутного оттенка. Как я могла так ошибиться? Вместе с цветом глаз Ледяного Принца для меня будто открылся новый мир. Я сама не заметила, как вошла в замок Снежной Королевы и получила льдинку в сердце. Кай улыбнулся, завлекая меня в путаницу лабиринта из ледяных фигур. Королева умерла… Да здравствует королева. Кира Январская стужа по-хозяйски ворвалась в помещение медпункта и удобненько обосновалась в наших костях. Я растёрла плечи Лавы руками и приобняла заторможенную подругу, которая только сейчас начала отходить от шока. Казалось бы, это я должна была быть как на иголках после того, как чуть не пробила головой стену (или стена не пробила мою голову, тут уж как посмотреть), но почему-то судьба распорядилась иначе. Точнее, Распорядителем Игр стала Лавиния. Именно она приняла на себя удар моей судьбы. Привлекая девушку к себе, я настороженно присматривалась к недовольной медсестре, хлопочущей над очнувшимся Ваней Антоненко. На соседней кушетке сидел Чешир и спокойно прижимал бутылку из-под «Святого источника» со льдом к своим разбитым костяшкам. Совершенно невозмутимый психопат. На самом деле, я так про него не думала. В действительности, я уже и не знала, что думать. Бывали в жизни случаи, когда слова уже ничего не меняли. Единственное, что я сейчас могла — это прокручивать в памяти щелчок предохранителя на тормозах Даниила, с которым он сорвался с места и одним ударом снёс моего обидчика с ног. Как в какой-то мелодраме. Вроде и должно тошнить от слащавости, но в этом жилистом парне, состоящем из каменных мышц под мятой футболкой и злых глаз, углями горящих на потемневшем лице, не было и ложечки мёда. Одна большая бочка дёгтя. Такая привлекательная для меня сейчас. При взгляде на которую внизу моего живота всё туже завязывался узел возбуждения. — До свадьбы заживёт, — вынесла вердикт медсестра, выпрямляясь. Ваня состроил гримасу, зыркая на неё исподлобья. Выглядел он и вправду неважно: подбитый глаз и распухший нос, которым очень живописно шла кровь ещё пятнадцать минут назад, когда всех выгнали в раздевалку после злосчастного урока физ-ры. Будем считать, что теперь мы с Ванечкой квиты. — Заявление писать будешь? — голос медсестры не выражал и капли заинтересованности, что наталкивало на определённые выводы о происходящем в нашей школе беспорядке. — Не-а, — скрипнул зубами пострадавший одноклассник, боясь даже взглянуть в сторону соседней кушетки. — Расквитаемся позже. Женщина закатила глаза и вернулась к копошению в аптечке. Мы с Лавой отошли к стене, пропуская спешащего покинуть наше общество Антоненко. — Я тоже пойду, — прошептала Лава. — Тебя тоже хорошо бы осмотреть, — проворчала я скорее для профилактики. Выглядела подруга вполне себе невредимой, походка была всё так же изящна, да и от боли она не морщилась. Похоже, моя героиня приземлилась на мягкое место и больше перепугалась, чем ушиблась. — Всё хорошо, — нежно улыбнулась она, поглаживая меня по голове. Взгляд Лавинии действительно уже не был рассредоточенным и руки не тряслись. — Я тебя провожу… — Не надо. Это не мне «выписал» по рёбрам физрук, — подмигнула отрешённому Чеширу Лава, проигнорировав вопросительный вид медсестры. — Проследи, чтобы наше горе луковое добралось до дома в целости и сохранности. Я скорчила рожицу, хотя внутри всё сжалось от перспективы остаться с драчуном, отстоявшим мою «честь», наедине. Возможно, выражу свою благодарность… Так, Кира, завязывай! — Тебя провожу я, — неожиданно обратилась к девушке медсестра, оставив в покое раскуроченную аптечку, чтобы запахнуть белый халат. — Заодно зайду в спортзал. Есть один разговор к Евгению Васильевичу. С убийственным выражением лица женщина подхватила Лавинию под локоток и вывела из помещения. Мы с Чеширом остались в медпункте одни, наполняя покалывающий щёки свежий воздух неловким молчанием. Даниил демонстративно не смотрел на меня, делая вид, что ему пофиг на всё. Но сегодня я узнала нечто важное — ему не было пофиг на меня. Будь это