патологическая любовь с завидной бесстыдностью давит на трахею.

убиты, но не вами — УННВ

тепло сгущается на панельной улице, врезаясь в небо и раскидывая свои жёлто-оранжевые внутренности нездоровым закатом с кровавыми разводами. ханма осторожничает. ханма ныкается по клыкастым подворотням, которые никогда не прочь откусить ногу по колено. но ханме там, вроде как, рады. ближе к холодной панельке. поглубже в тень. ловить любопытные взгляды прохожих не очень-то хочется. узловатые пальцы ловко юркают в расщелину на стыке серых стен, нащупывают что-то и тут же выскальзывают обратно, прихватив с собой шуршащий, словно подпольная мышь, свёрток, который сразу прыгает в раскрытую пасть рюкзака. всё те же узловатые пальцы наскоро набирают «стафф у меня» и ханма ретируется с подворотни, буквально растворяется в воздухе, чтобы ни одна живая душа не успела обратить своё драгоценное внимание на него, долговязого и очень подозрительного. он выруливает на более-менее оживлённую улицу, пытается слиться с толпой, но при этом идёт наперерез всем. разноцветные головы расходятся в разные стороны под ним, стараясь ненароком не задевать острые локти, чтобы не оказаться разрезанными пополам. смешные. солнце бесстыдно вгрызается последними лучами-балисонгами в шею ханмы до самой трахеи, а тот лишь добровольно откидывает голову назад, подставляясь, как под гильотину. ханма не думает ни о чём: мысли под строгим блоком, укрыты терновником. так легче. так проще. так глупые человеческие чувства не мешают, хотя и поводов для проявления этих самых чувств у ханмы нет. он чувствует лишь то, как свёрток согревает прямо через нейлон. буквально. чтобы выжить, важно только забрать, разделить, раскидать – деньги сами прилетят. на них можно снять квартиру и прокормить себя. для счастья, кажется, многого и не надо, пока не повязали. даже одиночество уже не такое невыносимое. оно засело в клетке рёбер, осело на куске льда белым осадком. или вгрызлось длиннющими и пропитанными ядом клыками. оно настолько огромно, что уже даже не столь заметно. скучно? да. но хочется ли что-то менять в жизни? нахрен надо. а собеседника может заменить и горшок с растением, которое никак не хочет расцветать. в моменте ханма кидает янтарь зрачков в сторону, а они выхватывают в тупоголовой толпе что-то необычное: ходячая патология с тигриным спокойствием мерным шагом рассекает улицу поперёк. воздух тут же закипает в никотиновых лёгких; внутренности грубо перемалывает в фарш. что-то явно не так. где-то явно произошёл сбой в системе. неожиданно. нежданно. патологические высветленные пряди, того и гляди, повяжут по исполосованным рукам и ногам, если сейчас же не развернуться и не слиться со стадом, накинув на себя овечью шкуру. но ханма не трус. ханма позволит тигру разорвать себя с животным задором. позволит распотрошить брюхо, вырвать с корнем рёбра и проглотить нефункционирующий орган. а затем попытается приручить хищника, как домашнего котёнка, пустив по его венам и артериям млечный путь вместо крови. и он голыми руками ловит во времени и пространстве аркан и тянет его на себя, сменяя пеньку на золотую цепь с гравировкой «казутора ханемия» на ошейнике. а переполненная улица незаметно сменяется на захламлённую квартиру, пропуская через себя ещё один год жизни. зубы с завидной беззаботностью в очередной раз врезаются в чужие зубы. лезвия под языком растворяются, как леденцы. в отросшие волосы ханмы вплетены разноцветные бусины и потрёпанные ленты, а под кожей казуторы блуждают татуированные руки, пересчитывая кости. в складках одеяла шуршит только что расфасованный по зиплокам меф. — шуджи, менты на хвосте – полная хуйня, — ханемия мычит сквозь собственные хриплые стоны и впивается пальцами в позвоночник напротив так, словно ногтями хочет выскрести ликвор. — уверен, что