Они кого-то несли

      Они несли кого-то. Четверо по просёлочной дороге, что недалеко от края леса, утопая ногами в грязи, несли длинную коробку с четырьмя кольцами. Гроб светлого цвета древесины — вроде сосны — совсем дрянной, кривой, сразу видно, что самодельный, но цепи в нём были интересные. Не обычные четыре ручки, а именно цепи из круглых колечек, которые заканчивались кольцом побольше — для руки. Три мужских затылка были знакомы до боли, но как-то совсем нереально, смутно рисующим образом кистью художника, который хорош в технике, но плох в передаче черт. Люди были полностью в чёрном, а один из них выделялся особенно светлым цветом кожи. Четвёртый затылок был незнаком, но этому всему Антон значения не придал, поэтому выкинул сигарету трясущейся нервной рукой, вздохнул неровно, чувствуя ком в горле, и прикрыл окно.       Потные скользкие пальцы легли на руль, и лоб сверху них. Дыхание не успокаивалось. Пульсирующая плоть придавила друг друга.       Едва ли были силы собрать самого себя, свою голову по разрозненным кускам, свои мысли, вернуть что-то отдалённо человеческое к человеческой целостности, ощутить бодрость духа. Едва ли мать, лежащая в сырой земле, могла бы этому посодействовать.       Он всё ещё чувствовал вес тела. Левая рука тряслась сильнее правой, а в ушах стоял звук врезающейся в землю лопаты.       Стоял конец сентября после жаркого лета, и моросил холодный дождь. Антон остановился у серо-жёлтого полумёртвого поля, вглубь которого уходила далёкая просёлочная дорога в неизвестность по кромке берёзово-соснового леса. После просёлочной дороги этот густой лес тоже уходил в никуда, а разрезало его старое неровное шоссе, езда по которому каждый раз заканчивалась простреливающей лютой болью в заднице.       Антон постоял ещё немного, угомонил тремор, прокашлялся, сплюнул жёлтую от сигарет мокроту в оставшуюся форточку сверху и закрыл окно до конца. Застегнул свою чёрную кофту повыше, до самого горла, завёл двигатель и поехал прочь.       Пейзаж не менялся, как и движение дворников-маятников. По обе стороны высился лес в начинающемся мраке раннего осеннего вечера, а перед глазами мельтешили две чёрные палки и размытые очертания вида, похожего на чистилище в лобовом. Шины и асфальт, местами прерывающийся дырами со щебёнкой, похожими на куски вырванной c мясом кожи, пели свою несуразную, но убаюкивающую песню. Антон жал едва ли шестьдесят в такую погоду и старался не закрывать глаза. Но этого ему и так не давала делать страшной силы тревога.       Тревога давила его, душила, сдавливала его тело, как вакуумная упаковка сдавливает кусок сырого просроченного мяса. Она давала ему жить своей мощью и настойчивостью и не давала увидеть, насколько тухлый он сам. Ни ему самому не давала, ни кому-либо вокруг. Жизни по факту и не было. Было нечто, что-то.       Лес не менялся. Дождь усиливался.       Тут на горизонте появилась фигура. Сначала крохотная, а потом всё больше и больше: это была фигура мужчины, шедшего навстречу по другую сторону дороги. Антон невидящим, крайне безразличным и даже полусонным и бессознательным взглядом смотрел на него. Глаза ощущали резкость, которая по мере приближения фигуры становилась всё более отчётливой и агрессивной, а внутри разгорался интерес.       Мужчина, как было едва заметно, шёл в лёгкой тёмно-синей куртке, светло-синих джинсах, заправленных в болотного цвета резиновые сапоги почти по колено. В руке он держал большую корзину, а на плечо закинул лопату. Шёл медленно, сутулясь, будто совсем и не с целью шёл, а блуждая, как потерявшаяся душа. Смотрел себе под ноги, но, как только машина Антона начала подъезжать, остановился и посмотрел прямо на неё. Долго смотрел, упорно — будто бы даже в глаза водителю. При всём желании за дождём, выросшим из слабой мороси, пусть даже почти аккуратно расчёсанным по стеклу встречным ветром, лицо-то углядишь с трудом, а он вперился — и всё тут. Антон сам едва ли видел его глаза, но знал, что их взгляды сейчас выстраивают ровную прямую между двумя точками. Капля за каплей лицо незнакомца искажалось, а собственная усталость навалилась вдруг огромной, почти нестерпимой тяжести, ношей.       