«О-бакэ»

            Вместо светлых ровных надгробий — неаккуратная постройка с полуразвалившейся террасой. Вместо прямых дорожек — запутанная извилистая тропинка. Вместо узорчатых ворот — забор с огромной дырой.       Какуче не смог пересилить себя и прийти к Изане на кладбище. Вместо этого он отправился в заброшенный приют, чьи стены давно сожрало время, оставив свои следы: трещины, облупленную краску, заросли сорняков во внутреннем дворе, пыль и паутину.       Если долго смотреть, не моргая, так, что глаза начнет печь, можно увидеть два силуэта, с радостным визгом выбегающих из-за угла. Первый догоняет второго, валит на землю — пару минут мальчишки возятся, в шутку мутузя друг друга, а потом затихают.       Но стоит моргнуть — и картинка исчезнет; вновь появится налет ветхости — изъеденные старостью качели, расколотая каменная скамья у входа. Скрип качающейся на ветру калитки, через которую он так и не решился пройти.       От иллюзорных счастливых воспоминаний больнее, чем от выбитого «Курокава Изана». Там — просто гладкий светлый камень, отдающий прохладой; здесь — ожившие призраки, место, которое они называли домом.       Дом опустел, навсегда опустел.       — Я все ждала, когда ты придешь, — за спиной раздались легкие шаги, но Какуче не повернулся, зная, что она никогда бы не навредила ему.       Воздушная поступь и голос — звонкий, живой, — могли бы ввести кого угодно в заблуждение; однако говорящей давно перевалило за полвека — Какуче помнил Мидори уже взрослой, с морщинками вокруг глаз, в белом переднике и с вечно перекинутым полотенцем через плечо.       От нее слабо пахло сакурой и сдобной выпечкой, которую она готовила каждое утро. Даже Изана, смотрящий на всех волчонком, в присутствии Мидори заметно стихал — волны его безумства исчезали, уступая место штилю.       — Дел было по горло.       Она приблизилась, встала вровень с ним. Раньше Какуче едва доставал ей до плеча, сейчас же ее макушка находилась где-то в области его губ. Вместо цветов от Мидори пахло чем-то гнилостно-сладким; изможденное лицо — похудевшее, осунувшееся, — выдавало присутствие болезни в ее теле.       — Забот у всех хватает, — кивнула она. — Значит, он наконец отмучился?       Какуче весь заледенел от вопроса — застыла кровь в венах, замерзло дыхание.       — Да, — все, на что хватило сил.       Мидори опустила глаза вниз, снова кивнув — на этот раз собственным мыслям.       — У каждого свой путь. У Изаны он был коротким.       Ему хотелось встряхнуть ее, схватив за плечи, рявкнуть — что ты несешь? — но из уважения к той, что фактически вырастила их, Какуче не шевельнулся. Хотя вопль рвался из горла — несправедливо, черт побери, что жизнь Изаны закончилась так рано.       Несправедливо, что она вообще закончилась.       В день, когда его кремировали, Какуче горел тоже. Было так больно — адски, аж зубы крошились, настолько сильно он стискивал их, чтобы не орать в небо, — что боль вышла за все допустимые пределы.       Он сам стал огромной, кровоточащей, гниющей раной.       — Помню, покидая приют, ты сказал, что я могу попросить у тебя что угодно, — Мидори повернулась к нему. — Но, к счастью, жизнь была милостива ко мне.       — Чем ты больна? — он подумал, что ей нужна помощь с деньгами или врачами. — Я все сделаю.       Мидори улыбнулась.       — Нет. Помощь нужна не мне. Моей внучке.       Если бы он мог что-то чувствовать, кроме пустоты в своем сердце, он бы разозлился. Он бы подумал о том, что внучка Мидори — одна из ярко накрашенных девиц, что ищут приключения на свою голову; с ней нужно провести воспитательную беседу, вразумить ее неадекватного парня или вытащить бедняжку из загула.       Но Какуче было откровенно все равно, поэтому он промолчал.       — Я оставлю тебя, — Мидори бросила последний взгляд на приют, чьи стены еще помнили заливистый смех. — Приходи ко мне домой, как попрощаешься.       Мягко дотронулась до его руки напоследок, заставив посмотреть на себя. Какуче перевел на нее отсутствующий взгляд — сквозь нее, — он хотел видеть другую Мидори, с перекинутым полотенцем через плечо. Он хотел видеть Изану, стоящего рядом.       Он хотел невозможного — отмотать время назад.       — Ты должен его отпустить, — добавила она. — Хватит уже.       