Чертонакуличковская ведьма

Вытащив ногу из восхитительной смеси грязи и воды в двух агрегатных состояниях, я ругнулся так, как в городских пробках не ругался: ботинок сильно увеличился в размере за счет налипших на него признаков пришедшей весны, а стопу на секунду свело от холода. Вода все же попала внутрь и, хлюпнув, распределилась равномерно по ноге, обжигая льдом и напоминая, что весна пока еще не изгнала окончательно зиму со двора. Путь предстоял тяжкий, полный сложностей и препятствий, но я готов был его преодолеть ради благой цели: наступающая дата обязывала. Скажу-ка я для начала пару слов о том, где я оказался и по какой причине. Оказался я в совершенно глухой деревне, из тех, что окружены ореолом романтики, особенно до той поры, пока вы туда не приедете. Из тех, что находятся в точке, равноудаленной от всех населенных пунктов, хотя бы приблизительно напоминающих города. Из тех, куда добираться надо на перекладных — буквально, потому что дорог там нет в принципе, а по весне особенно. Совершенно прекрасное место с первозданной природой, чистой экологией, не испорченное благами цивилизации. Теперь о причине. Во-первых, из-за пресловутого ореола романтики — так-то я человек весьма романтичный, хотя по моей ругани сразу и не скажешь. Во-вторых, в последнее время куча рабочих и не очень дел засосали меня трясиной, так что мой навык расстановки приоритетов дал существенный сбой: я потерял способность концентрироваться, поймал блэкаут и в какой-то момент осознал, что с точки зрения личного прогресса за долгие месяцы не сдвинулся с места. Нужна была смена декораций, причем радикальная; нужны были такие декорации, которые помогут держать фокус на нужном, не отвлекаясь на всякую хрень, коей изобилует наша привычная жизнь. Моя дальняя родственница баба Глаша как раз жила в такой деревне. Когда все прочие представители нашего рода перебрались в города или, по меньшей мере, в поселки, баба Глаша с достойным восхищения упрямством топнула ногой по сырой земле и заявила, что не оставит родные пенаты и что кости свои сложит там, где сложили ее предки. Справедливости ради стоит отметить, что моей пожилой родственнице эта деревня и впрямь подходила больше, чем любой другой населенный пункт: за все эти годы баба Глаша так сроднилась со своим Чертонакуличковым, что легко могла бы стать лицом его бренда. К ней мы редко приезжали — и дорога сложная, и зачем… Все больше созванивались — только для этой цели мы и купили ей простенький мобильник. Правда, созванивались с переменным успехом: во-первых, сеть не всегда ловила, во-вторых, баба Глаша не всегда вспоминала, что нужно этот мобильник заряжать. Хотя одним из немногих цивилизационных благ Чертонакуличкова являлась электрификация. Когда я с десятой попытки все же дозвонился ей и поинтересовался, могу ли погостить недельку-другую, баба Глаша была в полном восторге. Такого волеизъявления она за всю свою жизнь не слышала. В первые дни работать не получалось — да я и не планировал: нужно было адаптироваться к жизни в деревне, наладить свой личный быт, рутину, повседневные ритуалы. Кроме того, баба Глаша явно задалась целью продемонстрировать мне все преимущества деревенского уклада жизни, в частности, бесхитростной еды, труда на свежем воздухе, живописной природы и близости к братьям нашим меньшим. С первым у меня не возникло никаких проблем: в еде я совершенно не привередлив и, хоть и являюсь жителем мегаполиса с рождения, а все же не устраиваю скандалы в кофейнях, если вдруг там не оказывается лавандового рафа на альтернативном молоке. Со вторым и четвертым, близко связанными между собой, оказалось чуть сложнее: я искренне хотел помочь бабе Глаше, чтобы не зря есть свой