Шастун уже не следил за дорогой, а только за мужчиной, непонятно откуда взявшемся в глуши, да ещё и в такую погоду. Он не отставал своим вниманием, даже когда они поравнялись. Даже когда машина проехала дальше, он всё ещё смотрел ей вслед, обернувшись всем телом.       Одна тревога сменилась другой. Эта тревога устраивала Антона куда больше, чем предыдущая — своей меланхоличной отрешённостью от его собственной личности. Она была внешней, а потому рассредоточивалась по округе, и концентрация её становилась слабой, почти лечебной.       Шастун, чуть затормозив, развернулся резво и поехал ровно в противоположную сторону. Мужчина всё ещё стоял на месте, смотрел на него, терпеливо ждал чего-то. Лопату только опустил с плеча и воткнул в землю.       Антон остановился около мужчины, опустил окно. Тот не подошёл ближе, но стоял спокойно, мок под дождём. Взгляд его был отчасти добрый, но больше холодный, неживой. — У тебя всё нормально? — нагнувшись, спросил Антон человека лет тридцати пяти на вид. Сейчас было сложно дать ему какое-то внятное описание: чёрные волосы прилипли ко лбу, сам он весь был чуть не синий — замёрз, видимо, — а с носа капала вода. Все черты его прятал дождь, искажая под собой, будто специально не давал рассмотреть, как следует. — Да, — кивнул тот и спокойно улыбнулся. Весь его вид говорил об обратном, но его это, кажется, совсем не смущало. — Что ты тут делаешь? — Грибы собираю, — он махнул накрытой тряпкой плетёной корзинкой и шмыгнул носом, прокашлялся.       Антон подумал. Ни желания, ни сил ехать в обратную сторону у него никаких не было, но коли уж остановился… — Садись, подвезу, — кивнул он. — Да я и сам дойду, — пожал плечами мужчина. — До просёлка километров двадцать, не меньше, а до деревни ещё столько же. Задубеешь же. Садись. Не май месяц всё-таки.       Дождь припустился сильнее. Мужчина вытащил лопату из земли и как пионер встал с ней рядом с дверью. — Это можешь назад кинуть, — Антон смотрел, как грибник, не задавая лишних вопросов и ничего не говоря, открыл заднюю дверь, криво кинул лопату на пол и туда же поставил корзинку с грибами, чтобы не перевернулась, после чего открыл переднюю дверь и сел рядом с Антоном. — А лопата тебе зачем? — Если отбивать грузди лопатой, их глотать легче, — объяснил тот. — Понятно, — Антон через зеркало глянул на ручку корзинки, точащую из-под кресла и чуть выше — деревянную ручку лопаты. — Тебя как зовут? — Арсений. — Антон. — Будем знакомы, — Антон повернул ключ. Автомобиль затарахтел, и они поехали в сторону деревни. — Не местный?       Антон покачал головой. Глянул искоса на Арсения: джинсы были большей частью оттенка, видно, темнее, чем он должен быть, куртка его была совсем тонкой, больше ветровкой совсем не по погоде, хотя для леса подходила идеально. Её он расстегнул, так что было хорошо видно, как его коричневый вязаный свитер прилип к телу. Шастун выкрутил кондиционер. — Сейчас потеплее станет. Сними хоть, — кивнул он неопределённо. — Согреешься.       Арсений без любых слов повиновался. Снял куртку, даже свитер, под которым была ещё одна кофта чёрного цвета с длинными рукавами и широкой горловиной, обнажавшей его острые белые ключицы. Её он оставил, хотя та была тоже мокрой. Положил всё на заднее сидение, потёр руки друг о друга. — Не радуется, — проговорил он, выдохнул в ладони и снова потёр их. Огляделся вокруг, но не на машину, а как за её пределы, способный видеть насквозь. — Кто? — Природа. — Осень же.       Арсений закивал, шмыгнул носом, шумно сглотнул. — Откуда едешь? — Из деревни домой. Ты оттуда же? Чего в такую даль зашёл? — Грибы тут хороши. Да и сам знаешь, как оно бывает: ходишь, ходишь, бродишь… И как-то забываешься. — Знаю. Понимаю. — Вот охота тебе была ехать обратно, — скривил уголок губ грибник.       Антон не ответил.       Лес не кончался. Мозг одолевала усталость и смутное ощущение нереальности. Всё вокруг было слишком туманным. Даже Арсений, от которого веяло мертвецким спокойствием и странной, недоброй, не подходящей к его замученному холодом виду энергией. — Чем по жизни занимаешься? — Да, знаешь, разным, — Антон смотрел вперёд и конкретно сейчас ему очень не хотелось поворачиваться хоть на секунду к Арсению. Он знал, он чувствовал, что тот на него смотрит. Изучает его для чего-то. — То тем, то сем… — уклончиво отвечал он. — А ты кем приходишься? — Могильщиком.       