Чертонакуличковская ведьма

То, что зимой и летом называется дорогой, шло вдоль поля, а затем поворачивало направо и убегало в сторону поселка, до которого было рукой подать — всего двадцать верст (находясь в Чертонакуличкове, сложно было мыслить километрами). Мне же необходимо было продолжать идти прямо, к лесу, с каждым шагом все медленнее, опасаясь поставить ногу чуть правее или левее и уйти в восхитительную смесь грязи и воды в двух агрегатных состояниях. Пополуденное солнышко било в левый глаз, снег, который вчера щедро насыпал, теперь не выдерживал весенних лучей и решил напоследок ослепить каждого чокнутого, что рисковал гулять по бездорожью, прозрачно-голубое небо, какое бывает только в марте, раскинулось куполом над лесом, темные верхушки колыхал легкий ветерок, а первые весенние птички — важные грачи, недавно прилетевшие и теперь осматривающие свою территорию, — хрипло каркали на поле. Но чем ближе я подходил к кромке леса, тем серее становились облака и тем сильнее ветер, сменивший направление и теперь залетающий мне прямо в нос, мешая дышать; под ногами хлюпало все сильнее, а когда я провалился ботинком в слякоть, то и в нем захлюпало; лес глядел на меня с подозрением: мол, какого черта ты позабыл здесь, незваный гость? Будто сама природа напоминала мне, куда я иду. Не к кому-нибудь, а к самой ведьме. Тогда-то я и начал испытывать легкое беспокойство, не поддающееся рациональному объяснению. Никогда не был склонен к предрассудкам и вере во всякую потустороннюю чушь, но чертова глушь Чертонакуличкова способна здорово изменить сознание. В конце концов, мог ли я представить пару месяцев назад, что мне предстоит поход по тем местам, где нет дорог, а есть направления, к избушке на курьих ножках? Ну, или не на ножках. Но ведьма вряд ли будет жить в обычном доме. Когда пальцы промокшей ноги заледенели, нос мой уловил запах дыма, принесенного очередным порывом ветра, снова поменявшего направление, а еще через несколько минут взору моему предстала та самая избушка — внезапно, словно выскочила из лесу встречать пришельца. Я аж моргнул от удивления. Впрочем, никаких курьих ножек: дом как дом, правда, не деревянный, как большинство в деревне, а бревенчатый. Один этаж, два окна на фасаде, будто дом окидывал меня оценивающим взглядом. Невысокий забор, за которым виднелись заснеженные грядки, хозяйственные постройки и копошащиеся куры. Калитка. И громкий лай собаки за калиткой: псина явно готова была вцепиться незваному гостю в голень. Или в горло. Как повезет. Конечно, скоро послышались шаги — дверь дома оставалась закрытой, значит, кто-то выходил из пристройки. Хозяйская собака наверняка лает редко: кто станет здесь бродить… Я кашлянул, оповещая о своем присутствии, и произнес: — Добрый день, хозяйка. Я из деревни. К вам можно? Калитка скрипнула и отворилась. В лучшем случае я ожидал увидеть обыкновенную пожилую женщину, в худшем — кого-то вроде Бабы Яги из сказок. Но уж никак не статного чернобрового красавца с пронзительно-зелеными глазами и чарующим изгибом лукообразных губ. Красавец вопросительно посмотрел на меня, приподняв бровь и одним жестом удерживая небольшую серую собаку с черными полосами у глаз, что уже не лаяла, но продолжала скалиться на меня. А я завис. Спроси он что-то в этот момент — я бы не понял смысла вопроса. Кусни меня собака — я бы… впрочем, от укуса я бы быстро пришел в себя. А зеленоглазый парень в спортивном костюме и легком пуховике, прождав пару секунд и не дождавшись приветствия, открыл калитку пошире: — Барсук, место! Милости прошу. Голос его оказался глубоким и мелодичным: всего пару фраз произнес, а будто песню спел. Вот оно какое, ведьмачество. И ничего не предрассудки. Я зашел. А в себя пришел только когда парень протянул мне руку. — Илья. — Василий, — пробормотал я охрипшим голосом. Наверное, слегка продуло по пути сильным ветром. Нога эта промокшая, опять же. Илья кивнул и сделал паузу, словно ожидая услышать от меня больше; не услышав, усмехнулся — я глаз не мог отвести от этих губ, — и махнул в сторону дома: — Чаю? Замёрз, поди. Конечно, я не стал отказываться, хотя мне больше не было холодно. Еще немного, и жарко станет. И только на крыльце, когда приятный запах дыма сильнее ударил в ноздри, отрезвляя, а Барсук гавкнул напоследок для острастки, я спросил, все еще будто в тумане: — Вы и есть ведьма? Парень рассмеялся, и в голове моей запели певчие птицы и заиграл оркестр. — Для тебя побуду и ведьмой. Заходи уже; ты с мокрыми ногами, как я погляжу. Разувайся на коврике, сейчас решим вопрос. Все это он продолжал говорить, когда мы уже прошли небольшие сени и оказались в теплом уютном помещении, где топила классическая русская печь, у окна стояли деревянный стол с самоваром, лавка и стулья, на стенах висели пахучие сушеные травы, а на полках стояли бесчисленные емкости всевозможных видов. — Снимай ботинки, — приказал он мне; я помялся было, но этому голосу в совокупности с пронзительным взглядом хотелось подчиняться беспрекословно. Ведьма, как есть ведьма. Пока я расшнуровывался и стаскивал мокрый носок, неприятно облепивший стопу, Илья, скинув куртку и шапку на лавку, небрежно пригладил темные волосы, извлек лохань из-за печи, ловко подхватил ухватом чугунок из горнила, налил из него горячей воды, а из ведра в углу — холодной, кинул пучок каких-то трав, сорванных