Какуче и сам это знал — и слышал десятки раз. Он должен был отпустить Изану еще тогда, когда врачи развели руками, пряча взгляды; когда на больничной койке осталось лежать лишь тело, в котором искусственным образом поддерживалась жизнь.       Но он не смог. Прошлое волочилось за ним тяжелыми гирями, привязанными к его ногам; а он все упрямо шел, таща их за собой, — и выдохся. Сил идти больше не было.       Какуче простоял там, на холме, с которого открывался вид на приют, целую вечность.       Просто стоял, глядя на призраков, слушал ветер, пробирающийся за воротник дорогого пальто. Он доносил отголоски их мечт; в воздухе разливалась свежесть первого снега.       Когда сумерки спустились на землю, Какуче осознал, что провел здесь больше четырех часов. Мобильный в кармане разрядился спустя сотню звонков, так и оставшихся без ответа. Вернувшись в машину, он поставил его на зарядку, завел мотор. Уезжая, обернулся — два тонких, прозрачных силуэта, взявшись за руки, смотрели ему вслед.       В салоне автомобиля было тепло, но он никак не мог согреться. Холод проник под пальто, за шиворот, в самую душу. Мобильный слабо звякнул, замерцал экран, оповещая о включении — Какуче взял его в руки, чтобы выключить звук, и снова бросил на соседнее сиденье. Пустое.       Он знал, кто ему звонил, знал, что Ран будет в бешенстве — начнет говорить тошнотворно высоким голосом, выдающим ярость, но — так плевать. Нужно было оставить все это, бросить на произвол судьбы еще тогда — но Какуче не смог. Ввязался в чужую войну, потом — мстил за Изану.       Ран буквально припер его к стенке, надавив на все болевые точки — это он умел мастерски. Залезать под кожу, дергать за ниточки, искусно управлять чувствами — смешно, что Какуче все это знал, и все равно попался на высокопарные речи о мести. Потому что хотел, — но чужая кровь принесла лишь кратковременное облегчение.       Он просто сгорел вместе с Изаной; кто-то сверху дернул за предохранитель — сноп искр, взрыв, обугленное ничто.       В квартире, куда он переехал недавно — если обрывать связи, то все, — было холодно, как на улице. Поморщившись, Какуче закрыл распахнутое окно, педантично повесил пальто в шкаф, аккуратно пристроил обувь на обувную полку. Руки дрожали, налившись слабостью — непривычно и страшно.       Только в ванной, стоя под обжигающими струями воды, он осознал, насколько замерз. Зубы клацнули, тело охватило дрожь — зеркало давно запотело, пространство заполнилось беловатым паром; сверху лился практически кипяток, а его все знобило, выкручивая, как в лихорадке.       Но сколько не беги — вечность бежать невозможно. Повязав полотенце на бедрах, Какуче вышел, направляясь к бару — в надежде, что глоток чего-то крепкого поможет согреться. Телефон, лежащий на столе, истерично мигал, заходясь в истерике.       — Чего тебе? — включив громкую связь, Хитто все же ответил, справедливо полагая, что с Хайтани станется и людей к нему отправить.       — Надо же, живой, — хмыкнул Ран. И заговорил уже более деловитым тоном: — Когда приедешь в офис?       — Пока такого в планах не было.       В трубке воцарилась гнетущая тишина. Какуче уставился в противоположную стену — ровно в центр кухонного шкафа, внутри которого хранились то ли тарелки, то ли бокалы — он еще до конца не разобрался.       — Я с уважением отношусь к твоему горю, — Ран произнес это так издевательски, что стало ясно — большой трагедией он смерть Изаны не считает, — но даже мое хорошее отношение имеет свойство заканчиваться. Я дам тебе еще неделю.       После чего раздались отрывистые гудки — Хайтани сбросил вызов, зная, что Хитто и на это сможет ответить, — Ран любил последнее слово оставлять за собой.       Какуче только повертел в руках пузатый бокал, наполненный янтарной жидкостью — угрозы его не пугали, чувство страха куда-то испарилось очень давно. Посмотрев на часы, он вспомнил об обещании, данном Мидори — приехать и узнать, что же случилось с ее внучкой.       Искушение остаться на месте и просто напиться было велико. Но ответственность, которая въелась в него так, что ничем не вытравишь, заставила вновь одеться и выйти в прохладную темноту улиц. До дома Мидори — она всю жизнь прожила в старой квартире, где Какуче был дважды, — было пятнадцать минут езды по пустым дорогам.       