Босиком в май

      Он всегда думал, что жизнь к нему чрезмерно несправедлива. У него была работа, но она не приносила ожидаемое когда-то количество денег.       Теодор думал, что быть художником прибыльно, но его одурачили, ведь без известности нет заказов, а без них, конечно же, нет и денег. Последний раз в отношениях с девушкой он был год назад, а потом претендентки на его сердце начали отказывать красивому, но бедному парню, ведь многим хотелось чувствовать не только любовь, но и финансовую поддержку — все эти украшения, рестораны и элитный отдых где-то за пределами дождливой Британии. Ну и последнее, что было крайне нечестным и даже хуже, чем предыдущие несправедливости, — отсутствие всякого вдохновения. Как только кисть оказывалась в его руках, а в поле зрения попадал чистый холст, желание творить мгновенно улетучивалось.       В общем, у Теодора Нотта, недавно получившего вместе с дипломом об окончании художественного университета официальное право зваться этим самым художником, всё шло наперекосяк. Проблем было столько, что он тонул, расхлебывая эту мешанину из неоплаченных счетов за квартиру, пустого холодильника, минимального количества заказов, вечно недовольного отца, взволнованной матери и, что было самым болезненным, нереализованной мечты быть известным художником.       Конец августа, а у Тео были лишь куча разбитых надежд в виде непроданных картин, которые тот сложил по углам, и один заказ на сотню фунтов стерлингов — портрет в подарок на совершеннолетие милой девушке, которую Нотту пришлось рисовать по фотографии. Она не была модельной внешности или какой-то слишком выделяющейся из толпы, но Тео понравилось рисовать её. Он даже впервые за долгое время ощутил прилив вдохновения, который позволил творить всю ночь и очнуться поутру с готовым портретом и лучами рассветного солнца за окном.       Теодор должен был выполнить заказ к пятнадцатому сентября, но закончил уже к концу августа, поэтому ему пришлось еще больше двух недель ожидать появления заказчиков с сотней фунтов, которых так не хватало юному художнику, и пялиться на портрет улыбчивой девушки, имени которой он не знал.       Кстати, у Нотта всегда была возможность вернуться в родительский дом или попросить денег на нужды, но… он бы лучше всухомятку сожрал палитру и запил коллекцией красок, чем обратился бы к отцу за помощью. Тот считал, что Тео должен продолжить дело всей его жизни — стать адвокатом и возглавить юридическую фирму, — но единственный сын стал разочарованием, а мать просто отмалчивалась, прекрасно себя чувствуя под крылом богатого мужа.       Тео их не осуждал — родители жили так, как хотели, он же избрал другой путь: стараться жить так, как хочет сам Тео, а не кто-то другой. Но вот тут-то он и попал впросак — не подумал о том, что художники не становятся популярными с получением диплома, пусть даже с отличием. Собственно, именно он сейчас подпирал мольберт, который отчего-то слегка расшатался.       В общем, Теодору ничего не оставалось, как две с лишним недели гипнотизировать взглядом собственный рисунок, который, по его мнению, был невероятно хорош. Где-то к концу первой недели ожидания парень поймал себя на мысли, что был бы рад нарисовать эту девушку уже не по фото, а с натуры, а к концу второй возвел в молитву эту мысль.       Когда за портретом явился один из заказчиков — рыжеволосый оболтус, даже ничего не уточнивший у художника о работе, как делали многие другие, Нотт уже был готов: с задней стороны аккуратно, между деревянным каркасом и натянутым холстом, был вложен листок с номером телефона и подписью: «Я бы нарисовал тебя снова»; а в правом нижнем углу был написан ник соцсети, где Тео старался выкладывать свои работы. Для заказчика уже была заготовлена речь:       — Мистер Уизли, могу ли я попросить у вас контакты девушки с фотографии? — Нотт сделал самое умоляющее лицо из всех, на которые был способен. — Я был бы рад нарисовать её ещё раз, сделал бы такой подарок на день рождения.       — Лучше бы вы сделали подарок на день рождения мне, — хмыкнул парень, ревностно отсчитывая купюры. — Я не богач, а портреты какие-то дорогие. Ну, для Гермионы мне не жалко — она моя лучшая подруга, но всё же!       Он ударился в размышления о том, как трудно живется студентам, из которых Тео почерпнул несколько фактов: девушку с картины зовут Гермиона, она вместе с двумя заказчиками учится в одном университете и изучает литературу.       — Так могу ли я взять у вас контакты… Гермионы? — вновь попытал удачу Нотт, но сильно распинаться не пришлось. К счастью.       — Не пиши ей до девятнадцатого, а то испортишь сюрприз! — ответил Уизли, а после продиктовал её номер и покинул квартиру нерадивого художника, который вёл себя так, будто влюбился.       С этого же момента Теодор начал отсчитывать минуты до вечера девятнадцатого сентября, когда прекрасная девушка с портрета, всецело завладевшая его вниманием и мыслями, уже получит подарок и будет в прекрасном расположении духа, чтобы согласиться на ещё одну картину.       Дни тянулись слишком долго, поэтому художник старательно придумывал новые занятия: выкладывал объявления о написании портретов за бесценок, набравшись вдохновения, желания творить и заработать денег, пробовал рисовать персонажей любимых произведений, даже пересилил себя и съездил в гости к родителям, которые вытрясли из него всю душу, кто бы подумал, из-за отсутствия девушки!       Его мать уже не интересовало, что Тео не оправдал надежд отца, она хотела внуков, ведь сыну уже двадцать пять. Отец её поддержал, но в «надеждах» их мнения разошлись. Пребывая в хорошем расположении духа, он предложил сыну поработать в фирме хотя бы менеджером младшего звена. К его счастью, тот согласился, но с условием более или менее гибкого графика работы, поскольку в голове уже прикидывал варианты встречи со своей будущей натурщицей не единожды и даже не дважды. Нотта-старшего совершенно не взволновало согласие его ребенка на работу, от которой тот уже десять лет старательно открещивался.       В пятнадцать, когда отец впервые заговорил о будущем юридическом образовании мальчика, Тео наотрез отказался и до этого дня пресекал обсуждение темы о смене профессии на корню. Вразрез с мнением родителей Нотт поступил в художественный университет, отучился и уже пару лет перебивался с заказа на заказ, так и не войдя в круг популярных творцов, а теперь, кто бы подумал, согласился пройти экспресс-обучение и работать по профессии.       Когда наконец наступил тот судьбоносный день, Тео встал ещё на заре, не в силах уснуть вновь. Он перепроверил номер телефона Гермионы, который стал призом в честно выигранном бою со страхом осуждения, зная его уже чуть ли не наизусть. Теодор никогда бы не подумал, что будет так взволнован предстоящим звонком, который состоится почти через десять часов! Занимая себя весь день бесполезными делами, он наконец дождался вечера и услышал гудки.       Ответил женский голос, в котором не было слышно и намека на радость события. Она была слишком грустна для той, кто сегодня праздновал совершеннолетие. У Тео не хватило сил представиться.       — Привет, что случилось? — то, что вылетело из его рта раньше, чем он вообще сообразил, что сказал.       — Привет, — её голос дрогнул от удивления. — А это кто?       Нотт тяжело выдохнул не в силах подобрать слова, но Гермиона первая прервала эту неловкую тишину:       — А, впрочем, неважно. Я могу выговориться? — теперь её голос будто бы сел. Она была на грани того, чтобы не расплакаться.       — Всё, что угодно…       — У меня сегодня день рождения. Восемнадцать лет. Я ожидала, что отмечу этот день с близкими, но два лучших друга в последний момент решили, что мне хватит подарка. У них дела. По крайней мере, так они мне сказали, когда притащились в квартиру с перевязанным ленточкой портретом, — она запнулась, стараясь проглотить ком в горле. — Портрет, конечно, очень красивый, но я бы хотела вместо него не проводить этот день в одиночестве! — Гермиона не сдержалась, разревелась. Видимо, друзья своим поступком расстроили её больше, чем рассчитывали.       