влечение, солидарность или дружба… Что угодно казалось немыслимым на фоне того, как мы цапались ещё с месяц назад. До школьной дискотеки. До его зубов на моём «баунти» (райское наслаждение, будь оно неладно). До его руки на моём плече на похоронах. Что-то произошло за время зимних каникул. Мы стали другими. Возможно, просто повзрослели? Я вдруг поняла, что в животе забурлило что-то новое: доселе незнакомое колдовское варево, напичканное феромонами. Однако, все афродизиаки мира и рядом не стояли с этим долбанутым парнем, с ноги выбившим дверь в моё мою жизнь. Такой нелюдимый и горячий со своей сечкой на губе — подарком от физрука, на которого он, конечно же, не станет жаловаться, потому что это не по-пацански. Двоечник, таскающий в своём рваном рюкзаке потрёпанные библиотечные книжки. Он думал, никто не догадывается о его зависимости от чтения. Тешился иллюзией своей глупой мести матери, скрывая от всего мира, что вообще-то не тупой. Ну просто профи актёрского мастерства, который собственноручно копал себе большущую яму. И, кажется, теперь у этого кретина появилась поклонница. Такая же долбанутая, как и он сам. «Хамоватая лесба» — как однажды назвали меня за спиной, — теперь была повёрнута на парне, повёрнутом на английских пьесах. Одноклассники надорвали бы животы от смеха. Я раздражённо дёрнула плечом, выводя этим действием кое-кого из ступора. День клонился к закату, пока хмурый Даниил изучал меня взглядом с упорством металлоискателя, рыскающего по пляжу в поисках золотого кольца. Да только в водорослях и тине, выброшенных на берег прибоем, ничего ценного не было. Не стоило обманываться. Чешир сжал челюсти так сильно, что на его точёном лице заходили желваки. Я усмехнулась, осознав, как самонадеянно прозвучала мысль о том, что кто-то отмутузил кого-то из-за меня. Ради меня. Это не могло быть правдой, и реакция Котикова это подтверждала. Из-за Вани могла пострадать Лава. Всё дело, естественно, было в этом. У меня никогда не вызывал ревности тот факт, что из-за Лавинии парни были готовы рвать друг другу глотки. Всегда будут девушки, ради внимания которых мужчины и рады творить глупости. И будут девушки, как я. Я не понимала, что именно меня так разозлило. Да и анализировать не хотела. Было только желание уйти отсюда. Спрятаться. Но побег был бы показателем моей слабости, чем-то жалким. Так что гордость не позволила мне сдвинуться с места. — Ты бы шла отсюда. Сначала мне показалось, что я ослышалась. Что моё больное воображение заговорило вслух. А потом поняла, что губы Даниила пошевелились. — Что, прости? — заскрежетала зубами я. Чувство противоречия — то, что нам обоим было отлично знакомо, — подтолкнуло меня к парню. Я сделала несколько уверенных шагов, расположившись прямо перед сидящим на белой клеёнке Чеширом и посмотрела на него с высоты своего роста. Сейчас я возвышалась над ним, хоть и знала, что это лишь иллюзия. — Ни к чему меня охранять, — криво усмехнулся парень. — Ты мне ничего не должна. — Это верно, — я кивнула, как бы подтверждая свою правоту. — Ты свободен, можешь валить отсюда на все четыре стороны. Беззаботная усмешка едва заметно дрогнула; в выбивающих искры не карих даже, а чёрных глазах, появилось что-то по-настоящему мрачное. И в то же время заинтересованное. Опасное. — Ты готов к проблемам, которые свалятся на тебя в понедельник? — меня уже было не остановить. — Классная в ярости. — Плевать мне на классную, — оскалился Даниил. — Как жаль, — цокнула я языком, уперев руки в боки. Так я ощущала себя ещё значимее. Так я могла раздавить словами кого угодно. Так было легче представить, что это он в моей власти, а не я в его. — А вот классной на тебя не наплевать. Она, наверное, единственная из учителей, кто пытался тебе помочь, — я чувствовала, как искусственная ядовитая улыбка рвёт мои щёки. — Последняя, у кого было желание тащить за уши аттестат, который ты сегодня окончательно просрал. — И кому сказать за это спасибо? — с усилием выдавил Котиков. Он