Спаси себя сам

      Чаще под конец всего веселья в шумной квартире всё начинало дико раздражать.       Смех Руслана, переполненный каким-то приторно отвратительным весельем, вовсе заставил меня прикрыть глаза и сосредоточиться на мыслях потусклее. Хочется вывернуться из этой шумной суеты, светлой квартиры, где, кажется, нигде не спрятаться от надоедливых взглядов. Сил любезничать с кем-то — нет.       Я вновь пытаюсь проскользнуть на балкон, но тут же, как по щелчку пальцев, из ниоткуда появляется Таня.       — Эй, куда ты? — удивлённо спрашивает она и, толком не разобравшись, оперативно хватает меня за рукав и уже тянет обратно в зал.       Мне удаётся удержаться на месте, затормозив её. Я вытаскиваю из кармана толстовки пачку дешманского синего «Винстона» и демонстративно показываю, крутя в руке. Курить я, куда же ещё.       — Тогда я с тобой, — тут же выдаёт Таня и, разжав пальцы, отпускает меня. Она обходит мою фигуру неосторожно, случайно задевает моё плечо своим (будто специально) и оказывается на балконе первой.       Я плетусь за ней, нехотя. Вообще, совсем не прочь побыть один, но куда теперь её денешь?       На балконе холодно. Я захлопываю за нами дверь и прижимаю её спиной. Не хочу сейчас находиться внутри.       Выйдя на балкон, вдохнув резкого холодного воздуха улицы, вовсе не хочется возвращаться обратно в приторно пахнущую алкоголем, соком и сигаретами квартиру. Интересно, становлюсь ли я таким сильным раздражителем для остальных, когда веселье немного затухает, а часовая стрелка движется к той самой цифре, которую все принимают за утреннюю?       — Настроения нет? — спрашивает Таня, доставая из кармана свои тонкие сигареты. — Весь вечер хочешь смыться.       В ответ лишь пожимаю плечами и протягиваю ей зажигалку. Свою, видимо, посеяла.       А сам задумываюсь, с чего бы этому самому настроению появляться. Но и уходить я не спешил до последней истраченной нервной клетки. А куда? Дома ещё тоскливее.       В знак благодарности Таня кивает, прикуривает и подходит ближе к открытому окну. Опирается о подоконник.       — Скажи хоть что-нибудь.       — Говорю. — Горло дерёт от непривычки беседовать вслух.       Она только усмехается. Делаю затяжку, и живот сразу одолевает спазм. Давно уже надо было что-нибудь с кухни стащить.       — Я только из-за Махи пришёл, ты же знаешь. — После третьей затяжки становится легче врать, и я продолжаю: — Она сумасшедшая. А я не люблю такие толпища. Я и половины не знаю, — киваю в сторону комнаты.       — Понимаю. — Таня на меня не смотрит. Да и не понимает она ничего, на самом деле. — Может, оно и к лучшему. Новые знакомые, все дела.       Отрицательно мотаю головой. Нахрена мне эти новые знакомые? Мне бы от старых отделаться.       — Ладно, — говорит она, быстро докурив сигарету, и, наконец, поворачивается ко мне. — Пойду прослежу, чтобы никто спиртное не заныкал или на ковёр не блевал. — Слушать ей меня надоело очень быстро.       Напоследок по-дружески толкает меня в плечо и исчезает в комнате.       Я закрываю за ней дверь и смотрю через стекло на людей в зале. Быстро стираются их лица и голоса. И я наблюдаю за несвязно бормочущими разноцветными фигурами. Становится не так тошно, зато быстро наскучивает. Сидеть тут не хочется. Но оставаться в квартире одному — не хотелось ещё больше.       Ещё одна вспышка спазма чуть ли не заставляет меня проныть. Это действительно неприятно. Я, наконец послушав настоятельные рекомендации своего организма перестать добивать и без того больной желудок дымом, выкидываю недокуренную сигарету в окно и, в конце концов проталкиваясь между незнакомыми знакомыми, иду на кухню. Вижу: Маха уже вовсю веселится. Громко говорит что-то девчонке, которую я не знаю, потом вдруг цепляется взглядом за меня и тут же тянет лыбу.       — Никита! — выкрикивает.       Рукой манит, в позу встала, мол, вот она, я. Ждёт, пока приползу. И я послушно иду на «зов».       