с бревенчатой стенки. Работал он так ловко, быстро и красиво, что любо-дорого смотреть. Гибкий, сильный, шустрый, загляденье… — Садись, — он указал мне на лавку, возле которой поставил лохань, — будешь парить ноги и пить чай. Голодный? Я только головой покачал, следуя его инструкциям. Хотелось слушать его голос, не перебивая, и смотреть на него, не моргая. Но говорить пришлось. Радушный хозяин встретил меня, понятия не имея, кто я такой и зачем пришел, организовал мне чай и ванночку для ног, крутится пчелкой ради незнакомца, а незнакомец сидит, как пень — ни здрасьте, ни спасибо… Сделав глоток чая, я, наконец, нашел в себе силы заговорить, стараясь не поплыть от устремленного на меня внимательного взгляда. Какой цвет, боже мой… Никогда такого не видел. Зеленые глаза обычно либо с карим оттенком, либо с рыжим, либо с серым. А у этого — чистый, яркий цвет молодой травы. Черный зрачок, правда, обычный, не вертикальный. И все равно выглядит парень сверхъестественно. Такими привлекательными только ведьмы могут быть. — Еще раз здравствуйте и извините за беспокойство. — Да какое беспокойство! Скорее, сюрприз. Тут мало прохожих, — губы его изогнулись еще соблазнительнее, — точнее, их нет совсем. Какими судьбами, Василий? Неужто приворотное зелье понадобилось? Какое там… Разве что живность деревенскую привораживать, чтобы ко мне с уважением относилась. Но тут я подумал, что в ведьмину избушку у кромки леса могут приезжать по большому секрету из поселка или из города, чтобы добыть не только волшебную настойку, но и чудотворные зелья. Отворот, поворот, снятие порчи, что там еще у них бывает… Я покачал головой, с наслаждением вдыхая аромат травяного чая и чувствуя, как тепло от ног расходится по всему телу. — Тут такое дело: я совсем забыл про наступающий восьмомартовский праздник, а мне нужно что-то подарить своей родственнице, которая приютила меня в Чертонакуличкове. Магазин в деревне, сами понимаете, одни слезы, так что соседи посоветовали мне сходить за вкусной настойкой к Авдотье. Такая, говорят, настойка — никто подобную делать не умеет. Обещали, что родственница оценит подарок. Илья глубокомысленно кивнул — а я уточнил: — Авдотья здесь живет? Я не ошибся домом? Илья снова рассмеялся, чуть откинув голову назад, а я смотрел на его горло и думал, как здорово было бы прикоснуться к его коже пальцами, губами, языком… Ух ты. Вот это да. Вот это вштырило. Точно ли это чай, а не приворотное зелье? Хотя таким, как Илья, зелье не требуется. Его глаза посильнее всякого зелья будут. — Тут, конечно, легко ошибиться, — в черных зрачках прыгали озорные искорки, — долгие ряды домов, и все так похожи друг на друга! — Ну, я так, на всякий случай уточняю… — Здесь, здесь. Расслабься. Или ты подумал, что заглянул на огонек к коварному колдуну, который превратит тебя в… — Илья проводил взглядом только сейчас появившегося в поле зрения толстого полосатого кота, соскочившего с печки и проследовавшего к миске с другой ее стороны, — зверя? — А это кто-то превращенный? — я кивнул на котяру, не обращавшего на меня никакого внимания — видимо, уже нашпионился с печки, пока мы его не замечали. — Несомненно, — деловито кивнул Илья, — его я заколдовал за дерзость: слишком уж со мной фамильярничал. Но ты вроде не дерзкий… или я ошибаюсь? — Совсем не дерзкий, — с неким сожалением признался я. Илья удовлетворенно кивнул: мол, сразу понятно. — Тогда оставайся человеком. Как тебя занесло в деревню? — А что, сразу видно, что не местный? На звуки его смеха было так легко подсесть. — Василий, Василий… Ты одет, как будто собрался в горный поход и как будто рекламируешь бренды для треккинга. Опять же, ботинки Гортекс, которые стали бы хорошим выбором, будь они повыше, — он кивнул на мою обувь, что сушилась недалеко от печки, — и кто так ходит в Чертонакуличкове? А самое главное, — он сделал серьезное лицо и понизил голос, — младшему жителю деревни около шестидесяти лет. Тебе же… меньше. Ну, или ты неплохо сохранился. Мне было вдвое меньше, а как я сохранился, я не знал. Но до меня дошло, что и встретивший меня парень был одет в куртку не деревенского бренда и гортексовские ботинки, которые он тоже снял у порога, сменив их на нечто среднее между валенками и тапочками. — Ты тоже не местный, — догадался я, перейдя на «ты»: в конце концов, он-то сразу это сделал. Какие уж расшаркивания в глухой деревне… Авось, не заколдует за излишнюю фамильярность. — Ох, хитер, — нарочито громко вздохнул Илья, — на мякине не проведешь! — Ты, наверное, родственник Авдотьи? — Внук, — подтвердил он мою догадку. — Бабуля сейчас в поселке, навещает родню, а я за домом слежу — надо же кому-то козу подоить. Завтра привезу обратно. Но ты не переживай, что второй раз идти придется, я попробую дозвониться и спросить насчет настойки. Я бы пришел и второй раз, и третий, и сколько угодно раз, чтобы взглянуть ему в глаза и услышать его голос. И выпить чаю из его рук. Но раз он не местный… — Получается, ты привезешь бабушку, а сам уедешь? — вырвалось у меня с плохо скрываемым разочарованием. — Что, будешь скучать? А мне работать надо. У меня в райцентре автосервис. Я тут же начал соображать, сколько от их райцентра до города и как часто я мог бы выбираться. Теоретически. Ну а вдруг. — А я, в принципе, откуда угодно могу работать, — зачем-то сообщил я, — фрилансер. В