Отчуждённость

      Лука смотрел на свой дневник бессмысленным взглядом. Он точно собирался... Или хотел... Что-то написать. Его собственные мысли, вопреки его желанию, выступали против. Они не хотели структурироваться, превратиться в податливый материал, быть обузданными. Они летали в голове. Но Лука собирался что-то написать. Уже полчаса собирался.       Он глубоко вздохнул и какое-то время не выдыхал. Единственное, куда стремились мысли — в прошлое.       Лука смутно начал вспоминать события недавних дней. Гелиос, решив, что в Мэне холодновато, захотел попасть на Олимп. Вдруг у всех в сознании всплыло, что надо бы сообщить титану, что, так-то, что Олимп, что общество богов, что огонь западной цивилизации сейчас совсем, совсем не в Греции.       Гелиос, услышав эту новость, подумал, что они шутят. — Пхах, мне всегда нравилось ваше чувство юмора, полубоги, — снисходительно хохотнул он. — У меня, кстати, тоже есть анекдот. Хотя, нет, это просто история. Смотрите, я однажды поспорил с... — Гелиос, — обратился Перси к нему со всей серьезностью, несвойственной ему. И добавил, — сэр, мы не... — Кто? — выпучил глаза титан. — Не важно. Мы не шутим. Оглянитесь вокруг, — Перси обвел деревья вокруг себя взмахом руки, — это далеко не тот пейзаж, какой должен быть в Греции.       Гелиос осмотрел всё вокруг себя. Всё действительно было не так, как в Элладе. — Пожалуй, что так, парень, — задумался он. — Но я точно помню, что заснул в Греции, — и после того, как он сказал эти слова, то напряг лицо, будто силился что-то вспомнить.       А Лука, тем временем, всё ещё сжимал в руке медальон до побеления и еле что-то бормотал. Аннабет, доверив объяснения друзьям, присела на одно колено. — Люк, — трезвым твёрдым голосом обратилась дочь Афины к другу. Тот, не отозвавшись, поднял на неё глаза. Они перестали бегать туда-сюда и уставились на её лицо.       Аннабет положила руку ему на плечо и сказала всё тем же голосом: — Люк, я не знаю, что тут произошло, но Нико ушёл. И тебе от этого плохо. Но мы разберёмся с этим потом. А сейчас ты нужен им, — она кивнула на друзей, — и мне. Потому что ты капитан этого судна.       Бледные губы Луки распахнулись, и он выговорил: — Но... Нико... — Мы разберёмся с этим потом, — твёрдо повторила Аннабет, сжав его плечо.       Люк был в замешательстве ещё мгновение. Он закрыл лицо руками и глубоко вздохнул. Когда он выдохнул и убрал руки, то выглядел таким, каким его привыкли видеть — тем, кто вёл товарищей вперёд. Потому что того, рядом с кем он мог быть собой, сейчас рядом не было.       Он встал на ноги. Медальон он сунул в карман, но не вынул руки из него, опасаясь, что тот исчезнет. И он обратился к Гелиосу так же, как обращался к кому-то всегда. — Пока ты спал, мир изменился. Сильно. Намного сильнее, чем ты думаешь.       Гелиос опешил от такого заявления. — Где я? — спросил он. Лука ответил ему: — Очень хороший вопрос, Гелиос. Ты сейчас там, куда перекочевала часть драконов Эллады в древности. Но вопрос "где" ты не важен. "Когда" ты?       Глаза титана солнца округлились. — Что ты несёшь?       Лука посмотрел на друзей. Они отвели глаза. То ли от того, что взгляд его был тяжёлым, то ли от того, что не хотели смущать его знанием того факта, каким он был минуту назад.       Кастеллан, задумавшись, решился. — Полагаю, на нас больше нет никаких... Завес. В таком случае, скоро нас уже должны...       В небе грянул гром, вспыхнула молния. Всё озарил мощный свет, и полукровкам пришлось закрыть глаза.       Когда они открыли глаза, то оказались совсем не в штате Мэн. Они оказались в тронном зале горы Олимп. Снова. Так всё и начиналось.       Перед ними вновь восседали боги на своих тронах, но было в их лицах что-то... Впрочем, тут же были и куда более неожиданные гости.       Пайпер и Джейсон сидели на обычной скамье напротив богов на их тронах. Когда члены Поиска появились в тронном зале, они вскочили с мест. — Ребята? — позвала радостно Пайпер. Но её возглас простоял в воздухе не долго. Она заметила Гелиоса, всего отливавшего солнечным светом, Лео, у которого по виску и лбу стекали струи крови, заглянула в глаза Луки и быстро отвела взгляд, что, кстати, сделал и Джейсон. С вящим ужасом Лука осознал, что его глаза могут быть покрасневшими. Пусть-ка они пока будут жёлтыми.       Кроме Джейсона и Пайпер, были здесь и ещё кое-кто. При их виде, сердца сковало волнение за своё... Что такое будущее?       Мойры стояли в углу, перешептываясь друг с другом, мотая головами и вздыхая. Голос Зевса, не такой уверенный, как в тот раз, много недель назад, в марте, обратился к полубогам: — Вы вернулись. Хорошо. Мы хотим узнать, что произошло. Расскажите нам... Гелиос?!       Зевс, полными шока глазами, зарился на титана солнца. Так смотрели и все остальные на смутившегося Гелиоса. — Салют, — всё же выговорил он, махнув рукой богам, после чего искоса взглянул на Луку. — Этот парень нёс какую-то дичь о том, что мы перекочевали и мир изменился. Гермес, я так понимаю, твой сын? — и он расхохотался.       Но его смех никто не поддержал. Афина, Гефест, Гермес, Артемида, Афродита — все боги с широко раскрытыми глазами и не моргая, вперились в него. — Ты же мёртв, — прошептала Артемида хихикающему Гелиосу.       Вот тут ему стало уже не до смеха. Он быстро обвёл всех присутствующих глазами — его взгляд заострился на мойрах — и пытался найти симптом того, что они сейчас дружно крикнут "Шутка!". Но ничего такого не произошло. — Вот это уже не смешно, — ответил он нервно. — Давайте-ка не будем желать мне смерти, и вы все... — Ты умер, Гелиос, — перебила его Афина.       Лука вспоминал, что было дальше. Гелиос, услышав такую новость, чуть с ног не свалился. А когда на его вопрос о том, где его сестра Селена, ответили, что и её давно нет, то он разразился воплями. — Что за чертовщина?! Я... Я... Я же заснул ненадолго! — Заснул? — переспросил Арес. Гелиос закивал. — Я был на Родоссе. Небо потемнело, люди что-то кричали, и... — он нахмурился в попытках вспомнить, что было дальше. — Я просто решил, что хочу заснуть.       Зевс переглянулся с другими богами, а потом глянул на мойр. Те молчали и смотрели на разворачивающуюся картину. — А потом просыпаюсь, и вижу их, — он тыкнул пальцем в полубогов.       Члены Семёрки взглотнули. Но Лука сейчас ни на кого внимания не обращал. Его мысли занимало совсем другое. Совсем другой человек. — Где Некромант? — спросила у всех и у никого Артемида.       Ее вопрос окатил Луку холодной водой. Да, отличный вопрос. — Некромант? — переспросили боги.       И ответ последовал, откуда раньше было молчание: — Некромант, — подтвердила одна мойра. — Повелитель теней, — добавила другая. — Король другого мира, — сказала последняя. И все они вместе подвели свой итог: — Ошибка.       Шестерёнки в голове Лео безумно быстро заработали. Ошибка? Ошибка? Что там Нико говорил об ошибке, ещё в Лагере, до Поиска?       А мойры потребовали: — Расскажите нам всë.       Полубогам другого и не оставалось. Они рассказали о том, что случилось. Начала рассказ Аннабет, но каждый другой подхватывал и продолжал вместо неё, дополняя подругу. В том числе и Пайпер с Джейсоном. Как оказалось, они оказались тут совсем недавно, не сильно раньше своих друзей. Все, кроме Луки. Блондин чувствовал на себе многочисленные тяжелые взгляды, понимал, что не должен молчать, но каждый раз, когда речь в пересказе их деяний заходила о Нико, он снова видел, как Нико медленно отходит назад, не прерывая с ним зрительного контакта, будто и сам хочет что-то ему сказать, ответить на крики Луки и мольбы не оставлять его.       Люк покрепче сжал в кармане медальон, подаренный Нико больше года назад. Брюнет его правда не снимал? С того самого вечера, как Лука его подарил?       Лука поднял глаза на своё окружение. Его друзья дошли до того момента, когда встретились с охотницами Артемиды и самой богиней. Тут боги их и прервали, все вместе метнув взгляды на Артемиду. Та сглотнула и зарделась, но постаралась выглядеть увереннее. — Это правда, дочь моя? — обратился к выродку Леты царь Олимпа. — Да, отец. Так и было. Но мне пришлось пообещать Некроманту, что я не расскажу о нашей встрече ни одному из богов. Я не могла нарушить обещание.       Сестра Аполлона как будто снова почувствовала, что вместе с братом проводит время в ссылке во время войны с Геей. Далеко не лучшее из ощущений, но жаловаться было бы излишним.       Зевс смерял её взглядом ещё какое-то время, но после выдохнул. — Продолжайте.       Речь пошла про то, как столкнулись с врагом во второй раз, как полубоги оказались под контролем своего врага, как Нико пришлось усмирять их и в порыве перенести аж в самую Аризону. Мойры нервно переглядывались между собой.       А когда Пайпер поведала о том, как он смог излечить души полукровок от прикосновения врага, то они вмешались. — Это неправильно. — Почему он это сделал? — Как он это сделал? — спросили мойры разом.       Определённого ответа не последовало. Девушки-полубогини сумбурно попытались описать происходившее с Перси, Джейсоном, Лео и Фрэнком. Но никого это не удовлетворило, поэтому полукровки поспешили продолжить.       С каждой минутой опасения и удивление олимпийцев росло. Когда они услышали то, что сделала тень Нико, вырвавшись из-под его контроля, то, что сам Нико сделал с Атласом и Кампе и всё остальное, только тогда они осознали свою ошибку — послать, на первый взгляд, мало чем примечательного полукровку на Поиск вместе с остальными. Зевс негодовал, что не мог найти их с неба из-за завесы, насланной Нико на своих товарищей. Мойры тихонько перешептывались.       Всё это время Лука продолжал молчать. Он всё также сжимал медальон в руках. Это было единственное напоминание о Нико, которое у него было. Гелиос расселся на обычной скамейке рядом с другими полубогами, обессилев после услышанного от членов Поиска.       