Киваю незнакомой девахе. Она сдержанно отвечает. А вот Маша громко говорит сразу, стараясь перекричать шум из голосов людей и музыки:       — Это Сонечка, — кладёт она на чужое худое плечо свою руку, — она переводчиком работает, в Японии была, прикинь? — глаза сияют. То ли водка виновата, то ли ей и вправду это интересно?..       Девчонка неловко отводит взгляд. Но улыбается. Рядом с Махой кажется совсем скромной. Да рядом с ней любой покажется скромнягой. Та зачёсывает уже отросшую чёлку вверх. А глаза-то горят, небось, сегодня только мне здесь так невесело…       — Домой хочу, — безразлично говорю я.       Маха тут же меняется в лице, надувает свои тонкие губы.       — Но мы ведь только пришли, Ник, — ноет она. И, кажись, совсем не следила за временем.       Дёргаю плечом, переведя взгляд на Соню. Она неловко подбирает рукава своей рубашки подальше от запястий и застёгивает на пуговицу. Пытается делать вид, что не слушает, мол, дело-то не её.       — Ты же не маленькая. Сама справишься.       — Я-то справлюсь. — Маша подходит ближе и вдруг дёргает за шнурок моей толстовки. Обиженно глазки строит: — А ты? Что, снова по дворам бродить да с алкашами цапаться? — тише произносит она. А я молчу. А что ответить? Я ведь и правда собирался по улице пошастать, отвлечься. Домой, конечно, тянет, но там ещё хуже.       — Я домой пойду, — пожимаю плечами. Обманываю. — Мам, я уже взрослый, — устало усмехаюсь я.       — Сынок, сынок… — рисует она искреннюю улыбку и хлопает меня по плечу. — Не нарывайся на неприятности.       Киваю и напоследок Соньке рукой машу. Она выдавливает из себя прощальное «до встречи» и уже меня не слушает.       В коридоре долго не копошусь. Быстро натягиваю кроссы и, даже шнурки не завязав, вылетаю на лестничную площадку. Не хочу, чтобы меня кто-то окликнул. Или, не дай бог, попытался остановить! А здесь такие (кому не похуй, куда это я намылился), к сожалению, есть. Не то чтобы искренне волновались, просто некуда длинный нос сунуть.       Нет. Не то чтобы я антисоциальный такой. Мне нравилось думать, что это я просто шумиху не люблю.       Хотя на самом деле не любил я всё…       Хочется смыться поскорее. Спрятаться. Где угодно. Только вот бы ещё разобраться, от чего я прячусь, и вообще отлично будет.       На улице холодно. Неудивительно — конец ноября. Снег уже срывался на этой неделе, но сейчас только лужи замёрзшие да иней по утрам под ногами скрипит.       На секунду возникает желание наступить на тонкий слой льда в ближайшей лужице. Но кроссовки боюсь намочить и эту мысль выбрасываю. Вот и кончилось детство, ага. Хотя, кажется, я его вообще слабо помню, хоть в двадцать шесть, хоть в десять. Всегда такой был, что ли?       Я нервно стягиваю наушники. Пару раз пытаюсь реанимировать телефон, нажимая на кнопку с особой злостью. Сдох.       Пихаю наушники в карман, и в голове снова становится громковато. Напали мысли на незащищённую голову. Стучались и царапались.       Вот, кажется, и домой пора…       И чё я там не видел?       Ноги вели от дома подальше. Пусть и замерзли в джинсах, и продувало тонкую парку — в квартиру вернуться хотелось меньше всего на свете.       На улице шумом всё же можно было отвлекаться: вот стая собак лает где-то вдалеке, эхо от их воплей проносится по лабиринтам из одинаковых девятиэтажек, старых гаражей, голых деревьев. Машины гудят, ветер воет над головой и в голове, в принципе, тоже. Задувает в уши, громко так шипит.       А дома гробовая тишина. Дай бог старенький холодильник порычит, телек на фоне поиграет…       Но слишком тихо.       Не знаю, от каких мыслей бегу, я с ними не болтал. Не спрашивал. Они мне что-то роют там в голове, кричат и мучаются, а я в ответ молчу и в их слова вслушиваться не собираюсь. Больно уж они настойчиво что-то пытаются мне втюхать. А как известно, когда пытаются, ничё хорошего там ждать не надо. Так что, от греха подальше, я от них прячу голову в песок, или как там говорят?..       Руки замерзли, уши, щёки. И ноги повели всё-таки в сторону дома. Просто намекали, что недавно мы и так болели, насморк вообще ещё не прошёл, а ещё шапку я надеть забыл…       Так что брожу недалеко от злосчастной квартиры. Обхожу пару раз пятиэтажное здание, пялюсь на свое тёмное окно…       Мда. Бесит.       