Антон хмыкнул. — Поэтому лопату с собой носишь? Профдеформация? — Нет, — Арсений покачал головой, и ни намёка на улыбку не было на его лице. Сплошная серьёзность. — Это для груздей.       Лес не кончался. В салоне стало жарко. Антон расстегнул свою чёрную кофту на молнии и ощутил, как всё вокруг преображается по-особенному. Не внутренне, а всамделишно преображается, будто и не меняясь внешне, но в то же время давая понять, что всё теперь не так, как раньше, совсем по-другому. — Мне кажется, я тебя видел раньше, — снова начал Арсений. — Ты бывал тут? — У меня тут мать жила, — Антон смотрел на дорогу, которой особенно и не было видно, и сам не понимал, на что он смотрит. Ему казалось, что он ищет что-то, выглядывает, пытается увидеть то, что уже давным-давно должен был увидеть, но никак не мог. — Ездил одно время. — Сейчас не живёт? — Умерла.       Арсений кивнул, помолчал немного. — На самом-то деле она живее всех живых, — ответил могильщик. — Живее, чем даже мы с тобой. — На самом деле она сейчас счастливее, чем была до этого, — добавил Антон. — Ты так считаешь? — А ты — нет? — коротко глянул Антон.       Арсений засмеялся. Переменился, будто стал совсем другим человеком. Лицо его бледности не потеряло, но одежда высохла, и сам он, кажется, согрелся, однако холодом от него веять не перестало. Теперь его черты были чёткими, понятными и хорошо видными, но совсем, совсем другими, нежели несколькими минутами ранее. — Ты спрашиваешь могильщика, считает ли он мертвеца счастливым человеком? — выгнул он бровь, и его голубые глаза приобрели оттенок скверны. Антон заметил, что всё чаще не смотрит на дорогу. — Сам же знаешь ответ.       Антон остановил машину. Припустился ужасно сильный дождь плотной стеной, которая не давала и метра виду вперёд. Грунт по бокам шоссе совсем размылся и превратился в ужасную грязь, но впереди виднелся смутный свет кончающегося леса. Настоящим ли он был — никто не разберёт, потому что и свет изменился, и дождь, и лес, и Арсений. — Пожалуй, — Антон заглушил двигатель и откинулся на сидении, давая звуку капель долбить не только по крыше, но и по мозгам. Посмотрел в низкий потолок автомобиля и о чём-то подумал, что-то прикинул для себя. — В каком-то смысле я ей даже завидую. — Хотел бы быть на её месте? — В каком-то смысле, — повторил он снова.       Арсений был ближе к этому, чем кто-либо другой. Теперь это привлекало. Та блаженная тревога, которая посетила Антона при одном на мужчину взгляде, расплывалась по телу, гнала холодную, как вода за окном, кровь к члену. Они сидели в машине посреди мрака, и это было волшебно. — У тебя всего лишь есть некоторое время, чтобы привести ум и душу к тому, что для тебя важно. Тело — приятное дополнение. Почти ничего не значащее. — А насколько приятное? — Антон повернулся. Его зелёные глаза заволокло пеленой, а сам он чувствовал ужасный холод. Его потряхивало лёгкими спазмами в поджилках, а пальцы вспотели, стали скользкими и сжали руль. Он чувствовал себя промокшим, облезлым, грязным, будто бредущим по продуваемому серо-жëлтому полумëрвому полю в страшный ливень. — А как далеко ты от Бога?       Арсений улыбался. Повернулся боком к Антону тоже, положил левую руку на спинку водительского сиденья. Его пульсирующая вена на шее была ненастоящей, Антон знал это. — А при чём тут Бог? Я не религиозный. — Бог — это не религия, а твоё спасение. — Я не прошу его меня спасать.       Могильщик нагнулся вперёд, как будто собирался сообщить страшную тайну. — Он не тебя будет спасать, а твою душу, — проговорил Арсений тихим наставническим голосом, как учитель, как лукавый на ухо, а сам уже готовился к чему-то. — По-твоему, Бог спасёт мою душу? — Надеюсь, что нет, — он улыбался, а глаза его блестели. — Потому что в таком случае это попробовал бы сделать я.       Лицо незнакомца совсем ожило, но ожило по-мертвецки. Антону нравилось это, Антона это возбуждало. Мужчина на соседнем сидении, как было видно по бугру на его джинсах, тоже наслаждался повисшей в салоне немой густотой их напряжения.       