Но вот они дошли до самого конца. Перси сказал: — Мы уже теряли надежду на победу, когда перед нами материализовалась тень Нико и пришла на помощь. Но прошло несколько минут и... — Какая-то ударная волна ужасной силы вжарила по нам. Мы все потеряли сознание, — заключила Аннабет.       Не все. Лука почувствовал, что непроизвольно качается взад-вперёд. Олимпийцы, мойры — да даже его товарищи по глупости — взглянули на него. — И что было потом? — вкрадчиво задала вопрос Афина.       Лука почувствовал тошноту, подступающую к горлу. Из-за того, что ему нужно было сказать каких-то два слова. Но... Если он озвучит их вслух... То произошедшее станет неизбежным, реальным во всех смыслах. Надежда — его последняя надежда — будет убита им же, его же устами. Он думал, что если не скажет этого, то тогда что-то изменится. Может, Нико появится перед ним из ниоткуда, объяснит, почему он сделал это, сожмет его руки в своих, не позволит пасть духом. Может, он хотя бы пошлёт весточку в его мыслях. Может. Но суровая правда была совсем в другом. Истина произошедшего была в том, что... — Нико ушёл.       И он как будто снова окунулся в тот миг, когда Нико делает шаг назад, в тень, и исчезает на его глазах. А крик Луки всё ещё разносится по равнодушному пространству и сквозь безразличное время.       Больше он не сказал ничего.       Дальше всё было туманно. Лука помнил, как, пошатываясь, вместе с полукровками вышел из тронного зала Олимпа, не оборачиваясь на мойр и богов. Он смутно вспомнил, как взволновался, зайдя в лифт. В воспоминаниях всплыло, как Нико остался в прошлый раз снаружи с Гермесом. Тогда его отец взял с него обещание, что с Лукой всё будет в порядке. Но с Лукой всё не было в порядке. Нико сделал ему больнее, чем вся его жизнь прежде. Он его сломал. Он убил надежду.              Последующие дни для Луки пролетали, не касаясь его. Полукровки в Лагере, видя их — потрепанных, уставших, сомневающихся, — перешёптывались. Этот Поиск отличался от всех предыдущих, как и угадала Аннабет. Но... Чем? О, вскоре им предстояло это узнать.       Кажется, через день прибыли Талия с Алебастром. Не будем вновь вдаваться в произошедшее между ними. Лишь скажу, что Талия, увидев, что Лука, узнав о её возвращении, всё равно пялится в одну точку и сжимает руку в кармане с чем-то, вежливо попросила Аннабет рассказать, что именно с ним случилось.       Алебастр надолго не задержался. Да что уж там, он ограничил своё присутствие в Лагере тем, что показал средний палец попытавшимся познакомиться с ним. Когда же он узнал, в каком положении находится Лука, то сказал, что "генерал скоро придёт в себя", после чего покинул границы Лагеря. Правда, он сказал Хейзел, что побудет пока в Нью-Йорке, на всякий случай.       Рейна тоже была в Лагере, насколько вы помните. Она была одной из немногих, к кому Нико питал какое-то своё уважение. Она попыталась завести диалог с Лукой. — Я слышала, что ты вернулся из Поиска...       Но Люк в тот день прошёл мимо. Его рука всё также покоилась в кармане. Она сжимала единственное напоминание о Нико. Ведь... Ха-ха-ха, так?       Лука закрыл глаза руками, отложив в сторону дневник. Убрав руки от глаз, он обвёл жалким взглядом комнату. Это был тот самый, на скорую руку построенный из-под земли, домишко из чёрного камня. Нико соорудил его, когда... Когда был ещё тут. Он сидел на той кровати, на которой однажды, совсем давно, беззаботно положил голову на колени своего воскресителя. От этого сердце забилось чаще, и на глазах решили навернуться солёные капли.       В дверь раздался стук, и вошла... Талия. По какой-то причине, на её лица была улыбка. Я мог бы написать, что она была подернутой, натянутой, знакомой, далёкой... Но она была доброй.       Люк поднял на неё уставший взгляд. Улыбка на лице дочери Зевса отчего-то задела его, но не сильно. А она, между тем, села рядом с ним. Лука и на это никак не отреагировал.       Талия не обижалась. Нет, это было бы слишком глупо с её стороны. Вместо этого, она спросила: — Лука, ты уже день отсюда не выходишь. Почему?       Кастеллану не хватило духа ответить. Талия понимающе кивнула. — Понимаю. Но так не может продолжаться вечно, Люк.       Лука как-то странно двинул головой: не то кивок, не то моток в стороны. Талия неслышно вздохнула. — Лука, — её рука мягко и нежно докоснулась до её лица. — Скажи мне. Что Нико сделал?       Кажется, имя брюнета уже успело стать триггером предсказуемой реакции. Лука дёрнулся. Но на этот раз ответ последовал. — Он меня бросил. Талия, он говорил мне, что не бросит, как мой отец, как все олимпийцы. Но он меня бросил. Он оставил меня одного.       Лука заткнулся. Он сглотнул. Эти слова отняли у него силы.       Талия обняла его за плечи. Смотря ему прямо в лицо, она прошептала на ухо: — Я знаю, как это больно. Но, Лука... На этом всё не кончается. Жизнь не кончается. У тебя есть друзья. У тебя есть я.       Люк неторопливо помотал головой. Талия не поняла этого жеста. — Лука?... — Когда я убивал себя своим самобичеванием, он спас меня от вечного забытия. Когда я был слишком слаб, чтобы даже ходить, он был моей опорой. Когда боль из прошлого пронизывала всё моё тело, он был моим обезболивающим. Когда настал момент простить себя и идти дальше, он направил меня всем своим существом, своими словами и действиями.       У Луки перехватило дыхание, но он договорил: — Он всегда был рядом. Он всегда был со мной. Но он ушёл.       Его голова стукнулась о стену позади. Сердце ныло от боли. Но Талия, выслушав Кастеллана, кивнула себе и встала. — Я просто хочу сказать, что не всё кончено. Лука, у тебя всё ещё что-то есть. Мы.       И она, снова по-доброму улыбнувшись, направилась наружу. Лука проследил за ней долгим взглядом. Когда дверь затворилась, он посмотрел на свой дневник. Его рука потянулась к нему, и он раскрыл ту страницу, на которой хотел кое-что написать. И решился начать.       Полубоги в Лагере заметили, что не один Лука сильно изменился за время Поиска. Перси тоже. По какой-то неведомой им, но очевидной для тех, кто был очевидцем этих событий, причине, Джексон был тих и явно невесел.       Он сидел, рассматривая в своих руках Анаклузмос. Меч такой старый, если верить Зое Ночной Тени... Перси себя чувствовал таким же. Поиск был начат с где-то месяц назад, но казалось, что прошла целая жизнь.       Сын Посейдона окинул взглядом дальние поля клубники. Подумать только — больше года назад Нико пришёл туда, подвергнув смерти урожай. С того времени изменились и он, Нико, и Перси. Он больше не считал себя героем. Что уж там, он больше никого героем не считал. И всё из-за того, что Нико был прав. Герои — это те, кто стоит на постаментах из костей забытых. Нет никаких героев. Мир далеко не белый. Свет точно не добрый.       Аннабет направлялась к своему парню. Она знала, что с ним происходит. Девушка села на землю рядом с Перси и опустила голову ему на плечо. Её шёпот был слышен у самых ушей. — Талия, кажется, с Лукой поговорила.       Перси кивнул и ответил: — Надеюсь, он придёт в себя.       Аннабет прищурилась. — А ты?       Непривычный для него серьёзный вздох. И он сказал: — Мне нужно ещё многое сделать. Исправить, если получится то, что я сделал неверно. И в первую очередь — начать с того, что среди нас нет героев.       Чадо Афины слабо улыбнулось. — От кого от кого, но от тебя такое услышать я не ожидала. — Мы все меняемся, — без энтузиазма озвучил мысль Перси. — Я тоже. Нико поменялся больше всех. — Я знаю, рыбьи мозги, — и Аннабет потянулась за поцелуем. Она его получила. — Давай уже, — потерла висок Калипсо.       Лео оторвался от размышлений и уставился на неё вопрошающим взглядом. — Что? — невинно спросил латинос.       Калипсо притворно покачала головой. Мальчики, в особенности полубоги, такие несообразительные в некоторых вопросах. — Лео, я тебя отлично знаю. Когда у тебя такое лицо, — титанида спародировала выражение лица Лео секунд десять назад: вдумчивое, серьёзное, со складками на лбу, — то это значит, что ты о чём-то думаешь. И пальцы у тебя отбарабанивают "Я тебя люблю" на Морзе.       Вальдес уже давно понял, что Калипсо хорошо выучила его манеры поведения. Вместо того, чтобы удивиться или отнекиваться, он хорошенько подумал и ответил. — Калипсо, я размышляю. — И о чем именно? — Знаешь... Перед самым концом Поиска, за день до конца Поиска, ночью, я решил постоять на дозоре с Нико. На самую крохотную долю мгновения мне показалось, что где-то вспыхнуло пламя.       Лео помолчал, прежде чем продолжить. — Я не придал этому значения. Попытался узнать у Нико хоть о чём-то, но он ответил, что есть вещи, которые мне будут неясны.       Калипсо медленно кивнула. К чему вёл Лео? — Но затем, когда мы в третий раз встретились с врагом, то в момент, когда одерживали победу, я снова ощутил жар. Но жар такой силы был просто... За гранью моего восприятия, Калипсо. — Жар? Где?       Лео пожевал воздух. Он уже открыл рот, чтобы ответить, но...       Рука Луки бежала по странице. Надписи вырисовывались сами собой. На них ушло около трёх-пяти минут.       Кастеллан поднял их перед собой. И дрожащими глазами решил перечитать. Казалось, он не мог написать такое. Но это был он.       «Жизни переплетаются, когда любишь кого-то. Вы делите счастье, которое создали вместе. Вы обретаете единый разум, полный радости и смеха, мыслей о великом и не очень. Всё, что вы делаете, откладывается в общем месте.       И когда твоя вторая половина умирает... Единый разум вашей жизни... Ты начинаешь влачить его в одиночку. То чувство гнетущего и неподъемного груза... Внезапной единоличной ответственности за воспоминания о вашей совместной жизни...       ...И есть горе. Отчаяние. Это жизнь того, кто пережил утрату.       