Чертонакуличково приехал, чтобы немного отдохнуть от городской суеты, изолировать себя от отвлекающих факторов и продуктивно потрудиться. И, знаешь, получается: и с моей работой, и с работой на воздухе. Я тоже помогаю бабе Глаше по хозяйству, вот только доить пока не умею… А ты прямо сам?.. — Дело нехитрое, — пожал плечами он, — главное — сноровка. Не скажу, что такой же профи, как моя бабуля, но вроде копытом в глаз еще ни разу не получил. Я мысленно разозлился на ни в чем не повинную козу: как она смеет даже подумать о том, чтобы в такой красивый глаз — да копытом! — Респект. Уважаю таких умелых людей. И свое дело делают, и по хозяйству сноровисты, и на все руки мастера. — Ну, на все руки или не на все, тебе пока не ведомо, — усмехнулся он, и я чуть чаем не поперхнулся — прямо жаром обдало. Ох уж этот ведьмин внучок… Есть у него дар. Готов биться об заклад. — А ты тоже смыслишь по ведьминской части? — С какой целью интересуешься? — Илья продолжал ухмыляться, и я заставил себя отвести взгляд от его губ. Слишком уж хороши. Еще не хватало здесь и сейчас думать о поцелуях и всём таком прочем. — Может, когда-нибудь отчаюсь и закажу у тебя приворотное зелье, — попытался пошутить я. А он — серьезно так: — Неужто совсем не везет? — С переменным успехом, — уклончиво ответил я, чувствуя, как краска невольно выступает на щеках. — А почем мне тогда знать, что ты настойку бабулину по-честному будешь использовать? — он испытующе смотрел на меня, подвинувшись чуть ближе, и я думал, что под таким гипнотизирующим взглядом ни у кого не получилось бы врать. — Вдруг ты решишь споить красну девицу или добра молодца? Я тяжело сглотнул: невыносимо. Спаивать Илью не хотелось. Хотелось привлечь его к себе и долго целовать, пока лукообразные губы не распухнут. Но я неплохо держался, надо отдать мне должное. — Сам сказал, что девиц и молодцев младше шестидесяти в деревне не найти. А местные скорее сами меня споят: они вроде сухонькие с виду, а стакан самогона хряпнут — и хоть бы хны! Меня после такого выносили бы. — Ладно, выкрутился, — Илья поднялся с места и принялся шарить в кармане брошенной на лавку куртки. — Сейчас позвоню, узнаю. Он долго звонил. Авдотья трубку не брала. — Эх, бабуля, — вздохнул Илья после десятой попытки, — говорил я ей — носи телефон с собой! Если бы… Лежит, небось, где-нибудь в уголке, звонит, вибрирует, но никто его не слышит. — Знакомо. Мы бабе Глаше тоже купили телефон, но дозваниваемся от случая к случаю. — Вот такие они, — Илья пожал плечами и направился к печке, — но не переживай, дозвонимся. Я чуть позже попробую. А пока все-таки поешь, тебе еще силы понадобятся. На обратную дорогу. Обратную дорогу. Да. Даже если все пойдет по идеальному плану, Илья дозвонится до бабушки, она позволит выделить мне бутылку настойки, я заберу искомое и уйду в деревню, а Илья останется здесь, потом уедет в райцентр… И всё. — Ну, если не дозвонимся, можешь переночевать, — как ни в чем не бывало предложил он, не поворачиваясь ко мне, возясь с ухватом, — завтра съездим за бабулей, обо всем лично договоритесь. Одному богу известно, как сильно мне хотелось сказать «да». Но я еще не совсем совесть потерял. — Баба Глаша хватится, — вздохнул я, — и я обещал ей канавки сделать на огороде, воду талую отвести. И поздравить с утра хотел — восьмое марта все-таки… — А, ну да. Ты за тем и пришел, — Илья вынул из печи горшок, в котором на поверку оказалась одуряюще пахнущая картошка с курицей. — Ешь, только осторожно. Очень горячо. — И очень вкусно, — добавил я, попробовав божественное блюдо, — так круто, что у вас печка. Получается, электричества нет? — Я подарил бабуле дизельный генератор, но она им редко пользуется. Газовый баллон тоже есть, если что. Однако она все равно предпочитает по старинке, говорит, так оно и полезнее, и вкуснее. — И впрямь, — я подул на кусок картошки и с наслаждением отправил его в рот, стараясь думать только о текущем моменте. Эти пара недель в деревне напомнили мне об искусстве концентрации, когда все твое внимание — здесь и сейчас, когда все, что было и может быть, отходит на задний план. Когда есть только миг. Это помогло. Я перестал размышлять о том, что мне вот-вот предстоит обратная дорога, а сегодня, возможно, первый и последний раз, когда я вижу этого красавца, ведьминого внука, и слышу его чарующий голос. Я лишь ощущал вкус картошки с курочкой из печи, аромат травяного чая, тепло воды, согревающей ноги, — и блаженное присутствие самого привлекательного парня на всем белом свете, который запросто разговаривал со мной на простейшие бытовые темы, порою скатываясь почти во флирт, но быстро возвращаясь обратно. Только это и имело значение. Когда вода в лохани начала остывать, он подал мне полотенце и толстенные шерстяные носки. — Чистые, не переживай, — усмехнулся Илья. А я и не переживал. Но когда натягивал их на ноги, то ли шерстинка в ноздрю попала, то ли травяной аромат нос защекотал, да только я от души чихнул, неожиданно даже для самого себя. — Ого, — вскинулся Илья, — еще этого нам не хватало… Простудишься, заболеешь, и что тогда? Я хотел было возразить — но не успел, потому что он продолжил ход мысли: — Знаешь что, Вася, иди-ка ты в баню. Лучше сразу, пока болезнь не ухватилась за тебя, гнать ее прочь, — а для этой цели баня самое верное средство. Я же, когда ты пришел, как раз ее топил. Сам