Поцелуй Арсения стал демонстрацией его силы над бессилием и покорностью человеческой души. Он целовал Антона, нависнув на ним будто целым исполином: грозным, опасным, очень властным, способным раздавить, как букашку и, скорее всего, с огромным, налитым кровью, хуем, который Антон теперь не мог не предвкушать.       Парень церемониться не стал и сразу же сжал член Арсения через его джинсы. Те были тонкие, немного свободные, так что очертить пальцами форму было очень просто и очень приятно — для Арсения уж точно.       Они жарко целовались под шум нескончаемого дождя. Язык Арсения как язык змея: длинный, извертливый, — разве что не двоится. Яблоко он тоже вкусить не предлагал, зато через минуту, оторвавшись от водителя с мерзким звуком, уселся на место и вытащил пенис из штанов, раздвинул ноги, не предложив — скомандовав, как дрянной шавке, будто это и была работа Антона… занимался то тем, то сем.       Тот пытался отдышаться от поцелуя, смотрел на мужчину бешенными глазами со зрачками почти в размер радужек. Ему сейчас очень захотелось, чтобы его вывели из этого тёплого салона и, нагнув над капотом, ебали под дождём.       А Арсений будто услышал эти его мысли и недобро усмехнулся. Сказал своим выражением лица «это позже» и сжал волосы на затылке, нагнул парня к своему паху.       Антон сосал старательно, смачно причмокивал шикарный член с красной головкой. Шикарный потому, что был тот чуть не идеальным, как в самом отвратительном дорогом порно, где хуи для экрана выбирают так, как жирные богатые мужики выбирают себе шлюх на панели. Его член был как раз как та самая дорогая и самая красивая шлюха. Его хотелось держать как можно ближе к себе, к своему лицу прямо сейчас. Он облизывал, обсасывал его губами и языком, и так хотел сделать всё как можно лучше и приятнее для Арсения, будто это мог бы быть член самого Пророка, и от этого могло бы зависеть спасение души самого Антона. В каком-то смысле так это и было. Ему очень хотелось так думать. — Хорошо сосёшь, — ответил на его мысли Арсений. Дышал тяжело, смотрел на Антона, перебирая его кудри и иногда с силой сжимал более прямые волосы на затылке. Не давал отстраниться, даже когда слюни густо стекали частыми потёками прямо вниз по твёрдому стволу к яйцам, текли ниже, пробирались между ягодиц и мочили анус. Тогда он надавливал на затылок сильнее, толкаясь в горячую, в отличие от всего остального, глотку, провоцируя эту влагу ещё больше.       Всё, что могло бы сейчас назваться по-настоящему живым, было сосредоточено исключительно в районе тазобедренной области и лица. Арсений знал, что живой сейчас рот Антона, потому что он сосёт его член; живой его собственный член, изнывающий в своих нелепых штанах от представлений о прикосновениях к себе холодной сухой руки; живая его дырка, в которую Арсений с удовольствием засунет поглубже.       Живое было только это. Больше живого вокруг не было, и не была жива ни одна часть тела, ни один орган. Всё это оживало лишь на мгновения, касаясь греха. Сейчас они оставались душой — или духом, — умом, и человеческой похотью. Неживой.       Антон сосал долго. Его поясница уже отваливалась, руки немели, а рот болел. Арсений не давал отстраниться, не давал выпрямиться. Он жарко дышал где-то над головой, иногда толкался бёдрами, поджимая яйца, вырывал из парня гортанные звуки и звуки готового вывернуться наизнанку нутра. Это будоражило, потому что даже в этом случае Арсений не покидал чужой рот.       Влажная налитая головка проехалась по чуть приоткрытым губам и высунутому языку. Антону позволили отстраниться, но лишь немного, чтобы это действие воспроизвести. Арсений метил его, как собака, своим предэякулятом, гладил по подбородку, касался носа и пошлёпывал по щеке. Антон продолжал ловить его губами, будто действительно поверил в то, что это его работа.       Следующий их поцелуй был больше ритуальным, чем реальным. Он был торжеством того, что они выбрались из того, что можно было бы назвать настоящим. Дикое сплетение языков заставляло стонать, скулить и хныкать, и Антон бы поклялся, что хочет язык могильщика глубоко в свою глотку.       