Со временем, воспоминания блекнут. И так как рядом нет того, кто помог бы тебе их хранить, то ты в первую очередь задаешься вопросом: а реальны ли они?       Ты начинаешь себя ненавидеть за то, что с каждым днём боль стремится утихнуть. Потому что боль — единственное, что ты делил со своей половиной.       Ране становится тяжелее затянуться. Каждый день просыпаясь и осознавая свое одиночество, ты сдираешь с неё больную коросту. В конечном счёте, ты двигаешься вперёд. Делишь свой разум с кем-то ещё. Потому что мы так устроены. Мы — социальные создания. Мы... Нам лучше с кем-то.       Но когда умерший человек ещё где-то там... Когда он покинул тебя, а не мир... В этом случае, рана затягивается медленнее всего. Потому что ты не только одинок... А ещё и брошен».       Пустым взором, Лука уставился на написанное.       Брошен. Брошен. Брошен. Одинок. Нико делает шаг назад. Его взгляд упёрся ему в лицо. Он говорит последние слова... «Я тебе больше не нужен».       Лука запустил дневник в стену. Он схватил себя за волосы и упал лицом в подушку, чтобы та заглушила его крик.       Почему?! Почему он это сделал?! Почему он его покинул?! Где ему искать ответы?!       Ратон летел по ночному воздуху. На его спине покоились полубоги. Только двое из них не спали.       Лука донимал Нико вопросами. — Ты сказал, что у тебя нет души. Пожалуйста, скажи, что соврал.       Ди Анджело оторвался от созерцания сияния проклятых звёзд. И не только их. — Не в том состоянии и понимании, как у других. Не как у тебя. — В каком смысле? Нельзя же... — Я никогда не лгал, Лука. То, что осталось от души, душой не назовешь. — Но почему? — не думал униматься блондин; он даже подвинулся поближе к своему воскресителю. Но тот поглядел на него очень странно. А затем произнёс то, что часто говорил раньше. И лучше бы вам это запомнить. — У тебя уже есть ответ, Лукас.       Кастеллан со скептицизмом взглянул ему в глаза, убеждаясь, что тот не лжёт. Он не лгал.       Лука поднял лицо с подушки, поверхность которой успела слегка намокнуть. Его взгляд вновь устремился к дневнику.       Тот лежал на холодном каменном полу, раскрытый на каких-то страницах, исписанных аккуратным почерком. Но даже отсюда Лука мог узнать свой почерк. Но это был не его.       Люк нахмурился. Он вспрыгнул на ноги и оказался у дневника. Наклонившись и подняв его на руки, он принялся бежать по надписям. Это действительно был не его почерк. И с каждой прочитанной страницей, которую написал не он, дыхание Луки учащалось, как и его сердцебиение. С каждым новом словом, с последующим описанием, что-то внутри него билось о стены.       Полукровки — Перси, Аннабет, Лео, Хейзел, Фрэнк, Джейсон и Пайпер — забежали в чёрный каменный дом на опушке леса. — Лука! Мы услышали, как ты...       Люк трясся, сидя в самом углу комнаты. Взгляд безумца был устремлён на собственный дневник. — Люк? — друзья обступили его, не зная, как ему помочь. Единственное, что они от него услышали, был шёпот. — Нико... Нико...       Они переглянулись между собой. — Где Нико? — как у ребёнка спросила Хейзел. На её удивление, ответ последовал.       Сын Гермеса показал на свой дневник трясущимся пальцем. Лео поднял его с пола. Секунду его взгляд был спокоен, а затем... — Ребят. Мне кажется, или я схожу с ума?       Лео снова подступил к друзьям, чтобы показать написанное на страницах дневника Луки. Полукровки разом уставились в записи. Это точно был не почерк Луки, нет. И с каждым новым прочитанным словом, они всё больше понимали, почему Лука сейчас тяжело и учащенно дышит, держится за голову и повторяет одно-единственное имя. А записи, тем временем, гласили...       «Лукас, если сейчас ты это читаешь, то... Что-то определённо случилось. Я не знаю, что именно, но для этого случая я это и пишу. Но давай по порядку...       Я пишу это вечером дня, когда мы отправляемся в Поиск. У меня есть лишь смутные догадки насчёт того, что и кто встретится нам по пути. Скажу лишь, что это точно будет не просто. Будущее покажет. Вряд ли мы не сможем справиться с грядущим, но на тот случай, если я окажусь неправ, тут ты найдешь ответы на те вопросы, которые терзали тебя так долго.       Удивлён, что не видел эти записи раньше, хоть и множество раз делал собственные ранее? Я использовал магию в своём распоряжении, чтобы в нужный момент сделать их видимыми для тебя. Может, это будет ответом на первый твой вопрос, но не важнейший.       В этом виноваты те полубоги, которых мне пришлось привести к нам ещё в прошлом месяце. Тогда-то ты и узнал, куда ведут все дороги моей истории. Ты понял, что нечто... Или Ничто, меня изменившее, находится в Тартаре. Ты всегда был проницательным, Лука. Порою слишком. Но мне это в тебе нравится.       Ты хочешь узнать, что произошло с тем Нико, который некогда вызволил тебя из Аида, помог стать живым и всегда скрывал? Ты жаждешь увидеть отправную точку моего существа? Я расскажу тебе. И... Нет. Всё началось не в Тартаре.       Я помню всё. В этом и заключается проблема. Я отчётливо помню тот день, когда меня не стало. И этот же день был днём, когда я явил себя Свету. Ещё до того, как его лучи меня достигли, я оказался мёртв. Врачи констатировали смерть ещё в утробе моей матери. Аид ничего не мог поделать. Мария плакала, не готовая смириться со смертью новорождённого. Акушеры стояли в стороне, чтобы не мешать родительскому горю.       Но откуда я это знаю? Разве может уже умерший слышать то, что говорят живые? Где тут... Связь? Лукас, всё просто. И в то же время нет. Есть вещи, которые находятся за гранью науки и магии. За пределами добра и зла. Вне жизни и над смертью. И есть такие, как я.       Я оказался в Бездне. Моё еще несформировавшееся сознание оказалось в месте столь далёком и старом, что время обходило его стороной. И тогда, я впервые осмелился заглянуть Тьме в лицо. Глаза устремились в пустоту. А уши заполнял шёпот... Он диктовал мне будущее. Моё будущее. И вместе с тем, то, что будет с миром.       Я помню, что мне это не понравилось. Я пытался закрыть уши. Но какой от этого был смысл? Закрыты они или нет, желаешь ты того или противишься, Тьма заползает в тебя, окружает собой, заполняет твои лёгкие неотвратным. И всё так же что-то нашептывает... Этот звук... Это был звук? Нет. Звука там не было. Только тишина. Язык Великой Тьмы, что дала начало всем мелодиям.       Воля новорождённого была слишком слаба, чтобы избежать беззвучного шёпота. Он вбирал в себя знания будущего, явно не зная, что с этими знаниями делать. Такое может любого свести с ума. И Тьма, чтобы не торопить нужные ей события, старательно запихала их в самые уголки разума младенца.       Напоследок, прежде, чем отправить его обратно, Пустота подсказала ему, что такое будущее. Осознание... Пришло спустя десятилетия. А затем, всё прекратилось. Младенец оказался в родильном доме, на руках родителей. Как и дóлжно быть. Они нарекли его... Стремящимся доминировать. Это стало началом его стремления победить. Ты сотрясешься, когда узнаешь, кого.       Как тебе это знание, Лукас? Каково это осознавать, что начало пути того, кто находился рядом с тобой столько времени, оказалось таковым? Но это было только начало. Продолжай читать, если не передумал.       А время шло. Изменчиво, уклончиво, но всё также неумолимо верно. События, нашептанные мальчику, начинали сбываться. Его мать оказалась убита. Вместе с сестрой, ему стёрли воспоминания о прежней жизни. Их упрятали на другой земле, вдалеке от таившего секреты прошлого. Так шли годы.       Всё было беззаботно. Мальчик проводил время с сестрой в радости, не зная печали. Но... Время от времени, в его снах что-то опять начинало молча шептать. Этот звук... Чума... Она ударила по нему. И каждый раз он просыпался в темноте. Сестра его успокаивала. Она мягким голосом говорила, что всё будет в порядке. Он ей верил. И так раз за разом.       И вдруг, в какой-то момент они оказались далеко от беззаботного места что во времени, что в пространстве. Сестра мальчика ушла, оставив его один на один не только с внешним, но и внутренним миром.       Она умерла. Всё просто. Не знаю, где, но пытаюсь узнать, не прибегая к помощи тех, кто был соучастником её смерти. Конечно, ты знаешь, про кого я.       После её смерти мальчик бежал. Он оказался так далеко, что его бы уже никогда не нашли виновные в смерти сестры. Но во снах... Во снах, которые не думали становиться лучше, к шепоту добавилось ещё что-то. Пещера с чем то на полу. Оружие и знание. Очень хорошая комбинация, должен признать. Дар, оставленный мне неким гостем из прошлого. Мальчик осмелился взять это себе, что и помогло ему.       Но сестры больше не было. Никто уже не уверял, что всё будет хорошо. Но мальчик ещё пытался заверить себя сам.       Спустя время, мальчик оказался в Лабиринте. И, знаешь, Лукас, я тогда впервые с тобой встретился. Бродя в одиночку по веткам подземного города, я пытался не попасться тебе на глаза. М... Какое странное чувство. Ностальгия. Наркотик, от которого у меня ещё нет противоядия. Возможно, было бы проще попасться тебе на глаза, чтобы не испытывать те ужасы. Я много раз был на волоске от смерти. Даже это было лучше, чем встреча с виновником в смерти моей сестры. Тот, кого я не просто ненавижу, но не могу забыть. Конечно, ты знаешь, о ком речь.       Но... В конечном счёте, не так уж это и важно, верно, Лукас? Война с Кроносом подходила к концу. Я привёл подмогу в город богов, чтобы задержать врагов. И в какой-то момент... Ты умер. Я не понимал всеобщего ликования. Особенно после того, что я видел. Как могли они так радоваться смерти такого же, как они? Разве это не противоестественно их натуре? Не мне судить. Но всё же... Я и это запомнил. Я запомнил твой подвиг и твои мотивы. И затем же, я даровал тебе возможность стать фениксом — воспарившим из пепла. Причина этому тебе всё ещё неясна? Тебя всё ещё терзает вопрос, почему я тебя вернул? Если ты ещё не окоченел, то продолжай читать.       