больше не притворялся. Лицо стало каменным, маска шута наконец-то спала, и я возликовала. — Скажи спасибо своему дрянному характеру, — выпалила я. — Скажу спасибо твоему, — прорычал Чешир, вскакивая на ноги и прижимая меня к стене. Пальцы с разбитыми костяшками ощущались на моём плече кольчужной рукавицей, вытащенной прямо из горна. Слишком жгли, отрезвляя и вызывая возмущение лёгкостью, с которой парень меня отшвырнул. Но больше всего выводил из себя тот факт, что, даже пылая яростью, Даниил положил вторую руку мне на затылок и удара о бетон я попросту не ощутила. Когда злишься, не задумываешься о том, чтобы оппонент не ушибся, разве нет? За кого этот придурок меня принимает?! Я не неженка, кракен его раздери! Я сама могу за себя постоять и не нуждаюсь в его грубой заботе! Пылая от огорчения и обиды, я упёрлась ладонями в грудную клетку Котикова и со всей дури оттолкнула его от себя. Мне было невыносимо стоять с ним лицом к лицу, чувствовать запах соли и металла, смотреть в эти невероятные глаза с демонической искрой. Я должна была оказаться как можно дальше от него, пока не натворила глупостей. Пока парень восстанавливал равновесие, я попыталась проскользнуть мимо него к двери, но он оказался ловчее. Схватив за руку, он буквально вышвырнул меня на середину комнаты. Застыв в паре метров друг от друга, мы тяжело дышали и пытались не сорваться. — Выпусти меня! — к моему удивлению, это был не взвешенный приказ, а настоящий крик. Я не помнила, когда в последний раз повышала голос хоть на кого-то. Что-то внутри меня с облегчением возликовало, когда я поняла, что рядом с Чеширом могу разрешить себе такую вольность, как крик. В ответ никакого осуждения, ни капли отчуждения, а будто бы даже какая-то радость во вновь появившейся на лице лукавой ухмылке. — Я тебя не держу, — речь парня наполнилась рычащими нотками. Между строк мой возбуждённый разум расслышал: «Я тебя не сдерживаю». Если не рассудок, то кто же починит мои барахлящие тормоза? Верно — никто. Уж точно не я. Я не собиралась участвовать ни в каких любовных треугольниках, пусть Лава с Котиковым и вели себя, как друзья. Я запрещала себе даже мысль допускать об отношениях с… Вот дерьмо, именно это я сейчас и сделала. Меня приводили в бешенство собственные желания. Болезненная жажда. Зуд под кожей. С ума сводила необходимость с разбегу запрыгнуть на парня, напоминающего дикое животное. Неприручённое и неприручаемое. Дерзкое внешне и ранимое внутри. Нуждающееся в тепле, которое я дать не смогла бы при всём желании, потому что та призрачная крупица, что была во мне, всегда будет посвящена Лавинии. Но я так невыносимо хотела его. Мой судорожный вздох стал единственным отчётливым звуком за многие секунды, что каждый из нас боролся с собственной натурой. По прищуренным глазам надвигающегося на меня Даниила я поняла, что этим вздохом сопроводила падение последней капли в чашу терпения парня. И хлынул поток. Первобытная часть, что оказалась способна подчиниться кому-то наперекор собственной воле, заставила меня сделать шаг назад. Вопреки болезненной необходимости до последнего держать голову высоко поднятой, слабость всё равно разлилась по венам. Я с ужасом поняла, что пячусь назад, не в состоянии найти в себе ничего поддающегося логике. Ни гордости, ни упрямства, ни злости. Моё «я» будто испарилось, оставив на моём месте девушку. Наблюдая широко распахнутыми глазами за надвигающейся на меня каменной глыбой, я по всем законам психологии должна была ощущать страх. Однако, его не было. Желание подчиниться оказалось так ново, что накрыло меня с головой. Обездвиженная аурой человека, значительно превосходящего меня в силе, я прижалась лопатками к оконной раме. Пластиковые бортики упёрлись в поясницу, а мороз, воздушным потоком струящийся из открытой форточки, заполз мне под водолазку. Меня начало потряхивать то ли от холода, то ли от адреналина. Я почувствовала, как жар распространяется от щёк к ушам, затем ещё