С его последнего визита здесь ничего не изменилось — та же краска на стенах в подъезде, тот же горшок с геранью на окне, светящемся оранжевым светом. Он позвонил, только сейчас вспомнив, что приехал с пустыми руками, но предпринимать что-либо было уже поздно — Мидори открыла дверь, с упреком глядя на него.       — Почти полночь, — проговорила она, впуская его внутрь. — Я уж думала, спать идти.       На ее острых, худых плечах висела шаль — он с грустью осознал, насколько она похудела, — в которую Мидори куталась, будто щитом закрывалась. Проводив его на кухню, она принялась разливать чай — молча и неторопливо.       Какуче ждал, кожей ощущая, что разговор будет не из простых.       — Моя внучка, — наконец произнесла Мидори, когда пар от двух чашек почти достиг пожелтевшего от времени потолка. — Стала совсем взрослой. Выросла.       — Мои поздравления, — бесстрастно ответил Какуче, не притрагиваясь к чаю и внимательно глядя на собеседницу.       Белесая полупрозрачная дымка сгладила черты лица Мидори, скрыв морщины и сделав его почти незнакомым — глаза женщины, темные, хитрые, неодобрительно прищурились.       — Не с чем поздравлять. Когда дети взрослеют, то становятся абсолютно слепы и не видят того, что прямо у них перед носом. Выбирают не тех, занимаются не тем, чем надо...       Разговор сворачивал в то русло, в которое бы Какуче плыть не хотелось. Разбираться с чужими любовными увлечениями — не его стиль.       — О чем конкретно ты хочешь меня попросить, Мидори?       — Ни о чем таком, что было бы тебе не под силу, — она сделала глоток и с легким стуком вернула чашку на блюдце. — Присмотри за моей Кин. Упрямства ей не занимать, и переубедить ее я не смогу. Но чувствую, что все это ничем хорошим не закончится. Когда она попадет в беду... Будь рядом.       — А вы?       — Мне недолго осталось, — просто сказала Мидори.       — Если речь о здоровье, я могу помочь, — предложил Какуче. — Хорошая больница, компетентные врачи.       — Нет, — она замотала головой. — С моим здоровьем все в порядке.       — Тогда о чем речь? — он начинал злиться.       Какуче любил конкретику — размытые и абстрактные ответы выводили его из себя. Если Мидори больна, он поможет ей выздороветь — для этого существуют деньги и врачи. Если ее внучка Кин станет жертвой домашнего тирана — он обеспечит ей защиту и скорый развод.       Все просто. Какуче терпеть не мог людей, которые все усложняют.       Но Мидори была как раз из таких.       — Меня скоро заберут, — она ткнула пальцем в потолок. — Рядом с Кин останешься ты. Обещай, что присмотришь и защитишь от всего.       Стоило ему открыть рот, как Мидори с нажимом добавила:       — Как я защищала вас с Изаной.       Он сомкнул челюсти так, что на скулах заходили желваки. Нечестно.       Мидори действительно заботилась о них с Изаной — двух мальчишках, от чьих выходок страдали все жители приюта. Не ругала и не наказывала, напротив — приносила булочки после отбоя, когда главный воспитатель запирал их на целый день в каморке, где отбывали наказание все провинившиеся. Они с Изаной бывали там чаще всех, пока в порыве ярости Курокава просто не вынес хлипкую дверь с петель.       Кин, внучку Мидори, он тоже помнил, пусть и смутно: светловолосая малявка в розовом платье, белых гольфах и с огромным бантом на голове. За этот бант ее нещадно дразнили, когда она приходила вместе с Мидори на работу — Кин не с кем было оставить, вот женщина и брала ее с собой, чтобы она поиграла со сверстниками.       Но дети из приюта не желали дружить с девочкой, у которой был дом и заботливая бабушка. Как-то Какуче обнаружил Кин плачущей за углом здания — красный бант втоптан в землю, волосы в полном беспорядке. Он тогда ей помог — отшугнул хулиганов, которые до смерти боялись их с Изаной, поднял изорванный бант, которому путь был один — в помойку. Но Кин прижала его к груди, как сокровище, принялась лепетать благодарности.       Какуче слушать не стал — развернулся и ушел, потому что его ждал Изана. Он помог ей, потому что не испытывал ненависти — у него тоже когда-то был и дом, и семья, пока все это не превратилось в искореженный мятый металл и пепел.       — Я присмотрю за твоей внучкой, Мидори. Обещаю, — неохотно произнес он.       — Я тебе верю, — со всей серьезностью кивнула Мидори. — Ты человек слова, Какуче. Даже ребенком уже знал цену обещаниям.       Он лишь скупо улыбнулся. В этом-то и проблема — теперь, Какуче прекрасно понимал, забота о Кин станет его первостепенной задачей.