Итак, я обрёл тебя. У меня появилась ответственность за тебя, Лукас. Уж если я вернул тебя в мир, то только я был в ответе за все твои последующие действия. Даже будучи таким молодым и несмышленым, я отдавал себе отчёт в своих действиях и не мог пустить всё наобум.       Может, тебе казалось, что ты хорошо можешь скрывать свои мысли от меня, но это не так. Каждый раз, глядя на твоё отвлечённое лицо, всякий раз, когда ты не слышал то, что я тебе сказал секунду назад, я понимал, что ты себя коришь. Мне... Было и есть больно от того, куда стремятся твои мысли. Чувство сожаления, которым ты пропах насквозь, переходило и на меня. И, однако, я не торопился как-то отговорить тебя от этих заразных мыслей. Почему, Лукас? Потому что я слишком хорошо тебя узнал.       Я знал, что тебе нужно больше времени. Когда дело доходит до того, как ты причинил кому-то такую боль, всем нужно время для размышлений, время, чтобы преодолеть стадии принятия. Но, думаю, скоро ты и я сможем помочь тебе. Я сделаю то, что делаю всегда — направлю тебя в то русло, которое приведет тебя к прощению и осознанию. До той поры осталось совсем немного, я уверен.       Что касается того мальчика... Он не старался задерживаться с тобой подолгу. Тут скрывается злая ирония — тот, кого назвали "победителем", стремился не создавать себе ещё одну слабость. И особенно это стало заметно после... Моего возвращения из Поиска против Геи. Ты и сам помнишь ту ночь в Чикаго, когда я появился. Я видел это в твоих мыслях. Ты строил догадки, целый ворох их ежедневно проносился перед моими глазами. Но все из них были так далеки от правды, что мне хотелось, чтобы хотя бы худшая из них стала явью вместо того, что действительно происходило. Этот... Цветастый вихрь мыслей с единой точкой устремления... Воронка в водовороте... Место, куда ведут пути моей истории... Тартар.       Я слишком хорошо всё помню. Всё происходило во время собрания Сената в Новом Риме. Кто-то должен был попытаться найти Врата Смерти. И кто, как не я, мог на такое пойти? Я был неоправданно и беспричинно высокомерен. Я посчитал, что уж если я сын Аида, то мне нечего там бояться. Но правда в том, что я, в первую очередь, был не сыном Аида. Теперь вот, я никогда не признаю его своим отцом. В первую очередь я был полубогом — немногим лучше смертных. Я бы никоим образом не одержал верх. Во-вторых... Лукас, я... Ты должен понять.       К этому времени я уже вспомнил, что моя мать была убита. Бьянки тоже не стало. Я... Я был подавлен. Я думал, что потерял всё. Был одинок. Краем сознания, может быть, я понимал, к чему всё может прийти. Но и в этом случае я бы не горевал. Я бы просто умер. Может, именно эта мысль была основной. Попытаться помочь миру в последний раз, и умереть героической смертью. Как мученик. Миру я помог. Мучеником стал. Но не погиб. И прежде, чем продолжить, Лукас, я хочу, чтобы ты узнал от меня ещё одну вещь.       Я... Сожалею. Я сожалею, что поступил так глупо. И не с собой, а с тобой. Не говоря тебе ничего о том, что собираюсь сделать, я отправился в путешествие в один конец. Если бы я не вернулся, то что случилось бы с тобой? Ты бы вновь остался один. И тогда, ты бы уже гарантированно не смог простить себя и идти дальше. Ты не заслуживал такого обращения. Но ведь я писал об этом раньше. Я стремился не создать ещё одну слабость. Если бы тогда я отправился в место, где скрывал тебя, посмотрел тебе в лицо и сказал, куда и зачем ухожу... Я бы не смог. Я бы не смог уйти. И ты уж точно не пустил бы меня прочь. И это не породило бы слабость, нет. Это бы расширило её границы до колоссальных масштабов. И всё было бы по-другому. Но я этого не сделал, и я снова сожалею. Если когда-нибудь сможешь, то прости меня, Лукас. Прости, что ничего тебе не сказал, и отправился попрощаться с Богом.       Я легко и скрытно оказался в Царстве Мёртвых. Входы и выходы контролировались плохо. Оттуда до входа в Тартар было как рукой подать. Я помню, как подступил к огромной тёмной пещере — один из входов в Тартар. Мне даже не нужно было ничего делать — к пещере не приближались, потому что она засасывала в себя. Вздохнув и пожелав себе удачи, я перестал сопротивляться и шагнул навстречу воздуху.       Я падал долго. Минуты перетекли в часы. Может, прошёл день. Но в конечном счёте, я увидел, как земля приближается. Я просто надеялся, что посадка будет мягкой. И, действительно, она такой и оказалась. Я выжил, что уже было звоночком. Моё умение видеть в темноте помогало. Вряд ли бы иначе я разобрал дорогу. О, так и начался апогей моих страданий, Лукас! То, что подводило меня к этому месту годами до этого, толкнуло со всей силы в спину, чтобы ускорить процесс! Лукас, позволь мне вспомнить...              Нико шаркал глазами в поисках места, за которым можно было бы укрыться. Он свалился у каких-то скал сероватого оттенка. От них пахло чем-то явно не здоровым: смесь протухших яиц, долго ношенной и немытой одежды, и что-то из разряда собачьей шерсти. Но точно не собачьей.       Чутье Нико подсказывало, что, несмотря на запах, лучше бы скрыться за ними. Пытаясь не слишком интенсивно дышать, он припустил к ним. Далеко впереди текла река. Но странное дело: вместо воды там текло пламя. Пошаркав в памяти, Нико вспомнил, что это Флегетон — река, помогающая держаться живым, если ты недалеко от края жизни. Ди Анджело не хотел бы испытать этого на себе, поэтому отложил идею питания из реки огня на потом.       Нужно было осуществить главную задачу: найти Врата Смерти. Вот только сразу же вырисовывалась одна проблема. Нико понятия не имел, где именно сейчас он находится. Все описания Тартара меркли перед действительностью этого места. Да даже воздух тут обжигал легкие, так что дышать приходилось осторожно. Тут явно не было указаний, что и как делать. Где-то далеко от него поднимались и опускались, как от дыхания, жёлтые пузыри, прямо из земли. Нико краем уха слышал, что из таких вот пузырей возрождаются монстры.       Нико старался не паниковать. Ну и что, что тут всё кишит монстрами? Подумаешь, воздух тут обжигает. Река из огня? И не с таким сталкивались! Так думал Нико, с уверенностью вздохнув.       Через некоторое время его уверенности поубавилось. Нико, получше взглянув на протяжённость скалистой стены, за которой скрывался, и оценив, куда она движется, решил следовать по этому пути. Всякий раз, проходя мимо пузырей из земли, Нико лопал их стигийским мечом.       С каждым шагом огни Флегетона виднелись позади всё хуже и хуже, тусклее и тусклее. Скалы шли вдаль от неё, а не паралельно, что не добавляло радости Нико. Час с лишним, он двигался в этом направлении. То и дело его настигало удивление: а где же монстры? Разве не должно им тут плодиться, как кроликам? Но дареной корове в зубы не смотрят, так что Нико не жаловался, но был настороже. Как-то (вероятно, из-за того, что был сыном Аида) он чувствовал, в каком направлении находятся Врата Смерти. Но одного чувства было недостаточно. Нико то и дело отходил от скал, думая, что где-то там находятся Врата, но каждый раз заходил в тупик. В конце концов он решил, что лучше двигаться только параллельно скалам. Авось приведут к чему-то.       Они и привели. Нико заметил, как впереди к нему приближаются какие-то фигуры. Он смог разобрать только то, что у них есть крылья, как у летучих мышей. На секунду он подумал, что это могут быть фурии, но этих монстров было явно больше. От них доносился шёпот: — Вы его тоже чуете? — Д-дааа... Он ошивается тут часами... — Найдём и... Разорвём, — закончила одна.       Нико сглотнул. Кажется, его начали прижимать к стенке. Он ускорил шаг, отдаляясь от преследователей, которые его чуяли.       Кто бы не были эти крылатые существа, стоит Нико попасть им в когти — без боя не обойтись. А против всего населения Тартара он не выстоит. Может, если он достаточно быстро будет от них уходить, то этого можно будет избежать. Да и Врата Смерти должны быть найдены как можно быстрее. Но даже если он найдёт, то что дальше?       Кажется, Нико оторвался от тех, кто его преследовал. С облегчением, непримиримым для этого места, он выдохнул. — Так-так-так, — раздался чей-то голос.       Нико чуть из кожи не выпрыгнул, услышав звук недалеко от него. Черт... Кажется, он задумался и не заметил, как оказался в окружении монстров. Они подступали с разных сторон. Самые разные их масти: группки неуклюжих циклопов, скопления порхающих над ними злых духов, сварливые эмпусы, на которых то и дело кричали грифоны, землерожденные с шестью руками, немногочисленные лестригоны... Нико сглотнул. Они его видели, и приближались прямо к нему.       За ним раздались торопливые шаги. Нико рискнул обернуться — и увидел, что это были те же крылатые твари, которых он видел раньше. Его и сзади догнали. Ну что за день.       Нико сглотнул. Перебирая в голове всевозможные варианты действий, он пришёл к выводу: сбежать не удастся, он окружён. Может, удалось бы перелезть скалы, но ему на это будет нужно время, да и крылатых тварей тут заметное количество. Что ему оставалось? — Лучше расступитесь, — предупредил Нико, выхватив меч из стигийской стали. Монстры на секунду замедлились. Но только на неё. А затем снова двинулись к нему.       Нико понял, что первыми до него доберутся крылатые твари сзади. Одна из них накинулась на него. Но тренировки Луки не прошли даром. Стоило ей оказаться на нужном расстоянии, как стигийская сталь разрезала её пополам. Но в тот же момент Нико сам ощутил, как его будто пронзили клинком. Меч чуть не выпал из руки. Держась за грудь, он выругался. — Что за фокусы? — прохрипел сын Аида. Ещё одна из этих тварей просипела в ответ: — Это не фокусы, мальчишка. Мы араи, дети Нюкты. Прежде, чем убить кого-то из нас задумайся о том, кто ещё умер от твоей руки. И ощути на себе наши проклятия!       