хотел попариться, раз уж к бабуле приехал. Я открыл рот — и закрыл, совершенно не понимая, как должен ответить в такой ситуации. Он истолковал мое молчание по-своему: — Успеешь до темноты. А не успеешь — подвезу. Я ж на машине. И впрямь. Илья же упоминал, что сам бабушку отвозил. — Ну так что? Идём? «Идём». С ним. — Да как-то… — вроде и чай пил, а в горле все равно разом пересохло. — Неудобно, — выдавил, наконец, я. — Да ну? — черные брови приподнялись, и Илья с усмешкой склонился ко мне. — А тебе есть чего стесняться? Взгляд зеленых глаз почти ощутимо прошелся по телу. С головы до ног. А потом обратно — с ног до головы. Медленно, основательно. — Нечего мне стесняться, — выдохнул я. Уж хотя бы в этом я был уверен. — Отлично. Где-то тут были мои калоши… Сейчас. Не теряя более времени, Илья нашел и калоши, которые пришлись мне по ноге, и полотенца, и пушистый халат. — Это мой, — пояснил он, — специально для бани, когда приезжаю. Сегодня будет твоим на правах гостя. — А ты?.. — А у меня сменка есть, за меня не переживай. Попаришься, а потом я тебе специальный отвар сделаю. Тогда точно не заболеешь. Заболеть-то я, может, не заболею… Вот только как бы меня кондратий не хватил, когда этот обнаженный красавчик взглянет на меня своими сногсшибательными глазами. Баньку он растопил на славу: вкусный древесный запах при приближении к бревенчатому домику сменился пряным паром, за которым не было видно ровным счетом ничего. — Это баня по-черному, — пояснил Илья, — знаешь такую? — Ага. У бабы Глаши такая же. Полумрак вселял надежду, что я не покажусь совсем уж безнадежным. В предбаннике одно лишь маленькое окошко, а в парилке темно, так что можно было соблюсти хоть какие-то приличия. Илья скомандовал мне раздеваться, что я и сделал скромно и оперативно, повернувшись лицом к стенке и изо всех сил заставляя себя не глядеть на него. Горячо… И внутри, и снаружи. И с каждым звуком, с каждым слышным в тишине вдохом и выдохом становится все горячее. — Быстро в парилку, — велел он, — не напусти холоду. Я оперативно шмыгнул в маленькую дверцу, по-прежнему целенаправленно избегая Ильи, и только в темноте парилки рискнул повернуться к нему. Белый силуэт в черной бане, светлая кожа, на которой — я готов был поклясться, что смог это разглядеть, — тотчас выступили капельки пота. — Это целебный отвар. Плесну немного, не задохнись. — Ничего, я не впервые в бане. И все-таки пар обдал с головы до ног, словно прожигая легкие — а потом по телу начали разливаться одновременно легкость и блаженная слабость. — Ложись на полок. Веником тебя лечить буду. Я уткнулся носом в сложенные руки, прикрыл глаза и только постанывал, когда Илья беспощадно охаживал меня березовым веником, стегая и ветками, и струями пара. Аромат становился все гуще и тяжелее, заполняя сознание плотным облаком, и я чуть повернул голову, чтобы посмотреть на него краем глаза. Зрение привыкало к темноте, и ловкие, сноровистые движения приковывали взгляд, а с ладного белого тела хотелось слизать все капельки. Все до единой. А когда они выступят вновь, повторить процедуру. Хотелось поёрзать и принять положение поудобнее, но я не рисковал. Встану потом… Когда все кончится. Когда он отвернется к двери. Он так хлестал меня, что я на секунду подумал впредь для таких дел договариваться о стоп-слове. Тем не менее, я ни разу не попросил его остановиться или хотя бы притормозить: мазохистом я не был, но когда после очередного удара веником услышал свой стон, сам в этом усомнился. — Хорош, — Илья одобрительно кивнул, оценивающим взглядом окидывая мои спину и задницу, наверняка красные. — После такого болезнь точно убежала восвояси, роняя тапки. — Спасибо, — выдохнул я, пытаясь восстановить дыхание. Черт. Если бы он после такого еще немного успокаивающе погладил меня, рукой, а не веником, убежали бы не только болезнь, но и все горести, печали и несчастья. На всю жизнь. — Что «спасибо»? Отрабатывай. Давай теперь ты меня, — он решительно протянул мне веник: мол, вставай, лежебока, твоя очередь. Я разрывался между двумя противоречивыми желаниями: вцепиться в полок зубами и когтями, отказываясь подняться с места, и не отпускать его ни за что — и повернуться на спину, дернуть Илью за руку, а когда он упадет ко мне на грудь, прижать его к себе и не отпускать ни за что. Не сделав ни того, ни другого, я судорожно перевел дыхание — и как ни в чем не бывало поднялся с полка, принимая из рук Ильи ароматный веник. А вот Илья уже смотрел на меня, не отрываясь. Сначала он просто вскинул черные брови и слегка округлил рот. Потом, уже улегшись на полок, он повернулся ко мне — и не закрывал глаз, даже когда я охаживал его веником, беззастенчиво пялясь на меня. И это, знаете ли, не помогало ситуации. А когда он с придыханием сказал «Сильнее», у меня чуть крыша не съехала прямо там, в этой горячей, пахучей бане по-черному. Илья же вальяжно развалился на полке, глядел на меня и одобрительно охал, когда веник особенно удачно соприкасался с его кожей. — Здорово, — произнес он, когда я сам уже выдохся, — кстати, стесняться тебе и впрямь нечего. А это у тебя всегда так в бане? Недвусмысленно кивнув в известном направлении, он приподнялся и сел на досках. — Нет, — глухо ответил я, — не всегда. — Да и у меня тоже не всегда, — эти глаза сейчас дыру во мне прожгут, решил я: в парилке темно, а они горят