Дуновение

      Кажется, это жизнь после смерти, в которую она никогда не верила.        Буддисты считают, что твое поведение при жизни влияет на то, кем ты будешь в жизни следующей: придорожным камнем или рабочим, царём или коровой. Кажется, она очень согрешила: в прошлой жизни будучи человеком, в этой у нее не было ни тела, ни имени, ни голоса, ни даже возможности на время остановиться — она же всего лишь ветер, дуновение, легкое движение воздуха, которое возникает из-за химических реакций в атмосфере.       Ветерок слабый, едва заметный среди иных ветров, у нее нет силы, чтобы наполнить корабельный парус или распахнуть оконные ставни, она не гонит за собой штормовые облака и не толкает лопасти ветряных мельниц. Она может лишь играть с лепестками опадающих поздней весной цветов яблони и с легким шуршанием колебать тюль занавесок сквозь открытое окно, нагоняя в комнату свежий воздух, да играть с бойким мальчишкой, который о ее существовании никогда в своей жизни не узнает.       Его улыбка, словно солнечный свет, яркая и чистая, а голос звучит звонче колеблемых ею стеклянных колокольчиков. Малыш Луффи, так его звали, носился по всей деревне, не в силах усидеть на месте, часто попадал в неприятности, и легкое дуновение ветра металось за ним, что есть силы подталкивая вперед: беги дальше, ты ведь единственное, что есть в её такой бесформенной жизни.       У него были черные волосы. Красивые, слегка растрепанные, они беспорядочно торчали во все стороны, но его хаотичной натуре это так сильно подходило! Интересно, какие они на ощупь, мягкие, или колючие? Она хотела бы его коснуться, узнать, насколько шелковистой может быть копна его волос, но прикосновение не оставляет тепла, не дает никакого ощущения, лишь развевает чернильные прядки и сносит с макушки слишком большую для мальчонки соломенную шляпу. Он бежит за шляпой, не за ней, отряхивает и надевает на голову снова — эта шляпа является его сокровищем, а она — лишь дуновение летнего бриза, о котором Луффи ни сном, ни духом.       Он носится по горам вместе со своими названными братьями и счастливо с ними смеется, когда грустно — плачет. Эти мальчишки все выглядят по-разному: у Сабо волосы светлые, у Эйса — темные, кожа Сабо немного бледная, а у Эйса щеки усеяны, как поле по весне, веснушками — поцелуями солнца. А как она выглядит? Она подлетела к зеркалу в одном из деревенских домов, прорвавшись в распахнутое для проветривания окно, но в стекле не отразился совсем никто: лишь пустота, шкаф, стол и стул, так же, как и раньше. Конечно, ведь у нее нет оболочки, она никак не выглядит, она — всего лишь дуновение.       Она испытывает эмоции, тоже может грустить и радоваться, но её смех не журчит игривым горным ручейком, и слез она не может пролить, потому что у ветра нет слез и нет голоса. У нее даже нет рук, чтобы утереть стекающие с покрасневших щек слезинки Луффи, когда ему плохо и больно, она может лишь снести их легким, едва заметным порывом, заставив упасть чуть раньше и немного остыть. Хочется помочь ему быть счастливым, очень хочется, только никак не получается придумать, каким образом: даже без её присутствия в его жизни он, кажется, наслаждается каждым деньком…       Она ему нужна? Может быть нужна хоть немного, или же её присутствие навсегда останется известным лишь ей самой?       Она надеялась, что, когда, собрав все свои крохотные силенки, заставит руку целящегося в Сабо странного человека дернуться и промахнуться, наконец заявит о своем существовании, но ничего так и не произошло — мало ли, что могло ему помешать, никто и не заметил. Израсходовав все накопленные за столько лет силы, ей пришлось слиться с более сильным потоком и ненадолго оставить его, её драгоценного маленького человечка, думая о том, что по крайней мере, она не позволила ему вновь проливать слезы…       От его слез казалось, что должно стать больно, но почувствовать хоть что-то не удавалось — у ветра не щемит в груди, потому что и груди-то нет, и ком в горле не может встать, потому что не существует горла. Но он не плачет сейчас… Слава богу, слава всем богам. Даже если она не сможет почувствовать совсем ничего, все равно не хочется, чтобы Луффи было плохо.       Он же такой светлый, такой солнечный, её милый человечек. Проходят годы и он растет, взрослеет, его черты лица меняются, но душа, чище самого чистого света, остается неизменной.       Зима, весна, лето, осень — сменяются сезоны от жары к холоду в горах Колубо, но Аура, так она назвала себя сама, чтобы хоть немного почувствовать себя человеком, не чувствует ни лютого мороза, ни летнего зноя, оставаясь всегда такой же, как была.       Эйс и Луффи растут, Аура же — всего лишь ветер, она не может вырасти, может лишь слиться с другими ветрами, стать сильнее, но тогда у нее уже не будет возможности так легко залетать по ночам в раскрытую дверь разбойничьего домика и пощекотать высунутые из-под хлипенького одеяла пятки мальчишек. Она не почувствует тепла их кожи, но ей станет веселее от того, что Луффи во сне тихо посмеется и перевернется на другой бок… Дуновение ветра не может спать, ветер, он словно акулы — никогда не стоит на месте, иначе умрет, погибнет, растворится в пустоте, пустотой по сути своей являясь.       Эта безликая бестелесная форма — словно тюрьма, словно клетка. Ауре так хочется из нее сбежать, но чем больше, тем чаще она сталкивается с тем, что выхода в сути своей не существует. Она собирает из опавшей листвы слова, но прохожие затаптывают их своими ногами, она пытается подтолкнуть мебель, чтобы оповестить о своем существовании, но Кëрли Дадан захлопывает окна и двери, раздраженно ругаясь:       — Чертов сквозняк.       Она танцует с крупицами падающего снега, но этот танец выглядит лишь причудливым вихрем падающих снежинок, какой могут создать любые другие ветры, не обладающие сознанием, и вот, вновь и вновь накатывает отчаяние: как же хочется снова стать человеком, познать вкус еды и тепло объятий, зимние холода и июньскую жару, хочется сбежать!       Выглядеть хоть как-то, пусть даже самым неприглядным образом, иметь ноги, которые могут бежать по земле, и руки, которыми можно прижать к себе самого драгоценного для её сердца человека.       Ах, точно, какое еще сердце у всего лишь ветра, вот придумала. Сердце — это мышца, качающая кровь по человеческому организму, а она, Аура — не человек, у нее нет крови и нет мышц, даже организма нет, только разум, который бьется о стенки этой невидимой клетки, так сильно пытаясь выбраться из нее на свободу: свободу делать все, что захочется, есть все, что покажется вкусным, чувствовать тепло и холод, мягкость и твердь, землю под ногами, пушистый снег острова Драм и рыхлый песок пустыни в Арабасте, она хотела почувствовать все это собственным телом…       Но это невозможно, потому что тела нет и быть не может. Ведь Аура — всего лишь легкий поток ветра, пусть ставшее сильнее, но все еще дуновение, и все, что она может, это надувать большой парус и развевать, рассматривая вновь и вновь, черный флаг с черепом в соломенной шляпе.