Монстры, атакуя которых ты сам получаешь урон. Ну что за извращение такое... А между тем, монстры наступали на Нико. Он надеялся, что если не справится с ними, то хотя бы погибнет смертью храбрых.       Нико старался отбиться изо всех сил. Но на место каждого убитого монстра становились ещё двое. А в случаях, когда Нико ненароком убивал и араи, то по нему ударяли проклятия убитых монстров: ломались кости, тело чесалось (это Нико счёл оскорбительным и точно неуместным), он переставал видеть всё вокруг. Неудивительно, что всего через несколько минут у него не было сил на сопротивление.       Монстры навалились на него всей толпой. Нико упал на холодную землю. Во рту появился металлический привкус крови. По нему прилетал удар за ударом, чужие когти ранили тело, чтобы уберечься от пинков, он свернулся калачом.       Быть может, тут и наступила бы его смерть. Чьи-то жадные лапы уже намеревались растерзать его плоть и приступить к трапезе. Но что-то разом остановило всех монстров. Что бы то ни было, Нико это помогло остаться в живых.       Но по нему прилетело слишком много. Глаза закрывались, тело изнывало от боли... И он потерял сознание.       Проснулся он уже от того, что что-то впилось в его ладонь. Боль пронзила всю руку.       Монстры (и их было гораздо, гораздо больше, чем раньше) голосили, смеялись. Они явно было чем-то взбудоражены... В предвкушении какого-то действия.       Один глаз Нико заплыл. Он еле мог что-то замечать вокруг. А боль в ладони была от того, что в неё забили массивный железный гвоздь.       Нико лежал спиной на каком-то чёрном... Столбе? Наверное, это был он. А монстры вокруг него гоготали. — Кто-то проснулся, — тупо отпустил шутку один из них. По рядам чудовищ пронëсся хохот. Нико попытался встать на ноги, но у него не хватило бы сил. В любом случае, удар от одного из землерождëнных пригвоздил его обратно к столбу.       Одна из эмпус рядом с ним хохотнула. Она, глядя на Нико, лежащего на столбе, проговорила: — Удивлён, что жив? Не бойся. Это ненадолго.       Нико, услышав её голос, приподнял голову. Но не чтобы просто ответить. Он прицеливался... И через миг в неё полетела слюна с кровью. — Ещё что-то?... — выдохнул с трудом Нико, через силу улыбнувшись.       Металлическая нога ударила его по лицу, сломав нос. Разозленная эмпуса прошипела: — Сопля, тебе конец! Молись всем своим богам, чтобы твоя смерть была быстрой! — а затем зашаркала прочь.       Кто-то отвёл другую руку Нико в сторону. Не успел Нико обернуться в эту сторону, как ещё один гвоздь прибил руку намертво к столбу.       Нико закричал от боли. Что с ним хотели сделать? Почему бы просто не сожрать его, и сделать это быстро?       Ещё удар — и правую ногу Нико пронзил другой гвоздь. Едва его крик снова прозвучал, как та же участь настигла другую ногу.       Слезы брызнули из глаз. Они смешались с кровью, которая текла из сломанного носа. Монстры улюлюкали. — Да-да, плачь, полубожок! — Нам тоже было больно! — Скоро для тебя всё закончится, полукровка!       И монстры ухватились за конец столба. Хотя, это был не столб... Нико распяли. На кресте. Как некогда ещё одного человека. Были ли они похожи? Или один был противоположностью другого?              Монстры раскачивали ещё сына Аида из стороны в сторону, и каждый раз, как он качался туда-сюда, ещё неистовее орали и кричали.       А на вершине этого столба, прибитый металлом за руки и за ноги, который прошиб и то и другое насквозь, висел парень с избитым лицом. На его теле не осталось живых мест. Вся одежда была изорвана, из открытых ран текла багровая кровь. Каждый раз, когда монстры раскачивали столб, тело так и норовилось упасть, но металл, пронзивший его ладони и ступни, удерживал его, доставляя лишь ещё больше боли. Парень не мог хотя бы голову поднять, не то, чтобы пытаться выбраться отсюда. Он нёс ответ за чужие грехи.       Нико приоткрыл глаза. На него давило всё это место — пыталось удушить. Кто-то из монстров внизу крикнул: — Ещё живой?! Ха!       Руки и пятки просили закончить это. Холодный, безразличный к тем страданиям, что причиняет, металл обжигал. Но человек на столбе отказывался выказывать свою боль. Изо всех сил, Нико продолжал молчать. А монстры несли его дальше, дальше, дальше, вглубь ямы, чтобы показать ему, что такое настоящая боль и ужас...

***

      Он не знал, сколько времени прошло. В какой-то момент, он ненароком встряхнул голову. Кровь, стекающая по лицу, на секунду перестала мешать видеть картину впереди. Возможно, зря. Он увидел то, что его ожидало.       Монстры затихли. Нико с трудом мог осознать, кто стоит перед ним. Создание, находящееся здесь, было огромным и излучало чистую враждебность.       Ди Анджело заставил себя обвести взглядом представшего перед ним бога, начав с черных железных ботинок, каждый размером с гроб. Ноги скрывали черные наголенники, мощные мускулы оказались густого пурпурного цвета, прямо как земля далеко под ногами парня. Латная юбка представляла собой сплетенные между собой наподобие кольчуги тысячи почерневших и загнутых костей, удерживаемых поясом из перевитых лап монстров.       На нагруднике то появлялись, то вновь исчезали мрачные лица и морды — великанов, циклопов, горгон и дракенов — все казались сплющенными, будто пытались прорваться наружу сквозь броню.       Руки воина были обнажены — мускулистые, пурпурные и влажно поблескивающие, — а ладони были размером с ковши для экскаватора. Но наихудшее впечатление производила голова: шлем из каменных и железных фрагментов, без какой-либо формы, просто выпирающие осколки, соединенные пульсирующими швами магмы. А на месте лица была воронка, эдакая вращающаяся спираль.       И вот в этот момент бог этого места усмехнулся. — Полубожок? Здесь? Похвально. Почему он ещё не умер? — его голос был подобен горе, расколовшейся пополам. Или глухому звуку приближающейся ракеты. Он обратился к монстрам, а те от страха ступили шаг назад.       Нико понимал, что каждое слово будет приносить боль. Но не мог просто промолчать. Вися на кресте, прибитый по ногам и рукам, он ответил: — Переросток.       В Тартаре стало тихо, как никогда. А сам Тартар посмотрел Нико в лицо. — А с чего бы мне умирать в этом курорте? — без капли сарказма поинтересовался он у Тартара, сам смотря ему прямо в лицо. Ему очень хотелось отвести взгляд и зажаться в какой-нибудь угол, но он заставлял себя продолжать смотреть этому чудовищу в лицо. А затем...       Глубокий смех раздался по той долине, по которой они направлялись. Тартар смеялся злобно и чисто. Немногие монстры из вежливости и только решились посмеяться вместе с ним.       Закончив, Тартар ответив, слегка покачав головой. — Кажется, не зря я решил оставить тебя для Озера. С чего бы тебе умирать? А сам не догадался? Пацан, тут даже воздух пытается тебя убить. Тебе было бы легче самому себя прикончить, чем продолжать борьбу. Зачем ты вообще сюда явился?       Нико качнулся на столбе вправо, и те же ноги с руками завопили. Но он, сдержав отчаянный крик, смог ответить вопросом: — Где Врата? — А, вот оно что. Тебя послали сюда одного? За Вратами? Ну и не сильно же тебя там жалуют... — Я сам пришёл сюда, — перебил его Нико.       Казалось, это оказало на Тартар какое-то впечатление. Но спустя полминуты он ответил только: — Сын Аида, да? Ты либо глупец, либо... Без либо. Ты глупец, раз сам решил прийти сюда.       Тартар зыркнул на монстров. Тяжёлым голосом, он велел: — К Озеру его. Живо. Гея не отдала насчёт него приказов, и вряд ли отдаст. Так что, пусть сгорит. — Н-но... — пискнул кто-то. — У меня есть другие дела, — не слушая, перебил Тартар, и направился в противоположную сторону.       А искалеченное тело Нико продолжило свой путь на кресте. И пока они проходили долину за долиной, миновали болота, проходили сквозь леса, Нико думал только об одном. Человеке.       Лукас. Интересно, что он сейчас делает? Наверное, изнывает от одиночества и ждёт, когда Нико вернётся. Вот только он ему не сказал, что вряд ли вернётся.       Нико стоило признать. Лукас стал ему близок. Пусть они и были совсем разные на первый взгляд, но при ближайшем рассмотрении общего у них было больше. Из-за этого он постоянно и уходил из тех мест, где оставлял Луку, из-за этого подолгу с ним не задерживался. Он был очень близок к тому, чтобы стать ещё одним его слабым местом.       Нико откровенно не знал, как Люк будет справляться со всем один, без него. Теперь он осознавал, как ужасно поступил по отношению к нему. Он был нужен ему, чтобы адаптироваться к миру спустя всё, прийти в себя и идти дальше. А что сделал Нико? Решил попрощаться.       В памяти всплыло, как на его день рождения почти полгода назад они разрешили себе расслабиться и быть как простые люди. Сам удивляясь, Нико усмехнулся воспоминанию. Как бы было хорошо вернуться туда снова и ни о чем не думать...       Пейзаж изменялся. Если раньше они проходили по местностям, где было хоть что-то, то сейчас всё редело. Ни тебе каких-то странных толстых чёрных деревьев, устремляющихся вверх, ни огромных скоплений камней в отдалении от процессии, ни скалистых уплотнений по сторонам. Пока металл обжигал конечности, Нико задумался: почему это так? О каком озере шла речь? И почему монстры сейчас выглядели напуганными?       Прошло ещё полчаса. Они явно направлялись вглубь Тартара, в самый его центр. Нико едва успел подумать, сколько ещё это будет продолжаться, как вдруг дорога начала вести вниз. Монстры всё меньше и меньше разговаривали, переставали смеяться и даже перешептываться. Нико, мотая головой, чтобы смахнуть кровь из сломанного носа, рассматривал место углубление, по которому его несли на кресте. По неведомой ему причине, в сердце медленно закрадывался страх и волнение.       