зелеными углями. Кругом горячо, словно банник коварно плеснул еще воды на камни, но кожа Ильи кажется горячее. И все равно, если бы кровь и пар не ударили мне в голову, я вряд ли сделал бы это, вряд ли положил бы руку на влажное колено и стиснул пальцами. Что ударило в голову Илье — не знаю, а только он накрыл мою руку своей и погладил. Когда наши губы встретились, влажность в воздухе была стопроцентной. Его лицо, рот, тело были мокрыми и обжигающими, язык легко скользил по моим губам и проскальзывал между ними, дыхание плавило кожу. Я смог оторваться от него, лишь почувствовав, что пульс зашкаливает, с удивлением и радостью обнаружив, что его глаза закрыты в блаженстве. — Илюша, — прошептал я ему на ухо, — продолжим в предбаннике? Меня кондратий хватит, если сделаем это здесь. — Ммм, — только и промычал он, откинув голову назад и дав мне возможность осуществить желаемое: я прошелся поцелуями по его шее, прикусив напоследок нежную кожу у уха, и потянул его на себя. Он послушно соскользнул с полка прямо ко мне в объятия, и я поспешил к двери; только закрыв ее за нами, я прижал Илью к стенке, сам прижался к нему всем горячим телом и, вдохнув достаточно воздуха, не обжигающего легкие, приник к его губам. Он первый потерся об меня, скользнул рукой по моему боку прямо к паху — и это было так хорошо, так восхитительно и сногсшибательно, что я стонал ему в губы громче, чем когда он драл меня веником. А услышав его стон — настоящий, искренний, несдержанный и страстный, — я решил, что кончу прямо здесь и сейчас, в этот самый миг, не задумываясь о будущем и прошлом. Справедливости ради замечу, что нас обоих хватило не надолго. Он повис на мне, часто дыша мне в ухо, а я сам едва удерживал равновесие, подпирая нами стенку. Все-таки хорошо, что мы успели выйти из парилки до того, как нам обоим снесло башню, иначе валяться бы мне на полу без сознания. Придя в себя настолько, чтобы снова контролировать свое тело, мы помылись, ополоснулись — и вернулись в предбанник. — Мало попарились, — прошептал Илья, лениво потянувшись к полотенцу. — Зато как эффективно, — обняв его сзади, я забрал и своё, и мы принялись неторопливо вытираться. — Больше не чихаешь? — он усмехнулся, сощурившись; свет из маленького окошка отражался в зеленых глазах, что лишили меня сна и покоя. Это я заранее так решил. — После такого болезнь удрала, теряя тапки. Он прыснул и протянул мне халат. — Значит, так: вытираешься как следует, закутываешься в халат — он теплый, — сверху накидываешь свою куртку и капюшон. В снег нырять не заставляю, а вот по свежему воздуху пройтись — самое то. Но не задерживайся, а то продует: давай сразу в дом. — А ты? — И я. Через минутку. Из бани он вышел со мной, и при свете уходящего дня взглянув на его лицо — румяное, распаренное, счастливое, кровь с молоком, со сверкающими зелеными глазами и изогнутыми луком черными бровями, — я не выдержал и вновь привлек его к себе, целуя. Барсук загавкал было, мол, чего это ты его ухватил, но Илья мигом утихомирил его одним лишь жестом. — Какой же ты красивый, — признался я, когда мы разомкнули объятия, — тебе и колдовать не надо. Одного взгляда достаточно. Он тихо рассмеялся и шлепнул меня по заднице, подталкивая к дому: — Иди, краснобай. Надышался, кажись. Ну же! Я сказал, что буду через минуту. Илья действительно вернулся через минуту, когда я уже снял куртку, сидел в халате за столом и наливал нам чаю. Кипяток в самоваре, конечно, не остыл. Ведьмин внучок подошел ко мне ближе, и я обнял его за талию. — К машине ходил, — пояснил он, и голос его звучал тише обычного, — вот… из бардачка принес. Я поглядел на стол, куда он положил джентльменский набор. — Непочатые, — он дернул плечом, и в жесте этом засквозила вдруг такая неуверенность, что я диву дался: этот восхитительный красавец с колдовскими глазами, завораживающим взглядом и сводящими с ума руками — и неуверенность? Да ладно. — Если хочешь, конечно, — он снова пожал плечами и перевел взгляд на пачку презервативов. А я потянул его за руку сильнее, чтобы он потерял равновесие и оказался у меня на коленях. — Илюша, — я погладил его по мокрым волосам, по румяной щеке, по зацелованным губам, — конечно, хочу. Разве ты не заметил? Разве по мне не видно? И… и как вообще тебя можно не хотеть. Он улыбнулся и чуть расслабился. — Ну, мало ли. Вдруг на тебя помешательство нашло. Все-таки баня по-черному, пар, жара, веник. — Насчет веника… Если мы сейчас продолжим, учти, у меня вся кожа, должно быть, красная. Не только задница. Только, чур, не ржать. — Да я уже по личику твоему понял, — хмыкнул он, — Вася, не парься, ты и так напарился. Неужели ты думаешь, что моя задница вся из себя белая? Ты меня тоже как следует отходил. Склонившись к моему уху, он прошептал: — И, надеюсь, отходишь еще. Губы его были по-прежнему горячими и влажными, но уже не сумасшедше обжигающими, а мягкими, комфортными, почти родными. Мы уже знали, как целовать друг друга. Знали друг друга на вкус. И хотели знать еще больше. — Вася… у тебя когда-нибудь был секс на печке? — зеленые глаза смотрели на меня со смесью любопытства и насмешки, а я радовался тому, что в них больше нет ни капли робости. — Да у меня и в бане не было. — С почином, — усмехнулся он, — у меня, кстати, тоже. Испробуем? — А то! Мы скинули с себя одежду, чтобы потом не возиться на печке, но прежде