свежий, испеченный ею хлеб, но коров и коз я доить не умел, коровник поначалу чистил так, что родственница за голову хваталась, а я больше угваздывался сам, когда же пытался загнать кур в курятник, они разбегались от меня, и бабе Глаше самой приходилось их выуживать из разных уголков двора. Пёс Барбос отнесся ко мне с недоверием и всё порыкивал в мою сторону, ни на секунду не прекращая слежку: а вдруг яйца упру? А мой тёзка кот Васька, старый, ленивый, но все еще притворяющийся мышеловом, взял моду спать на моей постели, и всякий раз, как я собирался отходить ко сну, крайне неодобрительно, осуждающе и даже презрительно глядел на меня желтыми глазами при попытках его согнать. Мол, как смеешь ты, самозванец, так обращаться с хозяином? Мне было стыдно. Но спать после трудов на свежем воздухе хотелось настолько сильно, что я отрубался, лишь коснувшись головой подушки, и даже Васька не мог тому воспрепятствовать. С третьим фактором получилась самая интересная история. Первозданная природа, несомненно, способна привести в восторг живописцев: тут вам и бескрайние укрытые снегом поля, которые простираются покуда хватает глаз, сливаясь с пастельным горизонтом; и черно-белая стена леса, глухая и неприступная, манящая и пугающая одновременно; и собранные в причудливую мозаику деревянные домики, похожие на декорацию к историческому фильму. Люди в этих домиках — тоже живая декорация. Где еще таких встретишь? Уж точно не в мегаполисе. Природу я люблю, хотя живописцем не являюсь. Но иногда эта природа, особенно на стыке зимы и весны, доходчиво поясняет, кто здесь главный. Главным в Чертонакуличкове был явно не человек, возомнивший себя повелителем Вселенной. Главными были снег, лед, ветер и мороз, а чуть позже прогалины, полыньи, талые воды, слякоть и развезенные дороги, по которым зимой еще хоть как-то можно было пробраться, а теперь… Попробуй, коли любишь риск. Экстремалом я не был, поэтому с первыми лучами солнца решил, что подзадержусь в деревне. Тем более, к тому времени я начал получать от пребывания здесь почти мазохистское удовольствие. Забавный факт: мазохистом я тоже, как правило, не был. Сплошные сюрпризы. Но самый большой сюрприз ожидал меня впереди. Да такой, что и в самых смелых фантазиях я не мог бы его себе представить. Неделя шла за неделей, и Чертонакуличково ни разу не дало мне повода для скуки. Во-первых, баба Глаша не стеснялась приглашать меня принять участие в праведных крестьянских трудах. Во-вторых, в промежутках между оными (а промежутков было не так уж и много) у меня прекрасно получалось сконцентрироваться на, собственно, моей работе: я не отвлекался на телефон, потому что мобильный интернет еле тянул, а о просмотре видео не приходилось даже думать; нужно было сделать все в сжатые сроки, потому что вот-вот баба Глаша позовет кормить кур или таскать воду или делать другие дела высокой степени важности; рассеивающие внимание соблазны большого города здесь попросту отсутствовали. Я научился жить по деревенским часам, то есть по световому дню: вставал с восходом солнца, чтобы помочь (или по крайней мере не помешать) бабе Глаше с живностью, а ложился с наступлением темноты, умаявшись за день. При этом еще и по самой деревне умудрялся гулять, и по ее окрестностям, там, где тропы оставались более-менее проходимыми. Свежий воздух и движение положительно влияли и на здоровье, и на настроение, и даже классический деревянный сортир во дворе не способен был его испортить. На мой взгляд, деревенский сортир способствует воспитанию эффективности. Человек, пользующийся подобным сооружением, на практике начинает понимать важность дэдлайнов. И если среди ваших знакомых есть хоть один, кто тянет время, засиживаясь