Углубление кончалось, становилось шире. Монстры совсем затихли. Нико рискнул подать голос. — Куда вы меня тащите? — спросил он с той дерзостью, какая имелась у него сейчас.       Всё та же эмпуса, которая сломала его нос, ответила ему: — Тебе это место точно не понравится. — Сто раз одно и то же... — пробормотал Нико. Но тут, внезапно, они наконец вышли к "Озеру".       Стоило отметить несколько вещей. Во-первых, Озеро было, наверное, полмили в диаметре. И было это, скорее, не озеро, а глубокий кратер. Может, было бы уместнее назвать его Прудом.       Во-вторых, воды в Озере не было. Сначала Нико подумал, что ему это мерещится. Но нет. Зрение не обманывало.       Там, в Озере, горел огонь. Но далеко не простой. За всю свою жизнь Нико не видел ничего... Чернее этого огня. Языки пламени, что темнее открытого космоса, танцевали в Озере. Чёрное пламя пожирало пространство над собой. Могло показаться, что пламя на микроотрезки времени замирает, а потом снова продолжает гореть.       Монстры зашептались, заговорили друг с другом, что-то обсуждая. — Зачем вы меня сюда привели? — нервно спросил Нико. Это место... Оно точно ему не нравилось.       Секунду стояла тишина. Затем, кто-то из толпы ответил: — Гея не говорила, что с тобой сделать. А Тартар велел отнести к Озеру. Ты здесь, чтобы умереть.       Каким именно образом — догадываться не приходилось. — Вы... Сжечь меня? — спросил слабым голосом Нико. Так вот что случится, как он умрёт... Или как его не станет?       И монстры заскандировали единым хором: — Сжечь! Сжечь! Сжечь!       Они понесли крест, на котором распяли Нико, к Озеру. Мысли Нико бешено затрепетали, забегали по голове. Он надеялся на менее болезненный конец, чем сожжение... Может, умереть во сне, быть убитым в схватке с монстром, или где-нибудь рядом с Лукасом...       Ох, Лукас! Что же будет с ним дальше, когда Нико не станет? Может, боги никогда его не найдут, и он сможет прожить мало-мальски спокойную жизнь? Или же его всегда будет ждать один и тот же сценарий смерти? Потому что Нико будет в этом виновен. Он бы искренне хотел, чтобы Лукас услышал ту мысль, которая вертелась в его мозгу прямо сейчас: — Прости, Лукас.       Крест с Нико на себе повис над Озером с чёрным пламенем внутри. Монстры скандировали: — Сжечь! Сжечь! Сжечь! — подобно ополумевшей толпе. Нико дрожал. Дрожь пробирала даже несмотря на то, что он был скован железными гвоздями по рукам и ногам. Он хотел бы закричать, но голос его не слушался. Осознание того, что его долгожданная смерть, то, за чем он сюда, вполне вероятно, и пришёл, вот-вот наступит... Казалось противоестественным. Почему он должен умирать?       Всё та же эмпуса снизу прокричала: — Последние слова перед тем, как умереть, полубожок?       Но в ответ Нико промолчал. Он не хотел бы доставлять монстрам внизу такого удовольствия, как его собственные последние слова. Пусть подавятся тишиной.       Крест поднялся над землёй. Нико слышал крики монстров уже как будто в отдалении от него. Чёрное пламя маячило на земле перед ним, на дне кратера-Озера. Вся его жизнь пробегала перед глазами и через воспоминания.       Он смутно слышал, как чудовища, которые и обрекали его на эту судьбу, кричали в последний раз: — Сжечь! Сжечь! Сжечь!       Нико ещё раз извинился перед Лукасом. Ему было очень, очень жаль. А потом крест опрокинули вниз. Он полетел вниз вместе с тем, кто был на нём распят.       Падая, Нико видел, как извивается пламя внизу под ним, как оно приближается. Как же ему было жаль... Перед самым соприкосновением с огнём, Нико закрыл глаза, чтобы не видеть тот огонь, в котором ему предрешено судьбой сгореть заживо... Или нет?              Неужто смерть может наступить настолько быстро? Настолько безболезненно? Разве? Разве не подразумевает под собой пламя страдания для того, кто в него летит? И разве мёртвые жмурятся? Нико был уверен, что нет. Если они мертвы. Нико рискнул открыть глаза.       Ничто. Пустота. Бездна. Тьма. Начало без времени. Место без пространства.       И её лик. Ужасный. Повергающий в страх. Безмерный. Потому что лика не было. Только Ничто. Вечная и безмерная пустота. Необъемлимая сущность, неотъемлимый фундамент, неконечная сила... Это всё лишь слова... Что значат слова для этого?       Нико забыл, как дышать. Да и нужно ли это было сейчас? Голосом, в котором отсутствовала уверенность и нотки жизни, он прошептал: — Ты?       И в этот момент голова раск... Странно. У Нико было тело? Или то была лишь его астральная проекция, часть его души, доля сознания, компонент разума? Это не важно. Его голова раскололась от воспоминания первых мгновений после его рождения.       То же место и та же тьма. И вот, спустя десятилетия, они снова встретились тут. — Это... Это была ты! — крикнул Нико. И Ничто кивнуло. Без головы.       Нико потрясëнно переваривал то, что только что узнал. А Пустота ждала. Наконец, ди Анджело произнёс: — Где я?       Но вопрос был излишним. Он находился в Нигде. Где ещё может находиться Ничто? — Что происходит? — отчаянно спросил Нико. Разве не должен он сейчас гореть?       Тьма ответила тишиной. Потому что это был язык, её язык... Их язык.       О... Конечно. Тьма вмешалась в тот момент, когда Нико должен был сгореть в странном чёрном пламени. Она забрала его из того мгновения до столкновения. — Но... Зачем?       Он уже знал ответ. Нико уже произносил его однажды. — Тьма заполняет тебя, меняет, берёт своё. Как долго ты продержишься — зависит от твоей силы воли. Но нельзя держаться вечно — она всегда берёт своё. Тьма проникает в этот мир посредством таких, как я, — пояснил Нико непонимающему ничего Лукасу.       Бездна безглазно вперилась в Нико. А он вслух догадался: — Я тебе нужен?       Да-а... Он нужен. Вот почему он сейчас не в костре на дне Озера, а здесь в Ничто. Он нужен Тьме, и нужен только чтобы его использовать. — Я ведь прав? — медленно спросил ди Анджело.       Темнота кивнула. Она не могла вмешиваться в открытую, поэтому ей просто был необходим кто-то, через кого она сможет диктовать свою волю. — Почему я? — сглотнул Нико. Пребывание в этом месте нравилось меньше с каждой секундой.       Ответ был прост. Потому что Тьма выбрала его ещё до того, как он родился. Она пометила его своим знаком, заклеймила и осквернила. Кто может подходить для неё лучше чем тот, кого не принимают, боятся и избегают? Кто, как не тот, кто является изгоем среди изгоев по факту своего рождения, ибо он — сын Аида?       Ты во мне нуждаешься. У тебя нет иного пути. Тебя не принимают, потому что ты слишком... Иной. Отчужденный от них стеной, которую не преодолеть. Живёшь не как другие, думаешь не как другие... Любишь не как другие. И они правы. Все они. Ты во мне нуждаешься. Ты не любишь Свет. Он тебе... Нам не нужен.       Почему ты? А почему не ты? Потому что легче всего завладеть теми, в чьём сердце больше ненависти, больше отчаяния, больше боли. Так просто найти общий язык тишины с теми, кто имеет предрасположенность к Тьме.       Время было выбрано не случайно. С того момента... Как Свет победил... Всё выжидалось. Я просматривала будущее, и увидел тебя и таких, как ты. Я прикоснулся до тебя, чтобы однажды ты нарушил ход судьбы. Будущее... Несправедливая предопределенность. Ты нарушил её, Нико. Поэтому мойры и хотели остановить тебя. Потому что у тебя была свобода воли. И это я даровал её тебе.       Прими меня. Дай мне проникнуть через тебя в Мир Сущий, и я уничтожу весь свет. Весь мир, который тебя боялся, избегал, остерегался и был так несправедлив.       Механизмы крутились в голове Нико. Он молча слушал слова Ничего.       Прикоснись к Бездне, и я утоплю в Темноте всё, что причинило тебе столько боли. Дай мне убить Бога. Всё вышло из меня... И всё в меня вновь и уйдёт. Я тебе нужна. Давай, Нико.       Тишина Бездны... Она будто туманила разум. Зазывала закрыть глаза на вечность.       Встреть забвение во мне, ибо я больше, чем Всё. Я — Ничего. Изначальное и неконечное. Нико, стань моим величайшим... Слугой.       Слова давали усладу разуму и телу как тёплая ванна после тяжёлого дня. Но последнее изрезало слух. Кем?       Больше ничего не будет. И это будет честно. А ты обретёшь покой, за которым явился в яму, хранящую в себе это оружие. Дай мне ру... — Нет.       Это слово остановило язык Бездны. Он сказал нет? — Я ничей не слуга, — насупился Нико. — И, если я всё правильно понял, ты хочешь использовать меня? Как какой-то сосуд или проводник для себя?       Тьма не отзывалась, поэтому Нико продолжил: — Нет, я, конечно, не люблю свет по своим причинам, но позволять всему миру погибнуть — это не мой стиль уж точно.       Ты отказываешься от Тьмы? У тебя нет такой роскоши. Она уже внутри тебя. Это не изменить. Просто прими это. — А я попробую. Мой ответ нет, — мотнул головой Нико.       Бездна молчала. И в этом молчании Нико расслышал.       Хорошо. Ты об этом пожалеешь. Но будет уже слишком поздно. Уже слишком поздно. Удачи сгореть.       И Нико понял, что отрывается от этого места, если оно, конечно, было местом.       Боль пронзила всё тело. Основательно, до каждой её клетки. Всё происходило за доли секунды. Температура пламени зашкаливала все мыслимые показатели, с которыми только встречалось человечество.       Нико успел почувствовать, что его тело — кожа, кости, внутренние органы — сгорают. И когда кровь испарялась из него, он пытался кричать, кричать без глотки, которую объяло чёрное пламя, сжирая в себе. Какая это была боль... Какое страдание! Какой дикий костёр!       А затем... Душа закричала. Крик стремительно разнëсся по всему Тартару. Душа кричала в агонии чëрного огня. В такой немыслимой температуре даже она, понятие столь отдалëнное от физического, сгорала, и сгорала заживо.       