чем забраться на теплое местечко, где Илья планировал ночевать, я попросил его повременить. Исключительно ради того, чтобы порадовать глаз: уж больно хорош был обнаженный ведьмин внучок, ладный, поджарый, статный — и при этом нежно-розовый после бани. С маняще-твердыми сосочками, на которые у меня тут же возникла куча планов. Он полез первым, так что я с удовольствием придерживал его за задницу, а потом, присоединившись к нему, лапал уже во всех местах, искренне рассчитывая на его одобрение — и получая его сполна. — Любишь минет? — прошептал он, когда я лизал его соски, а он часто дышал и гладил меня по голове. Я угукнул, не отрываясь от занятия. — Тогда давай… вперед… И я хотел было уже «давать» и «вперед», но он вдруг схватил меня за волосы: — Вась… погоди. Все-таки сначала я. Я вопросительно поглядел на него — огоньки в зеленых глазах полыхали, как пламя в печи. — Хочу сразу поднять планку. Во всех смыслах. Чтобы ты потом не халтурил. Я возразил бы, что и не собирался халтурить — но Илья и впрямь поднял планку. О, как он ее поднял! Если бы на крыше дома Авдотьи была ветровая планка, то и она оказалась бы ниже. Его рот, губы, язык превращали меня в кашицу, способную лишь издавать беспомощные звуки, стонать и шептать его имя, да рассеянно перебирать влажные волосы, легко струящиеся сквозь пальцы. И обиженно вздохнуть, когда он прекратил. — Понял? — он хитро улыбался, облизывая покрасневшие губы. — Не халтурь, Вася. — А ты знаешь, когда остановиться, — я уложил его на спину, — на самом интересном месте… Хочешь, чтобы и я тебя так дразнил? — Хочу, — кивнул Илья, не мудрствуя лукаво — и откинулся на подушки. Конечно, я не халтурил. После такого халтурить было бы просто кощунством. Я вспомнил все, что умел, и даже то, чего не умел никогда, получая такой дикий кайф от его громких стонов, что и сам застонал бы, не будь я слишком занят делом. В конце концов, я уже умел фокусироваться на главном, игнорируя отвлекающие факторы. Я игнорировал все, кроме стремления сделать ему хорошо — а потом вовремя остановиться: он хотел, чтобы я его подразнил, и он получил то, что хотел. — Молодец, — хрипло прошептал он, когда я начал целовать и покусывать нежную кожу на внутренней стороне его бедер, раздвинув красивые ноги пошире, — награда твоя. Бери. Конечно, я взял. От такой награды, как Илья, не отказываются. Уж не знаю, как мое сердце выдержало забег этого дня: ошеломляющую встречу с самым красивым парнем моей жизни в домике ведьмы, сумбур мыслей и чувств, вызванных его близостью, обжигающий жар бани по-черному и обжигающие прикосновения Ильи, крышесносный секс на печи… Удивительно, что после всего этого я не только не лишился сознания, но и почувствовал себя бодрее обычного: то ли банька тому причиной, то ли чудодейственные отвары, то ли сам Илюша, моя зеленоглазая ведьма. Он лежал на животе у меня под боком, положив голову мне на плечо и глядя на меня из-под ресниц, а я улыбался до ушей: радость, легкость, энергия переполняли меня, несмотря на очевидную усталость после секса. Потрясающего секса. Илья был страстным, честным и ненасытным в постели, и он старался доставить мне удовольствие не меньше, чем я старался для него. Да еще смотрел на меня все время, что я был в нем… Так на меня никто не смотрел. Никогда. — О, банный лист, — прошептал я, когда ладонь моя, гладившая все еще горячую ягодицу, ощутила прилипший березовый листок. Попытался снять — куда там! Хорошо прилип. Илья вильнул задницей и поморщился: — Не щипайся. Мне тебя еще обратно везти. — Ага, — вздохнул я, прижимая его к себе покрепче, — но пока солнце не зашло… Полежи со мной еще немножко. — Хорошо, — он чмокнул меня в плечо, — я сам не хочу тебя отпускать. На минуту мы смолкли, понимая, что мой уход неизбежен. Мы оба помнили, зачем я пришел. Сейчас — еще чуть-чуть — очередной звонок Авдотье, а потом, вне зависимости от ее ответа, мое возвращение к бабе Глаше. А завтра — Восьмое марта, с которым я ее так или иначе поздравлю. С настойкой или без. Илья же завтра едет за бабушкой, забирает ее, привозит сюда — а сам уезжает. Следующие вопросы мы задали друг другу одновременно: — Ты когда в следующий раз к бабушке? — это был я. — Ты бываешь в райцентре? — а это он. Мы рассмеялись — и, отсмеявшись, снова поцеловались. Мне нравилось целоваться с Ильей: он делал это охотно, умело, всякий раз, сколько бы мы это ни повторяли, прикосновением губ пропуская электрический разряд по всему моему телу. Ну ведьма же. — В райцентре я был только когда ехал сюда, — объяснил я, — и с радостью бывал бы почаще ради тебя. Только сейчас туда-обратно никто почти не ездит из-за бездорожья, мне даже интересно, на чем ты добрался. — Увидишь, — усмехнулся Илья, — тебе понравится. Если захочешь, буду тебя катать. Ну, и к бабушке почаще заглядывать… Я и так бы почаще приезжал, но на работе почти все на мне. Это же мой автосервис, получается, я там и хозяин, и швец, и жнец, и на дуде игрец… Но время выбрать можно, когда клиентов не так много. Или тебе скоро обратно? В город?.. — Могу и подольше здесь побыть. Мне здесь по душе. Теперь и вовсе. — А в городе никого нет? — он сощурился, как кот Васька. — Парня? А то и девушки или даже жены? — Ты чего такой подозрительный? Нет никого. Один я. — Станешь тут подозрительным, — он вздохнул и уткнулся носом мне в плечо. — Вась, думаешь, не