тебя не повяжут? — уверен, — коротко и слишком самоуверенно. горячий язык вновь возвращается к гаражному партаку на шее. они почти что нормальные, когда любят друг друга. почти что люди, хоть и со звериными замашками. но они обречены быть собой. хотя моментами казутора забывает о своей зависимости от порошков. тогда он старается натянуть на свою фарфоровую морду хотя бы подобие улыбки, больше похожее на оскал, чтобы видеть улыбку в ответ. а ханма моментами забывает о своей зависимости от казуторы. тогда он всё-таки находит время полить хилый цветок на подоконнике, который, на удивление, распустился спустя столько лет. в квартире пахнет сыростью – такое чувство, будто вода заливается в нос и наполняет прожжённые легкие. эмоции из папье-маше вскоре вылепляются в исступление. шуджи наполняет ханемию до краев, как пластиковый стакан, и испивает до дна с библейской скоростью. выдыхают синхронно. падают на измятые простыни тоже словно одно существо. с минуту молчат, но приходит нещадное время, когда ханма лениво собирается и выползает в чернеющие подворотни с горой изоленты, заботливо оставляя на прикроватной тумбе пять граммов для зацелованного носа. дверь закрывается снаружи. а казутора начинает замерзать без тепла живого тела под боком; костлявые и звёздные плечи дрожат, будто косяки мелких рыб. эфемерная человечность прячется в коробке из-под хлопьев, поэтому ханемия ненавидит ханму, когда того нет рядом. ненавидит и хочет зубами вырвать его сонную артерию, чтобы густая кровь фонтанировала на жёлтые стены и в красную глотку. аж клыки чешутся, чёрт возьми! солнечное сплетение казуторы шуршит. расплетается, как вечерние косы шуджи перед сном; распускается, как осточертевший вязаный шарф, чтобы собраться в петлю под низким потолком. ватные пальцы тянутся к тумбе, протаптывают дороги до эдема и открывают ворота с помощью одной лишь купюры. и вы говорите, что деньги не решают всё? в считанные минуты узоры на обоях приобретают новый смысл, а все звуки сливаются в один: собственное сердцебиение и назойливое жужжание мухи над ухом накладываются поверх полицейской сирены и двух отчётливых выстрелов с улицы. ханемия тонет в постели, ладонями ведёт по своей разгорячённой и чувствительной коже. растянутая одежда липнет к телу. неприятно. казутора чувствует, как фантомный ошейник давит на худую шею. воздуха, кажется, критически мало. или, наоборот, слишком много – душит изнутри. где-то у кого-то под тяжестью статьи подвернулись ноги, отчаянно зарычав суставами; влажная и пахнувшая чем-то могильным земля слишком стремительно приблизилась к бледному лицу. чья-то грудь судорожно пытается заново научиться дышать, оставляя на траве бисерины кровавых ягод. рука преступления хватается за воздух, тянет что-то невидимое на себя; рука наказания бесполезно зажимает рану. в квартире же становится слишком холодно. покачиваясь, но не теряя кошачью грацию, казутора встаёт и закрывает окно. впивается помутневшим взглядом в подоконник, заваленный монетами, коробками с раком лёгких и засохшими лепестками. понимает, что что-то не так, но не видит саму проблему. сейчас мысли лишь путаются в паутине трещин на стёклах, зато наутро хруст осознания будет очень звонким. даже звонче, чем скелет, раздробленный от падения с многоэтажки. худые руки свисают с кровати, а испарина равномерно покрывает лоб, когда ханемия наконец засыпает. ему снится грехопадение и янтарные браслеты, опоясывающие тонкие запястья с сетками шрамов. под давлением ночной тьмы что-то родное стремительно растворяется, словно соль в воде, – фактически уже и не существует, но всё ещё щиплет рану. привязанность сквозь грёзы мечется между выпирающими позвонками, и казуторе неосознанно страшно, что он проснётся и не сможет вспомнить имя кого-то очень важного. ...кого?