Всё было кончено. Нико сгорел. Его тело было возведено в ничто. Но за этим скрывалось ещё что-то.       Не сгорела его воля. Вопрос остался без ответа: почему он должен умирать? Почему же в этом огне он должен сгореть? Разве не сказала Тьма, что у него есть свобода воли? У него всё ещё было оружие.       Из пепла вновь начало материализоваться тело. Но стоило ему только-только обрести какую-то форму, как оно снова сгорало. И так раз за разом.       Огонь поджаривал того, кто сейчас находился в нём. Нервные окончания подвергались пыткам всякий раз, как смели появиться в теле. Пленник Тартара не успевал начать кричать, как его язык мгновенно сжигало чёрное пламя.       Этот жар... Подобно адской котловине наяву. За мельчайшие возможные доли времени он охватывал все молекулы тела, проникал сквозь кожу, вызывая невыносимую боль. Будто миллионы иголок в одно мгновение пронзали плоть. Нико чувствовал, как его ткани испаряются под воздействием этих температур, оставляя лишь углистый след.       Контроль над своим телом терялся снова, и он тем более был не способен возыметь контроль над происходящим. Огонь пожирал, оставляя только пепел и опустошение. В сознании, которое снова умирало, только одно — абсолютный ужас перед чёрным пламенем. И оно снова поглощало его целиком.       Боль становится больше, чем просто физическое ощущение. Это... Этот кошмар... Искажённое состояние бытия, когда каждая клетка кричит от агонии, все молекулы твоего тела сгорают и разбиваются на атомы, те, в свою очередь, становятся меньшим, чем та структура, а верх на страшный миг берёт одно желание — чтобы муки закончились. Но страдания продолжаются, пока не лишают всего: тела, надежды, души...       И так — не один раз. Не два. Не десять, не двадцать, не сто, не тысячу...       Нико сгорал в агонии, крича — как некогда в родильном доме! Но затем, как феникс, перерождался, потому что его воля отказывалась умирать. Его стальная сила воли, всякий раз, как клетки тела кричали, по всем логическим умозаключениям, в последний раз, отказывалась сдаваться. Нечто не давало Нико смириться. И, кажется, на десятитысячное сгорание заживо, он смог начать молиться.       Он обращался ко всем богам, и каждый раз, как тело сгорало, сбивался, но упорно продолжал, продолжал молиться. Он просил об одном — чтобы его вытащили отсюда. Он перебрал всех: Зевса и Геру, Аполлона и Артемиду с Афиной, Ареса и Афродиту, Диониса и Гермеса, Посейдона и Гефеста, Гестию и Деметру...       Мысли Нико обращались к ним, и только к ним. Он уповал на свою силу воли, что она не даст ему умереть окончательно, и так преодолевал чёрный огонь. — Умоляю... Вытащите отсюда... Прошу... Больно... Так... — сгорая и снова обретая тело, умолял он. Буква за буквой, обращаясь в прах и снова становясь чем-то материальным. Но в ответ... Пока он изо всех сил старался не умереть... Ничего.       И тогда Нико мысленно обратился к Аиду — своему отцу. Уж он-то должен был помочь ему, вытащить отсюда! Кто, как не отец, должен был помочь сыну! — Отец... Пожалуйста... — шептал Нико, пока огонь превращал его язык в прах и сжигал даже его. Он кое-как, через боль и испаряющиеся слезы, закончил свою жалкую молитву.       Но никакого чуда не случилось. Богам было всё равно, что кто-то там просит их о чём-то. У них были свои проблемы — борьба со своими римскими аналогами. И что до горящего заживо в чёрном пламени полубога?       Но не могли же они быть такими бессердечными? Неужто им могло быть настолько наплевать на боль и страдания кого-то, кто им молился?       Да. Могло. И прямо сейчас Нико это понимал. Понимал, хоть его мозг только что сгорел, наверное, в миллионный раз. Но... Почему? Разве он сделал не достаточно? Почему он должен умирать? Почему он должен смириться?       Последняя надежда иссякла. Боги отвернулись от него, стали глухи к его мольбам. Нико вдруг осознал, что то единственное, что до сих пор не позволяло ему превратиться в ничто, его воля, иссякает. Это сгорание заживо было последним. Надежда умерла.       И тогда, на её постамент взошло нечто новое. Нечто чистое, незамутнëнное и абсолютное. Недвусмысленное, холодное и смертоносное. Новое топливо для несгибаемой воли...              Знаешь ли ты, что такое высшая форма боли? Испытывал ли её когда-нибудь прежде? Ибо каждый судит о понятии боли только в той мере, в которой ему доводилось её испытать. И... Конечно нет, не испытывал.       Телу никогда ещё не было так больно, так ужасно, кошмарно плохо! Оно сгорало! Каждая молекула, все клетки на себе ощущали, что такое настоящий апогей страданий — незамутненных, чистых, ломающих всякую добрую волю... Но его воля перестала быть прежней. Всё, что раньше держало на плаву, изменилось. Теперь внутри было не множество чувств, а одно — изнывающая, но не изживающая себя... Ненависть.       В тот день закончилась последняя молитва Нико. А Нико ли?       Возможно, вы слышали про мысленный эксперимент с кораблём Тесея. Он вопрошает:       «Если все составные части объекта были заменены или изменены, остаётся ли он тем же объектом?»       Так остался ли Нико в тот день собой, если его воля извратилась, если ведущим чувством отныне была ненависть, если всё его тело сгорело такое количество раз?       И Нико, пылая отныне не только черным пламенем, но и пожирающей его точно так же ненавистью, дал слово.       Коса спрашивала Нико, который заменял Танатоса о том, что произошло в Тартаре. И всё безрезультатно. Однако, кое-что выведать она смогла.       Нико, сжав зубы, осведомил: — Но я готов сказать одно: каждый, кто причинил мне тогда боль, каждый, кто потешался надо мной в той яме — все они заплатят, все до единого.       И он поклялся, что больше никогда мир не услышит звуков боли. Больше никогда Нико не будет кого-то просить о помощи. Он никогда не обратится к кому-то, как к отцу, ибо у него его больше нет. Потому что у него было оружие, чтобы всего добиться самому, чтобы преодолеть все муки, все страдания. У него была его воля, и у него была его ненависть.       Пламя всё также охватывало его со всех сторон. Воздух, ядовитый и опасный, тоже сгорал. Его кожа всё также сгорала, волосы превращались в пепел. Каждая секунда растягивалась на часы. Он терял чувство реальности, как будто снова погружался в Бездну. Кошмары кочевали с действительностью. Чёрное, неясное и... Старое пламя проникали в глубины естества, калеча его и не оставляя на своём пути ничего. Душа не находит утешения, но оно ей и не нужно. Пусть пройдёт целая вечность, но ничего не изменится! Раз за разом, он погружался в бездонную пропасть чистейшей и отборнейшей боли. Никакое измерение Ада, никакое другое страдание не сравнилось бы с этим...       Сколько раз он сгорел? Миллиарды? Или миллиарды миллиардов? Смог ли достичь бесконечности и взять её за горло железной хваткой? Но огонь продолжает гореть, не зная милосердия, потому что он был задуман, как оружие.       Но одно-единственное чувство всё также держало его на плаву. Нико осознавал, в полной возможной мере, как же он ненавидит. Богов, монстров, полукровок... Бьянку, Аида, Перси... Эроса, Зефира, титанов... КАК ЖЕ ОН НЕНАВИДИТ СВЕТ! ДА ПУСТЬ ВСЁ ЗАХЛЕБНЕТСЯ В КРОВИ, ПУСТЬ ВСЕ СТРУКТУРЫ РЕАЛЬНОСТИ ИЗОГНУТСЯ И РАЗОРВУТСЯ ПО ШВАМ, ПУСТЬ ВЕЧНАЯ ТЕМНОТА ПОГЛОТИТ ВСЁ!!!       Ненависть намертво смешалась с чёрным пламенем. Сам Нико точно превратился в огонь. А пламя, подчиняясь его воле, его несгибаемой и ненавидящей воле, вдруг отхлынуло от него. Тело, как и столько раз до этого, восстановилось.       Он горел вечность. Вечность длилась три дня. Вечность всепоглощающей боли. Единственное, что тогда не давало Нико исчезнуть и окончательно превратиться в ничего, была ненависть. Мир — его мир — спасала не любовь, а ненависть. Это она помогала ему держаться на плаву. Целую вечность он жил ненавистью ко всему сущему. И вечности оказалось достаточно.       Нико, не издавая ни звука слабости, встал на ноги. И двинулся вперед, по дну Озера, а огонь перед ним расступался. Его воля была его лучшим оружием против всего остального мира. Питаемая теперь только ненавистью, она стала по-настоящему нерушимой. Никто до него и не осознавал, на что же способна человеческая воля, когда берёт судьбу в свои руки.       И так началась абсолютная резня. Монстры, попадавшиеся ему на пути, падали от его руки. Ни их укусы, ни их когти, ни их удары не могли сравниться в нанесении боли с тем, что он уже пережил. И поэтому он не заботился о том, что они ему наносили.       Он проделывал себе путь через толпы убитых им же чудовищ, идя по тому туннелю, по которому его и принесли к Озеру. Он ломал черепа, сворачивал шеи, откусывал уши и вырывал глаза, пока перед ним не осталось никого. Нико, бредя, шёл, не разбирая дороги. Он её и не знал. Сейчас для него главным было достигнуть самой далёкой ямы, где он сможет отдохнуть от битв и убийств. И он шёл по чутью.       За ним ясно тянулся кровавый след из монстров, которым не повезло его встретить. Но те будто предвидели опасность, и всё меньше и меньше их особей встречалось на пути Некроманта. Тот был не против этого факта.       Становилось темнее и темнее. Он давно и далеко позади себя оставил Озеро, направляясь ниже по Тартару. Ненависть всё также не давала ему пасть духом и умереть, была причиной того, что он ещё жив.       Нико увидел, что идёт по какой-то равнине без признаков жизни. Туман перед ним расстилался и густел, не давая возможности чётко увидеть, что находится дальше. В один из таких моментов, туман вдруг расступился, показывая фигуру перед Нико.       Если он не ошибался, это была женщина. Ростом чуть выше его самого. Но она вся была словно цвета ночи, и только белые глаза придавали ей отличие от простой тени. Ее одежды, точно такого же цвета, были помазаны какими-то мазками, напоминая собой спиральные рукава галактик.       