было у меня такого? Я живу в небольшом райцентре. Я гей. Здесь если и встретишь кого своей ориентации, то либо женат, либо при девушке. Да и таких встретить очень-очень непросто… Вот и мечтай тут о налаживании личной жизни. Может, и уехал бы в город побольше — да на кого я свой автосервис брошу? Тем более, о нем уже все знают, в отличие от моих предпочтений. А потом, если бы я уехал, как часто я бы смог выбираться сюда? — он неопределенно махнул в сторону окна. — А здесь мне нравится. Я слушал его — и снова изумлялся. Вот ведь судьба — странная штука: восхитительный парень, который, как по мне, любого мог сделать своим одним лишь взмахом ресниц, вовсе не был везунчиком в любви. Хоть и ведьмин внук. Самую эгоистичную малость я был этому рад: в противном случае я мог бы не иметь с ним шансов. — Илья, ну, я точно не стал бы жениться, чтобы потом встречаться с парнями. — За это ты уже заслуживаешь настойку моей бабули, — засмеялся он, — давай-ка попробуем снова ей дозвониться. Он соскочил с печки, голый и красивый, а я вслед за ним, только теперь заметив давешнего полосатого котяру, что сидел на лавке у окна и осуждающе смотрел на меня. Я пожал плечами: мол, а куда нам было идти? Сам виноват, что подглядывал. — Бабуля! — веселый голос Ильи отвлек меня от мысленного разговора с котом. — Наконец-то дозвонился! Ты где была? Что делала?.. А-а-а… Ну, а сейчас как? Ага, хорошо. Слушай, а у меня дело к тебе есть. Представляешь, ко мне — точнее, к тебе — пришел из деревни парень, что к бабушке своей приехал в гости. Угадай, зачем пришел? А вот и нет! Он очень хочет поздравить бабушку с Восьмым марта, а подарков-то здесь и не найдешь. Вот добрая душа и посоветовала ему твою настойку. Угу. Я прямо растрогался: через поле, через лес ради подарка бабуле… Какой человек хороший! Даром что городской. Да? А, конечно… момент… Он подошел к полкам, наклонился и принялся шебуршить под ними, переставляя посуду, выискивая что-то за рядами горшков, котелков, бутылок. А я улыбался, любуясь его гибкой спиной, все еще розовой задницей и стройными ногами. — Нашел! — провозгласил он в трубку. — Красная? Ага… Ага… Не, ну что ты, я ж за рулем… Ну, может. Да. Спасибо, бабуля. Непременно. Только телефон чтоб рядом с тобой был, а то как я завтра тебя вызванивать буду? Завершив разговор, он повернулся ко мне и с сияющей улыбкой продемонстрировал бутылку с темно-красной жидкостью. А я больше на него смотрел, чем на волшебную ведьмину настойку. — Бабуля тоже растрогалась, — пояснил он, — как про Восьмое марта услышала. Считает, что ты хороший парень. Дай ему, говорит, бутылочку, пусть бабку порадует. — Спасибо ей от меня!.. Как я могу ее отблагодарить? — Это от нее подарок. Бабуля сегодня в хорошем настроении. — А тебя как отблагодарить? Если бы ты не замолвил за меня словечко, может, она и не согласилась бы. — Ну, как меня благодарить, ты и без того знаешь, — он усмехнулся, вручая мне бутылку. А красивая… Интересно, что там, в этой настойке. — Бабуля держит рецепт в секрете, — пояснил Илья, — знаю, что там ягоды и травы, а вот какие, в какой пропорции, это уже ее дело. Но она и впрямь волшебная: хворь снимает, настроение поднимает, а у некоторых даже желания исполняет. Хитро глядя на меня, он положил ладони на толстое стекло и зашевелил губами: что именно он говорил, я так и не разобрал, хотя смотрел на него все это время, не отрываясь. И еще смотрел бы. — Все, я заколдовал настойку, — заявил он, наконец, — теперь это приворотное зелье, но подействовать оно может только на тебя — ты же держал его в руках все это время. Выпьешь рюмашку — всё, только я один и буду в твоих мыслях. Так что сам думай, захочешь ли пробовать. Я предупредил. Я готов был хоть сейчас выпить рюмашку, не будь это подарком. — Вот откроет баба Глаша — обязательно выпью, — пообещал я. — Хотя ты и без всякой настойки в моих мыслях. Илья усмехнулся еще хитрее: — Когда я оставил бабулю в райцентре, а сам уезжал сюда, она мне сказала: хороший день у тебя будет, Илюша; смотри, не зевай, ибо судьбу свою сегодня встретишь. Представляешь? Она у меня еще и ясновидящая. — Ух ты, — прошептал я, — прямо-таки судьбу? На красивом лице снова промелькнуло смущение, всякий раз неожиданное, а оттого сбивающее меня с толку, и Илья отвел взгляд, дернув плечами: — Да ладно тебе. Шучу я. Ничего она мне не говорила… У меня хорошая бабуля, но никакая не ясновидящая. И настойка самая обычная, хотя качественная, можешь хоть всю бутылку выпить без последствий, от нее даже голова болеть не будет. У меня в голове вновь прозвучали его слова о райцентре, личной жизни, неудачных отношениях. Я думал о том, каким он может быть честным и открытым. Каким красивым, завораживающим, волшебным — и при этом простым. И о том, как меня потянуло к нему сразу, стоило ему открыть калитку. — Илюша, — перехватив бутылку одной рукой, другой я обнял его за талию, — я нравлюсь тебе? — Как ты смеешь спрашивать такое после всего, что между нами было, — проворчал он, и я расцеловал его в обе щеки. — Ты мне — очень, Илюша. И мы с тобой не на разных полюсах. Подумаешь, город-деревня. Как будто сложно доехать. — Вот прямо сейчас и прямо сюда — сложно, — он снова улыбался, да так, что душа радовалась, — но знаешь, Вася, когда я сегодня открыл калитку и увидел тебя — у черта на куличках, между полем и лесом, среди