там дольше положенного, думая о великом, просматривая ленту соцсети или читая что-нибудь несомненно полезное, берегите его: он редкий экспонат. Таких в природе раз-два и обчелся. Я экспонат не редкий, и, как большинство людей, не желаю отморозить жизненно важные органы над дыркой в полу, равно как и уронить телефон в эту дырку. Поэтому деревянный сортир сделал меня еще более оперативным и результативным, тем самым стимулируя мой личностный рост. Стимулировали его и Барбос с Васькой, которые по-прежнему глядели на меня то настороженно, то осуждающе. Я всеми силами пытался заслужить их одобрение, а потому старался вдвое больше обычного. Но однажды утром, когда яркие лучи свежего мартовского солнышка ослепительно засияли с восходом, отражаясь от снежного покрова полей, а я выходил из коровника с ведром надоенного бабой Глашей молока, кот Васька посмотрел мне прямо в глаза с особым укором. Когда то же самое сделал разлегшийся у порога Барбос, я понял, что дело не в свежем молоке. А когда чуть позже открыл ноутбук, осознал, что совсем заблудился в датах и упустил из вида немаловажную вещь. На дворе, оказывается, было уже седьмое марта. А баба Глаша — женщина. С тех пор как я перестал быть офисным работником, о той самой дате мне напоминали лишь рекламные ролики в интернете. Потому я и не забывал поздравлять маму и сестру. Жены или девушки, тонко намекающей на подарок сильно заранее и ни в коем случае не позволяющей игнорировать важное событие, у меня не было по объективным причинам, равно как и коллег женского пола и вообще коллег — корпоративная суета обходила меня стороной. А здесь, в деревне, и реклама выпала из поля зрения. Так, лихорадочно соображал я, маму и сестру поздравлю завтра звонком, а по возвращении накуплю им подарков и устрою праздничный ужин — лучше поздно, чем никогда. Но как же быть с бабой Глашей? Она меня приютила, кормит-поит, демонстрирует все прелести простой трудовой жизни и не упрекает за полное отсутствие сноровки — а я ее не поздравлю? Нет, несправедливо это. Баба Глаша точно заслужила хороший подарок. Только какой? Что для нее «хороший подарок»? И где его, черт побери, достать? Магазин в деревне был. Целый один. Ассортимент — крупы, консервы, спички и печенья, явно познавшие жизнь. Алкоголь в нем не продавали, во-первых, потому что в Чертонакуличкове каждый житель сам являлся производителем оного, во-вторых, потому что не было лицензии (хотя это, соглашусь с вами, не причина). Поэтому я не мог подарить своей радушной хозяйке даже банальные конфеты с шампанским. А вот это уже способно было испортить мне настроение. — Что чужому горю радуешься? — буркнул я, выйдя на крыльцо, в ответ на многозначительный взгляд Барбоса. — Я ж как лучше хочу. Твою бабу Глашу порадовать. А ты… эх, нет чтобы подсказать! От Васьки я тоже не дождался никакой помощи. И тогда, решив сделать паузу и глотнуть холодного, но уже пахнувшего весной воздуха перед обедом, я вышел за калитку и задумчиво побрел по единственной деревенской улице, тяжко вздыхая и ругая себя за свою непредусмотрительность: все подарки и кучу продуктов, привезенных с собой, я отдал бабе Глаше сразу по прибытии. Про восьмое марта тогда не возникло ни единой мысли. Да и кто знал, что я тут задержусь… — Что не весел, что голову повесил? — подняв взгляд, я натолкнулся им на Макарыча, бодренького деда на два дома ниже по улице. За все время пребывания в деревне я познакомился со многими ее жителями — если десяток человек можно было назвать «многими», — ибо они в первое время наносили частые визиты бабе Глаше, чтобы поглазеть на «чудика», приехавшего из города. Сейчас они уже привыкли ко мне и почти не обращали на меня внимания, когда я гулял по