Нико остановился. Женщина, стоя перед ним, сказала: — Поздравляю. Ты первый смертный, который умрет от моей руки. Даю десять секунд, чтобы ты помолился любому богу.       Молиться? О, нет. Он дал слово, что больше никогда не будет молиться кому-либо. Вместо этого, Нико ответил ей: — Секунда, чтобы уйти прочь.       Женщина захохотала. Чего-чего, а этого она точно не ожидала. — М-да уж, манер у тебя не то, чтобы много. Но мы можем это исправить.       Нико приближался к ней, чтобы убить, не придавая значения тому, кто перед ним. Но когда до неё оставалось три-четыре шага, то фигура щелкнула пальцами, и Нико остановился.       Голосом мягким, как обивка гроба, она зашептала успокаивающе: — Наверное, это больно?       Нико не мог ответить. Он почувствовал, как что-то прожигается внутри него. А женщина продолжила: — Тебе стоило помолиться кому-нибудь. Может, даже мне, Нюкте. Я богиня ночи. И ты забрёл слишком близко к моей территории.       Нико припал на одно колено. Глядя на него, Нюкта улыбнулась. — Теперь я точно уверена: это больно. Знаешь, что происходит с тобой?       Нико не отозвался. Ночь пояснила: — Я поясню. Твоё сердце превратилось в кусок гранита. Чувствуешь, что кровь больше не движется по телу?       Нико сжал кулаки. — Впрочем, это не кровь. Ты наверное уже заметил. По твоим венам течёт кислота.       И в подтверждение этих слов, Нико увидел, как из его вен, прожигая кожу, на пол начала стекать клубящаяся кислота. Он также чувствовал, как кислота ранит внутренние органы, обжигает кости и поедает нервные окончания.       Ночь смотрела на это как на любимое развлечение. Глядя на муки Нико, она спустя время смилостивилась в своей манере. — Теперь у тебя есть манеры. А сейчас... Гори, — и она щелкнула пальцами.       Нико вспыхнул огнём. Но это был простой огонь. Не тот, что на дне Озера. И в сравнении с ним это был просто... Холодный душ. — Я бы могла съязвить и попросить тебя произнести последние слова, но боюсь ты не в том состоянии, чтобы... — не успела закончить предложение Ночь.       Нико встал с колена на ноги. Его глазные яблоки устремились на Нюкту. Огонь сжёг кожу на голове, оставляя видимым череп. Из тех мест, где огня ещё не было, просачивалась застоявшаяся кислота, ибо кусок камня в груди Нико оставался куском камня. Он открыл рот, и Нюкта увидела, что язык тоже горит. По всем, по всем законам боли, жизни и смерти, Нико должен был корчиться на полу, в луже собственной кислоты. Но вместо этого он заскрипел своим голосом. — Это всё?       Он сделал к ней шаг. — Столько болтовни... И жалкая попытка сжечь меня? МЕНЯ?!       Ночь в шоке уставилась на него. — Но ты ничтожество... — Молчать!       Нико ударил её по лицу, отбросив назад, на спину. А Нико подступал к ней, подступал, хоть и горел заживо в холодном для него огне, хоть вместо крови у него была смертельная кислота, а вместо сердца — гранитный кусок. — Я горел в чёрном огне... Сгорал и восстанавливал себя чистой силой воли... И ты попыталась убить меня... Спичечным огнем?       Нико схватил Нюкту за горло. — Чтобы убить меня... Тебе нужно что-то большее... — и его руки начали душить шею богини, сдавливая её.       Может, так бы она и погибла. Но в этот момент что-то врезалось в Нико. Его откинуло назад. Когда он поднялся, то увидел, что новоприбывших было много.       Кто-то помог Нюкте подняться. Она встала за своих слуг. — Вас слишком мало, чтобы победить, — и Нико рванул к ним, чтобы атаковать.       Но он был уже слишком слаб. Он провёл в Тартаре несколько дней, почти все из которых горел заживо, восстанавливаясь и снова сгорая, превращаясь в пепел, убивая монстров голыми руками и, наконец, сейчас он оказался один против Нюкты и её детей.       Их было много. Несмотря на сопротивление Нико, на всю его ярость, они смогли его скрутить.       Нюкта, стоя позади своих детей, потирала шею. — В следующий раз мне нужно будет принять другую форму, — проворчала она. — Мне его убить? — предложил кто-то из толпы. — Нет, — помотала головой Нюкта. У неё родилась идея получше.       Нико услышал, как она шепнула что-то своим подчинённым, а те хмыкнули в ответ. Они взяли его в плотное кольцо. Глядя на них, Нико подумал, что они не смогут причинить ему больше той боли, которую он уже ощутил. А так ли это было?       Всё перед глазами завертелось, закружилось. Он проваливался в пелену чужих жизней. Голова гудела от напряжения, но Нико не придавал этому никакого значения. Перед тем, как совсем потерять связь с реальностью, он понял, что его тащат прямиком в поместье Ночи, на её собственную территорию со всеми ужасами этого места. А затем его сознание куда-то провалилось.       Гадаете, что ему пришлось лицезреть? Всё очень просто. Дети Ночи и их госпожа показали Нико... Грехи.       Ди Анджело оказался в теле мальчика где-то в забытом богами лесу. Высокая фигура занесла над ним топор. Прежде, чем Нико успел осознать всё и себя в том числе, через него прошли предсмертные чувства несчастной жертвы: страх, горечь, мольбы у Бога, вся его жизнь и печаль. А затем он со всей болью почувствовал, как топор опустился на его шею.       Нико оказался в другом теле. На этот раз он валялся на земле, в луже крови человека, в теле которого оказался, в окружении почти десятка других людей. Его пинали, и вновь он не мог оказать какого-то сопротивления. И снова он прочувствовал предсмертные чувства этого мужчины: скребущее душу сожаление, разбивающиеся надежды о будущем и лучшем, тоска по кому-то. И снова смерть накрыла его собой.       Теперь он был оставленным семьёй ребёнком в пустыне. Он умирал от обезвоживания. Когда его глаза закрывались, Нико опять пропустил через себя все чувства парнишки. Одинокий и испуганный, он ощущал, как страх полностью им овладевает. Как, как они могли оставить его одного? Так же просто, как и боги... Голод и жажда обволакивали его со всех сторон. Последнее, что он испытывает — это отчаяние и беспомощность. От попытки закричать сухое горло совсем теряет голос, и изо рта вырывается только слабый предсмертный шëпот. И смерть закрывает его глаза.       И так... Бесчисленное количество раз. Нюкта и её выродки заставили Нико прочувствовать то же, что ощущали люди, которые подвергались мучениям со стороны других людей. Они показали ему настоящую натуру грехов человечества, и Нико пропустил всё это через себя, не в силах сделать что-нибудь. Он ощутил всё, что ощущали другие — жертвы. Невинные. Те, кто погиб от чьей-то руки или во имя кого-то. От действия или бездействия. Умышленно или случайно. Те, о ком сожалеют. И те, о ком нет. Он в полной мере познал боль миллиардов тех, кто жил до него.              Дальше, Лукас, тебе всё известно. Нюкта и её выродки вручили меня, слабого, жалкого и обессиленного в руки монстров. Те посадили меня в кувшин, чтобы сдерживать, и провезли в Рим.       Теперь ты знаешь, что произошло в Тартаре, Лукас. Я... Я не знаю, как ты к этому отнесешься, когда узнаешь. Я и не думаю, что тебе придётся когда-либо читать то, что я здесь пишу. Думаю, я вообще пишу это, чтобы хотя бы листы бумаги знали, через что мне пришлось пройти. Люди называют это изливанием души, но ты знаешь, что у меня её нет. Она сгорела где-то там, в чёрном пламени, и там же остался прежний я. Я переродился в этом огне. И в Тартаре. Место, где я родился с криком.       Итак, Лукас. Осталось ответить на тот вопрос, который беспокоил тебя, наверное, более всего. Почему же я вернул тебя?       Потому что мы все должны исправлять ошибки тех, кто даровал нам жизнь. Аид... Некогда, мой отец... Он виновен. Он виновен в том, что тебе пришлось пережить, Лукас. Тебе и твоей матери. Она сошла с ума по его вине. Это он наслал проклятие на дух Оракула, что породило ту цепочку событий, изменившую тебя. Не сделай этого Аид — и тебе не пришлось пережить все лишения в твоей жизни.       И вот я увидел тебя на полях асфоделей. Разве мог я сделать вид, что мне всё равно, зная о том, что и сам отчасти виноват в произошедшем с тобой? Разве это справедливо? Неужто это было бы честно перед самим собой? Нет, Лукас. Я решил, что во что бы то ни стало, я верну тебя к жизни. Потому что ты не в пример лучше остальных полубогов тем, что ты борешься за свои взгляды. Ты не опускал руки и не смирялся перед лживыми фактами богов. Как и я. Мне это в тебе всегда нравилось, Лукас. Я вернул тебя к жизни, потому что это моя ответственность перед тобой. Ты такой же, как и я, Лукас. И я никогда, никогда тебя не покину. Что бы не произошло, по какой бы причине ты не читал это сейчас, я всегда буду с тобой».       Так кончались записи Нико. Полубоги медленно, очень осторожно посмотрели на Луку.       Кастеллан всё так же сидел в углу, обхватив свои колени руками. Пустыми стеклянными глазами, из которых медленно стекали слезы, он уставился в одну точку перед собой. И тихонько повторял в пустоту: — Он покинул меня. Он меня оставил. Нико... Он бросил меня одного. Почему... Почему, Нико?       Полубоги переглянулись между собой. Теперь у них была вся информация о том, что произошло с Нико в Тартаре. У них были ответы. Но вопрос оставался открытым: что им делать?       Далеко в Тартаре, в глубоком Озере, чёрное пламя продолжало пылать. Оно дрожало, казалось, на мгновения останавливалось, и снова продолжало пылать. Чёрное, как ненависть того, кто однажды в этом пламени горел.       Тартар смотрел на это Озеро с возвышения. Какое-то гнетущее чувство подсказывало, что совсем скоро на всех них обрушится топор палача. И что делать в такой ситуации, никто не знал. А равнодушный к чужим страданиям огонь, задуманный, как оружие, продолжал пылать. Пылать, вызывая в структуре пространства-времени бреши, создавая миниатюрные дыры в никуда и испарять их.       Десять в тридцать второй степени.