бездорожья, — я решил было, что ты посланник небес. В доме, где я и не видел никого, кроме моей бабули и ее живности — вдруг такой видный парень. Прямо сказка какая-то. — И это мне говоришь ты, — я только головой мог покачать: он же сам ходячая сказка! Солнце уже скрывалось за кромкой леса, когда мы, наконец, собрались в деревню. Илья успел помыть посуду, подоить козу, натаскать воды, упорно отмахиваясь от моей помощи: мол, гость, отдыхай. А управившись, взял меня за руку и повел за ограду, за дом, где, наконец, я увидел его транспортное средство. Им оказался тюнингованный УАЗик на огромных колесах, внушающих одновременно трепет и уважение; если бы не выпавший накануне снег, я бы по его следам и шел до самого дома. Машина показалась мне удивительно красивой. Никогда бы не подумал, что к УАЗу вообще можно применить подобный эпитет. Нет, Илюшка все-таки ведьма. — Много подобных из моего автосервиса вышло, — он погладил машину по капоту. — Нравится? Конечно, мне нравилось. Мне всё нравилось. И то, как ловко он усаживался за руль. Как выглядел на водительском месте, сосредоточенно и уверенно. Как вел автомобиль, лихо пробираясь по бездорожью — точнее, делая дорогу там, где проходил. Как подмигивал мне в зеркало заднего вида и как погладил меня по колену, когда мы приехали и встали рядом с домом бабы Глаши. Она выскочила, всплеснув руками: — Вася! Я уж думала, совсем загулял… Еще немного, и Барбоса отправила бы на поиски. Барбос был тут как тут, и во взгляде его я прочитал, что он сознательно сбился бы со следа. Исключительно из вредности. Но на Илью он даже не заворчал, видимо, тоже мгновенно им очарованный. А кот Васька сидел на подоконнике и наблюдал за нами из-за стекла. — Баба Глаша, это Илья, — представил я своего спутника, — внук Авдотьи. — Илья! — ахнула баба Глаша. — Сколько лет, сколько зим! Ну вымахал! Ну жених! Илья смущенно улыбнулся. Он бабу Глашу почти не помнил: Авдотья редко бывала в деревне, а внук ее и того реже, оттого о местных жителях у него были только смутные представления. Баба Глаша пригласила нас в дом и тотчас накрыла на стол. Ели мы с большим аппетитом — после всех наших трудов, — а хозяйка все не выпускала нас из-за стола до тех пор, пока мы не почувствовали, что и сами уже не встанем. Обо всем успела расспросить Илюшу: о бабке, о доме, о жизни в райцентре, об автосервисе… О том, как мы встретились — а по легенде мы встретились прямо на дороге, да там и разговорились. — Вот и хорошо, будет у Васи и здесь дружок его возраста, — рассуждала баба Глаша, — а то что он всё со стариками. Когда Илья нехотя намекнул, что пора бы ему собираться — темно уже, баба Глаша уперлась рогом: — С ума сошел, в такую темень да по таким дорогам? Еще шею свернешь, а меня Авдотья потом проклянет до седьмого колена. Нет уже, оставайся, а поедешь с утра. У нас, конечно, не дворец, но вы уж ложитесь с Васей валетом, авось, не толстые, поместитесь. Мы лишь переглянулись. Поместиться мы, конечно, поместимся, но… — Почему все коты смотря на меня осуждающе? — поинтересовался я, сгоняя Ваську с постели перед тем, как отправиться с Ильей на боковую. — Догадываются, видимо, чем ты планируешь заниматься, — Илья тем временем непринужденно скидывал с себя одежду. — Во-первых, Васька с самой первой встречи так на меня смотрел, тезка называется… Во-вторых, ничего такого я не планирую, уж извини, — потянув Илью к себе, я прошептал ему на ухо: — у бабы Глаши отличный слух. А я не умею молча. — Это я уже понял, — прошептал он в ответ, задирая мою толстовку, — значит, нам и впрямь придется лечь валетом? — Тогда я буду гладить твои ноги, — я стащил толстовку, бросил ее на стул и прижал Илью к груди, — постараюсь не наглеть. Легли мы не валетом, а в обнимку, устроившись на одной пуховой подушке, и тихо целовались; а когда за стенкой послышался задушевный храп бабы Глаши, я все-таки обнаглел. Впрочем, Илья не отставал. Наутро мы вместе поздравляли бабу Глашу с Восьмым марта — так она аж прослезилась, услышав наши добрые пожелания и увидев Авдотьину настойку. Напоследок обняв Илью, она велела ему непременно заезжать в гости. — Уж хотя бы когда Вася здесь. Вы ж там созвонитесь, наверное, предупредите друг друга. Что и навело нас на мысль: надо номерами обменяться. А то все не до них было. Я вызвался проводить его до конца деревни, и когда он притормозил на обочине возле поля, солнце опять сверкало весенними обещаниями, небо голубело, а снег слепил и таял. Свидетелями наших страстных поцелуев и крепких объятий стали лишь черные важные грачи, которым, в общем-то, не было до нас никакого дела. — Ну что, — выдохнул он, облизывая губы, — отметишь сегодня с бабой Глашей? Попробуешь настойку, не забоишься? — Кажется, я уже ее попробовал. Словно целую бутылку выпил. — Вот и славно, — колдовские зеленые глаза тепло мне улыбались, — значит, как соберешься в город возвращаться, позвонишь мне. Довезу тебя до райцентра. Остановишься у меня… на пару-тройку дней… Или на сколько захочешь. А там посмотрим. — А там посмотрим, — согласился я, зная наверняка, что жизнь моя теперь тесно связана и с этой глухой деревней, куда меня забросило волею судьбы, и с пока еще плохо знакомым мне райцентром, и с домиком на отшибе, — а пуще всего с этим зеленоглазым чернобровым красавцем, что своим потомственным ведьминым даром приворожил меня крепко-накрепко.