ниже. Взгляд, наполненный мраком, проследил путь — от лица к шее и дальше, словно насквозь прошивая сканером прикрытые тонкой облегающей тканью округлости груди. Этот порочный взгляд в сочетании с ароматом снега на еловых лапах с улицы кружил голову похлеще алкоголя. — Ты всегда лезешь на рожон, да?.. — ошарашивая меня контрастом потерянного контроля, заметного по сжимающимся кулакам, и бесстрастности в абсолютно спокойном хрипловатом голосе, выдохнул Даниил. — Такая малышка, а приносишь столько грёбанных проблем. Я была близка к тому, чтобы наорать на него, как только выйду из ступора. Ровно до того момента, пока раненые губы не покинуло дразнящее «малышка». Даже сказанное в косвенном подтексте оно пропустило через моё напряжённое тело ток. Малышка… Сука. Вся цензурная лексика покинула мой мозг как по щелчку пальцев. Стало всё равно, что ещё он спросит и что отвечу я. Последние крохи здравомыслия помахали мне ручкой. Да пошло оно всё. Вскинув голову, я схватилась за широкие плечи и поднялась на цыпочки. Выждала секунду, всего одну, чтобы он успел отстраниться, если… Долгий миг мы воспламенялись, проникая помыслами в глаза друг друга. Я не умела читать мысли и была этому несказанно рада, потому что не хотела знать, что скрывается за этой смуглой кожей, прямо над курносым носом, под взлохмаченной после драки шевелюрой волнистых волос, кудрявящихся на затылке. Прямо сейчас я была уверена лишь в одном: если не поддамся своей жажде, она меня испепелит. …и подалась вперёд. Поцелуй был солёным. Нет, не из-за моих слёз — из-за разбитой губы парня. Я старалась не думать, но осознание пришло раньше, чем я успела раствориться в наслаждении. Я знала, — уже давно и оттого всё мучительнее было сдерживать себя с каждым днём, — что моя необходимость, безумная потребность и разрывающая сердце нужда заключалась не только в плотском. Она возникла и возросла из стремления быть с Даниилом во всех смыслах. И это откровение только больше всё усугубляло. Идеальные для кошачьих ухмылок уста словно не знали мягкости до меня. Шероховатые от сухости, потому что часто шатался по улицам. Где угодно, лишь бы не находиться дома. Он прильнул ко мне жадно, будто изголодавшийся по человеческой крови вампир. Котиков трогал везде, куда только мог дотянуться, вырывая из меня приглушенные собственным влажным ртом всхлипы. Слёзы высохли быстрее, чем я забыла, где нахожусь. Мне стало так хорошо, что я была готова на всё, лишь бы продлить это помешательство. Задохнувшись от ощущения больших горячих ладоней, сжавших мои ягодицы, я сцепила руки в замок на мужской шее. Парень посадил меня на подоконник, подняв легко, словно пушинку. В благодарность за сообразительность, нивелирующую разницу в нашем росте, я слегка отстранилась. Только чтобы заставить Даниила понервничать, а затем провести языком по кровоточащей сечке на его губе и вырвать их глубин горла очередной несдержанный рык. Мне не верилось, что эрекция, упирающаяся во внутреннюю сторону моего бедра, была вызвана моими действиями, но не находила этому другого объяснения. Я не узнавала человека, который подушечками пальцев гладил меня по ямочкам на пояснице, задрав аккуратно заправленную в джинсы водолазку чуть ли не до лопаток. Крышу срывало от понимания: это я привела Котикова в такой беспорядок. Оказалось, что иногда стоило подчиниться, чтобы подчинить кого-то в ответ. Как в боевых искусствах, когда используешь силу противника против него самого. Без понятия, откуда во мне это взялось, но сегодня я начала лучше понимать Лаву. Происходящее было слишком сладко, чтобы отказаться. Попробовав однажды, становишься зависим от лёгких покусываний, спёртого дыхания и предвкушения большего. Больше, мне нужно ещё больше. Все, что мне могут дать и сверх того! Парень не церемонился со мной, и я стала такой же ненасытной, как и он. Одичавшей и озверевшей, утоляющей свои низменные потребности. Самкой под стать самцу. Даниил, обладающий способностью читать меня, как