Антона тянуло наружу. Там лил дождь, да такой сильный, что, казалось, заливало даже в салон автомобиля. Парень чувствовал себя правильно, он чувствовал себя на своём месте, но хотел больше. Смотрел в глаза голубоглазому и не видел там ничего, кроме неживого.       Тот подался назад, заведя руку за спину и открыл дверь. В салон хлынул страшный шум и прохлада свежего воздуха. Эти гости пугали ровно в той же степени, как и наступающая темнота, и кануть в них казалось задачей первостепенной. Важной, и к тому же — мистически, почти сверхъестественно или религиозно — но скорее духовно — необходимой. Там, в темноте берёзово-соснового леса Антону казалось, что он найдёт то, что ищет, а Арсений сможет ему в этом помочь.       Промокнув мгновенно, мужчина обошёл машину и открыл дверь со стороны водительского сиденья, вытащил податливого парня под ледяной ливень. Теперь мокрые и мерзкие были оба.       Как по заказу, под каплями совсем скоро оказалась его тощая задница. Мужчину не волновало, что Антон больно ударился щекой о капот, его не волновало, насколько грязной была машина, или что он слишком грубо сдёрнул с парня штаны вместе с трусами. Он смотрел на костлявую задницу, крепко сжимал и разводил ягодицы в стороны, позволяя дождю стекать между ними, заставляя дрожать от холода и сжиматься от него же слишком чувствительную к прикосновениям дырку. Член изнывал от этого ощущения, а раскинутые в абсолютной покорности руки, которые не смели перечить, только царапали с противным звуком уже давно не свежую серую краску автомобиля.       Антон был уверен, что всё будет быстро, но ощутил в себе пальцы. Что это была за невиданная щедрость и на кой чёрт она ему была нужна — непонятно, но противиться он не стал. Он радовался, что тянущая боль от резких движений всё равно присутствовала, потому что только дождевая вода была смазкой. — Ёбаное покорное бревно.       Он не злился, а кайфовал, шипя эти слова. Он трахал пальцами расслабленный анус, готовя для своего члена, второй рукой иногда гладил свой и чужой член, сжимал яйца. Его чёрная кофта плотно прилипла к его телу, а губы стали ещё синее. Он был похож на тех, кого хоронил.       Антон стонал не так громко, скорее хрипел, скулил, бился головой о капот. Когда все его ощущения переваливали за грань, он чуть выгибал поясницу, но тогда яркий шлепок по заднице, от которой во все стороны отлетали брызги, возвращал его к себе самому. Его сознание к себе не возвращалось. Оно ушло к заднице, к члену, и весь анализ, который мог бы происходить в его голове, происходил там, куда Арсений сейчас, надрочив и размазав смазку, приставил свой член.       Антон замер, и замерло всё вокруг. Конкретно сейчас он готов был на всё, лишь бы не выходить из своего тела, быть в нём вечно. Это было так низко, что даже душа и ум казались на порядок ниже плоти. Не унижал их ещё сильнее Антон только потому, что воспринимал долбящий его хуй именно через них. Через дух и ум. Это было блаженное соединение, блаженный симбиоз.       Звуки кожи казались такими громкими, что заглушали звуки природы. Эти шлепки глушили даже слабое сердцебиение, а руки Арсения, сжимающие его бёдра и насаживающие с небывалым остервенением на свой член, отпечатались бы в памяти даже при всём нежелании, как шрам. Задницу простреливала лютая боль.       Антон, раскрыв рот и ощущая, как его собственный член неприятно и местами больно касается мокрого холодного металла машины, смотрел в сторону лобового стекла почти невидяще. Там, — то чётко, то смутно, — на самом лобовом можно было рассмотреть отражение силуэта, фигуры, яростно двигающейся позади него. Чуть дальше, если перевести взгляд, виднелась ручка криво лежащей лопаты на заднем сидении.       Антон напрягся. Что-то горячее заполнило его внутри. Этого было много, оно было невероятно живым. Пожалуй, живее, чем что-либо ещё, существующее вокруг него.       Ледяные дождевые капли капали на безжизненные глаза. Радужек в них не стало, одни лишь зрачки, а ум и дух стали едины окончательно. Лес вокруг совсем почернел, и Антон провалился в его черноту…       Был вечер. Моросил дождь. Недалеко от края леса, что рядом с серо-жёлтым полумëртвым полем, стояла машина. По просёлочной дороге шли четверо. Они несли кого-то… Кого они несли?