Тео молчал всего секунду. Он знал, что глупые идеи его мозг генерирует быстро, но чтобы настолько! Нотт произнес всего несколько слов, но этого хватило, чтобы плач на том конце резко затих, прерываясь лишь тихими-тихими всхлипами.       — Прости? Мне показалось? — переспросила она. — Повтори, пожалуйста.       — Хочешь, я снова тебя нарисую?       После этого звонка они встретились, причем тем же вечером, в кафе. Гермиона, хоть и с ужасной настороженностью отнеслась к предложению парня, но приняла приглашение, ведь желание не оставаться в праздник одной было гораздо сильнее. Нотт все ей рассказал: и как к нему пришли два парня, заказавшие портрет; и как он с упоением рисовал, впервые за долгое время отдавшись вдохновению; и как просил её номер; и даже как переживал, не посчитает ли его юная девушка маньяком.       Он нарисовал её прямо там, в скетчбуке, принесённом с собой. Этого хватило, чтобы получить признание Гермионы, которая через пару месяцев относительно регулярных встреч за чашкой кофе, ужином или позированием для пары полотен согласилась стать его девушкой.       Рождество они хотели встретить в совместной компании родителей с одной и с другой стороны, но не договорившись о месте празднования и других важных аспектах, отметили его вдвоем.       Как бы там ни было, но встречи стали регулярными и продолжительными. Молодые люди не чаяли друг в друге души, радуясь тому, что нашлись, пусть даже при довольно странных обстоятельствах знакомства.       Сидя на новой работе, где, благодаря обучению отца, Тео делал неплохие успехи, молодой человек нередко писал своей избраннице, а та, жертвуя знаниями, отвечала на его сообщения.       Так, однажды в феврале, а именно двадцатого числа, в 12:57, Теодор прочитал: «Я так устала от этой зимы. Скучаю по теплу. Скорее бы май, чтобы пойти в парк и бегать босиком по траве». В этот момент в его голове вновь сгенерировалась глупая идея.       Всё проходило в строжайшем секрете для Гермионы. Тео откладывал встречу, которая должна была состояться в тот же день, придумывал нелепейшие отмазки, но каждый раз снова и снова уворачивался от её подозрений. Грейнджер же вообще не понимала, что происходит, переживала, накручивала себя, думая даже об измене, о чём раньше подозревать не позволяла уверенность в Нотте. Она забрасывала его сообщениями, пытаясь выведать ответ на вопрос о том, почему он её избегает. Предлагала приехать к нему, но получала отказ, а нарушить личное пространство своего парня не решалась — одно из табу их отношений. «Нет» всегда значит нет.       Утром двадцать пятого февраля Гермиона получила сообщение:       «Я заеду за тобой сегодня после занятий, прошу, ни о чём не спрашивай».       Весь учебный день, будучи как на иголках, девушка совершенно не могла сконцентрироваться на материале, который было необходимо усвоить как минимум для того, чтобы написать тест. Она проклинала секреты, неведение, но в сторону самого Нотта проклятиями не сыпала — сначала хотела узнать причину такого поведения. Когда он, как и обещал, приехал за ней, подробностей Грейнджер так и не выяснила. На все её вопросы художник-адвокат молчал, глупо улыбаясь и умоляя подождать ещё немного. В итоге она сдалась, упрямо дожидаясь объяснений.       Девушка вошла в квартиру первая и ужаснулась: коридор был завален мебелью, причём она была вынесена из гостиной, — Гермиона отлично помнила белый диван, на котором пара иногда засыпала во время просмотра какого-то полуночного ток-шоу. На её испуганное выражение лица парень отреагировал смешком и просьбой разуться. Ошарашенная таким поведением Нотта, которое доводило её до белого каления, Гермиона скинула сапоги.       — И носки тоже нужно снять.       Неловко переступив с ноги на ногу и быстро разувшись, он сел перед ней на корточки и посмотрел снизу вверх, ожидая, когда Грейнджер поднимет ногу и позволит ему снять с неё носки.       — Какого черта, Тео? — в который раз спросила она, но сопротивляться не стала, позволив Нотту позаботиться о ней.       — Я уже говорила, что терпеть не могу неведение. Лучше сразу сказать обо всём, даже если происходит что-то странное и страшное, чем скрывать до последнего, — её тонкие, ещё холодные после февральского мороза пальцы коснулись тёмных кудрей молодого человека.       — Ничего странного и страшного, — старательно заверял он. — Тебе нужно научиться доверять мне чуточку больше.       Улыбка парня казалась вымученной — он устал от расспросов, которыми Грейнджер заваливала его, хотя и просил не допытываться.       — Я тебе доверяю, но я не понимаю, что происходит, — она опустилась на колени, оказавшись практически на одном уровне с ним. — Представь, что я буду избегать тебя несколько дней, не говоря причины, отказываться от встреч, а потом приведу тебя в свою квартиру, где все выглядит так, будто меня выселяют, — Гермиона резко замолчала, прокручивая в голове собственную фразу. — Тебя выселяют?       Теодор вздохнул и покачал головой. Для его мечтательной натуры Гермиона была противовесом: чрезмерно логичная и рациональная, не поддающаяся эмоциям, по крайней мере на виду у других, и до ужаса переживающая о бытовом, но только не о душевном.       — Милая, — он положил ладонь ей на щёку, привлекая внимание девушки и приковывая её взгляд к своим глазам, — поверь мне. Если бы случилось что-то такое серьёзное, как переезд, ты бы узнала об этом первой. Если бы случилось что-то страшное, ты бы знала об этом на секунду раньше, чем это бы произошло. Я лишь хотел сделать тебе небольшой подарок.       — Подарок? — она нахмурилась. — У нас какой-то праздник?       — Разве нужен повод, чтобы подарить что-то любимой женщине? — он рассмеялся, коснулся виска девушки губами и помог подняться, вставая следом.       Он обошел её со спины и нежно прикрыл глаза руками. Гермиона ненавидела сюрпризы, потому что каждый из них так или иначе заканчивался плохо, не давая ей того счастья, которое обещано самим словом «сюрприз». Но в этот раз все было иначе… Она шла по ламинату в квартире её парня и вдруг ступила… в траву. В траву!       Тео убрал ладони, позволяя Грейнджер увидеть всё, что он так тщательно готовил и скрывал все эти дни. Это было впервые, когда его девушка позволила себе заплакать у него на глазах, до этого она лила слёзы лишь в день их первой личной встречи, да и те он только слышал.       — Почему ты плачешь? — чувствуя себя виноватым, спросил Нотт, вытирая солёные дорожки с порозовевшей кожи девичьих щёк.       — От счастья… Ты зачем… — она развела руками в стороны, указывая на наполнение некогда минималистично обставленной гостиной, — всё вот это?..       Удивляться было чему: стены разрисованы разного размера бабочками, в комнате пахло майскими цветами, а весь пол был в траве. В живом, чёрт бы его побрал, газоне, любовно расстеленном по полу квартиры. В окнах вместо февральской серости Лондона было хоть и нарисованное, но по-настоящему весеннее солнце, а на фоне, что она только-только заметила, пели птицы.       — Тебе не нравится мой подарок? — обнимая Гермиону, спросил он, нежно поглаживая хрупкие подрагивающие плечи.       — Ты шутишь? Это лучшее, что мне когда-то дарили! Но как? И зачем? — не унималась девушка, бормоча вопросы куда-то в грудь Теодору.       — Ты написала, что устала от зимы, что хочешь май. Хочешь погулять босиком по траве. Я устроил тебе такую весну, на которую был способен, — улыбка, осветившая лицо художника, не сходила. Он смотрел на плачущую от счастья любимую девушку и сам был счастлив.       Лёжа на траве, обнимая её и целуя, Теодор думал о том, как сильно любит Гермиону. Отвечая на каждый поцелуй, она лежала сверху и то пропускала сквозь пальцы травинки, то кудри Тео. Грейнджер думала о том, что никогда и никому не отдаст Нотта. Это был самый лучший вечер в жизни, самый счастливый день и самая большая и искренняя любовь.