открытый томик Бодлера, перестал терзать мои губы и переключился на шею. Выцеловывая кожу над бешено пульсирующей сонной артерией, он толкнулся в меня крепкими бёдрами. Слишком горячо, чтобы остановиться. Я хотела ещё. Не в силах сдерживаться, Котиков повторил плавное движение бёдрами. Жар, распространяющийся по телу, было уже не сдержать в узде. Ощущение, что возбуждение плавит всё внизу живота, оказалось приятным. Вызывающим одержимость. Откинув голову на запотевшее стекло, я выгнулась навстречу ласке. Запустила пальцы в густые волосы парня и вцепилась в них, оттягивая у корней, когда толчки стали резче. Ошеломлённые удовольствием, мы в один голос застонали. Мой мозг с опозданием зафиксировал звучание наших слившихся воедино тембров и признал это сочетание самым эротичным звуком в мире. Очевидно, Даниил хотел отвлечь меня от руки, расстёгивающей ширинку моих штанов, когда набросился на моё ухо, но мне было наплевать. Я была согласна на всё, лишь бы парень касался меня ещё и ещё. Взбудораженная новыми ощущениями и тем, что мне ответили взаимностью, я лишь развела колени пошире. В фырканье, которое я ощутила чувствительной точкой за ухом, я расслышала восхищение моей растяжкой. Или моей неведомо откуда взявшейся развратностью. Я бы предпочла первое, но, честно говоря, на это мне тоже было на-пле-ва-ть. Когда длинные пальцы проскользнули в мои намокшие хлопковые трусики, я чуть не вскрикнула. Меня никто никогда там не касался… даже я сама. Мне всегда казалось, что в мире куча занятий гораздо интереснее и продуктивнее мастурбации, так что сейчас искренне поблагодарила себя за это. Потому что первое прикосновение было несравнимо ни с чем и было бы упущением украсть его у себя, не дождавшись этого момента с тем, кто мне действительно нравился. Было трудно судить, знал ли парень, что делает, но уверенность с лихвой перекрывала любую неопытность. Я понимала, что ему неудобно выворачивать руку под таким углом, не говоря уже о проблеме в собственных штанах, так что просто млела от того, что он делал ради меня. Даниил хотел сделать мне приятно. От хотел меня. Я стонала и извивалась на его волшебных пальцах. И когда подушечки осторожно, но настойчиво надавили на клитор, душнила во мне заткнулась окончательно. Я вцепилась в подоконник, чтобы не потерять равновесие. Было невыносимо жарко, в какой-то момент отключились все чувства, кроме слуха и осязания. Концентрация полетела в тартарары вслед за инстинктом самосохранения. Я стала громкой. Слишком громкой. Котиков буквально ударялся о меня, шипя сквозь зубы, и чередуя грубые толчки с двумя нежно кружащими пальцами. Он снова укусил меня за нижнюю губу, прижимаясь бёдрами в последний раз, на выдохе ускоряя движения кисти… быстрее, быстрее!.. и в один прекрасный момент меня прошибло вспышкой от головы до пят. Я затряслась, словно припадочная, не в силах остановиться, только хватать воздух открытым ртом. Край подоконника хрустнул, не выдержав моей хватки. Пружина, сжимавшаяся внутри меня последние минуты, вмиг разжалась, наполняя тело эйфорией, а следом — негой. Я превратилась в кошку, лениво урчащую на руках у хозяина. Запоздало поняла, что только что произошло, но отказалась в это поверить. Даниил, отошедший от волны собственного экстаза, поднял на меня удивлённый взгляд. Парень был так красив с румянцем на щеках и припухшими от поцелуев алыми губами, что у меня защемило сердце. Мы оба не сразу сумели сфокусироваться друг на друге. Едва разум прояснился, я начала сгорать со стыда. Мысли, ещё недавно казавшиеся правильными, сейчас вдруг показались унизительными. Как я могла поддаться своим похотливым порывам? Это совсем не то, чего я хотела. «Именно то», — любезно ухмыльнулась совесть, сыто облизываясь. Я знала, чем всё закончится, если останусь. Поэтому спрыгнула с подоконника и сбежала быстрее, чем первая влюблённость успела разбить мне сердце. Я ошиблась — в бочке был не дёготь. Порох. И я оказалась поднесённой к нему спичкой.