деревне. В Макарыче я увидел свой шанс. — Макарыч, — я подошел к нему, заговорщицки оглянулся и понизил голос, — тут такое дело: я совсем забыл, что завтра восьмое марта и надо бы хозяйку мою поздравить. А вот что ей подарить — ума не приложу. Поможешь советом? — Восьмое марта? — дед удивленно вскинул густые брови. — А-а-а… Это, что ли. Да ты не суетись, она и сама не вспомнит. До того ли нам тут? — Нехорошо, — настаивал я, — все же надо уважить добрую женщину. — Вот вы городские, — покачал головой Макарыч, — нашли о чем заботиться. Да и что дарить? В поселок сейчас не выберешься — вон как дорогу развезло. Я бы тебе бутылку самогона дал, да только у Глафиры и у самой есть, чай, запасливая, не хуже меня гонит. Тут я совсем расклеился, и Макарыч, глядя на мои терзания, все же сгенерировал предположительно рабочую идею: — Хотя знаешь что? Самогон-то здесь в каждом доме. А вот что поинтереснее, особенно бабам, — этим вряд ли кто с тобой поделится. — Шампанским, что ли? — вздохнул я. — Да понял уже. Где тут его достать… — Кому твое шампанское нужно, — поморщился Макарыч, — пена одна. Я про ягодную настойку. Есть такая вещь — ох, вещь! И сам-то пробовал — чуть под стол от удовольствия не упал, а уж бабы просто млеют. Такую настойку кто только ни пытался делать — и все не то, все не то… Самогон получается. Настойка — нет. — Где же вы ее брали? — я воспрянул духом: может, есть здесь признанные мастера своего дела, готовые обменять чудо-напиток на чудо-деньги? Макарыч сдвинул шапку на затылок и почесал лысину. — У Авдотьи брали. По осени. Мало она заготавливает, говорит, особая сила, особые ягоды и особые травы нужны для этой настойки, абы кому и абы сколько не продает. Уж не знаю, осталось у нее что-нибудь на продажу и уступит ли она тебе бутылочку… Да и в настроение ей надо попасть, сам понимаешь. Непростая баба, ох, непростая… Может с улыбкой встретить, а может и порчу навести. Как повезет. Про Авдотью я слышал краем уха: та самая ведьма, что есть в каждой уважающей себя глухой деревне. Живет на отшибе, разбирается в травах и зельях вроде этой настойки, а то и посерьезнее, упрямая и своенравная, из тех, кого в равной степени боятся, уважают, осуждают и обсуждают. Ну, а мне что? Ведьма и ведьма. Как будто я в своей жизни ведьм не встречал. Когда в офисе работал, была у меня начальница — всем ведьмам ведьма! Она еще всяким там Авдотьям мастер-класс проведет, да такой, что те ахнут. — А какие цены у нее? — А как скажет, — пожал плечами Макарыч, — говорю ж, непростая баба. Она тебе и даром отдать может — а может и не даром, но не за деньги. — За что же тогда? — становилось все любопытнее. — Вот и узнаешь, коли кишка не тонка, — усмехнулся сосед, — или ты из робкого десятка? — Я-то? Еще чего. Одобрительно кивнув, Макарыч объяснил, как пройти к ведьме. Авдотья жила у кромки того самого леса, что стоял черно-белой стеной, пугая и маня, и к которому вела дорога, что и дорогой нельзя было назвать. Туда-обратно — час. Или два. Как повезет. — Ты уж постарайся засветло, — предупредил Макарыч, — черт знает, что там у нее происходит с наступлением темноты. Я и не собирался идти на ночь глядя. Уж не знаю, что происходит у ведьмы, а у меня с наступлением темноты происходит куриная слепота, боязнь диких зверей и дезориентация в пространстве. Поэтому я вышел сразу после обеда, сообщив бабе Глаше, что солнышко так и тянет гулять в широком поле, и пообещав, что, вернувшись, сделаю в ее огороде канавки для стока талых вод. Подмигнув развалившемуся на моей постели Ваське, я подхватил рюкзак, взял с собой умеренное количество наличных и телефон (мало ли) и отправился в дальнюю дорогу вдоль поля к загадочному лесу. К ведьминой избушке.