Место беспокойное, тёмное. Здесь фонари почти нигде не горят. И людей в такое время мало. Даже пьяных — фиг найдешь.       Но никакой мистики в этом нет — участок в паре шагов. Ездят тут постоянно мусорские тачки, патрулируют, крадутся по дворам. Не дают расслабиться местным алкашам на старых, потёртых лавочках.       А сегодня день премерзкий. То ли дождь, то ли снег с утра валил. А щас ветер поднялся, охуеть можно. Минус ночью ёбнул, все дороги позамерзали. Асфальт был мокрый и скользкий. Отражался свет одиноко стоящего фонаря. Противно и сыро. Все сговорились и гнали меня домой.       Я, наконец, со знаками судьбы соглашаюсь. Плетусь по тёмной улице домой, заворачиваю за заброшенный ларёк, вот виднеется участок, в окнах тусклый свет, чей-то силуэт застыл в окне, как будто пялит прям на меня…       Я быстрее сворачиваю на свою улицу. От ментовки нервно как-то стало.       Чувство следящего в окне участкового отпускает, когда я решаю сократить путь через старые красные (или уже просто ржавые) гаражи.       Почти выныриваю из темноты на освещённую тусклой лампой фонаря улицу, но слышу чьё-то (почти жалобное) «сукаблять», а за ним уже громкое «хватит!» и останавливаюсь.       Послышалось?       Ветер затихает, и я могу прислушаться. Шум был какой-то, это точно. Но моё ли это дело? Женский был голос, или просто шпана из ближайшей общаги напилась, и помощи не нужно?       Остальные голоса веселые и пьяные. Слов я не слышу. Но так называемая чуйка меня пригвоздила к земле. Тянет проконтролировать, что точно просто студенты с шаражки ныкаются за гаражами, без нуждающихся в помощи девушек. Больно уж голос был на женский похож.       Не знаю уж, что меня тянет посмотреть: любопытство, или рыцарство в крови заиграло, но иду уверенно на звук.       Знаю ведь, что пожалею потом…       — Да помолчи ты, Лёха! — Смех слишком уж весёлый, пьяные голоса (почти)совершеннолетних пацанов сразу выдал их местонахождение. Я быстро их компашку сомнительную заметил. Темно, правда, было, ничё не рассмотреть толком, кроме хиленьких силуэтов.       — Чё тебе? — Мне приблизиться даже на безопасное расстояние не дают. Сразу завидев меня у соседнего гаража, реагирует какой-то самый нервный. Я неопределенно дёргаю плечом, останавливаясь. — Вали отсюда, слышь.       Не пугают вот ничуть. Даже в темноте понятно — им тут и по восемнадцать вряд ли будет. Точно с шараги мелюзга. Да ещё и небось такие пьяные, что руку в кулак сжать не смогут, по лицу не попадёт. А если и попадёт, то терпимо, жить буду.       Оглядываю спокойно ситуацию, без спешки. Глаза чуть привыкли к темноте после того, как я минут пять пялился на жёлтый фонарь у своего дома. Выловили из густой темноты их неприятные лица.       Пятеро насчитал. Четверо вопросов не вызывали, только согнувшаяся пополам пьяная девчонка со светлыми волосами потревожила (девчонка же?). Слишком не по-джентельменски держит за ворот куртки её самый здоровый из компашки — но всё равно ниже меня. Хотя, кажись, без этой «поддержки» малая сразу свалится, такая пьяная была. А пацаны тоже не трезвые, но стоят бодрячком. Только щёки у всех, нарн, красные. От холода ещё…       Когда остальные меня замечают, насмешливость в голосе у большинства пропадает. Они на меня обеспокоенно смотрят. Тот, самый нервный и по совместительству самый борзый, снова ко мне обращается:       — Ты чё? — И даже почти делает шаг в мою сторону, но передумывает и просто забавно топчется в итоге на месте. — Вали нахуй, сказал.       Я его тактично игнорирую. Рассматриваю повисшую на крепкой руке девку (?). Почему-то начинаю нервничать.       — Чё так грубо? — Голос повышать не охота. Настроение и так ни к черту, а тут ещё эта мелюзга. На мой голос она (?!) поднимает голову. И я понимаю, что это всё-таки никакая не она. Пацан был. Хмурый такой, глаза красные, губы потрескались то ли от мороза, то ли искусал так. Но чуйка не отпускает. Что-то всё равно не так. То ли так он жалобно на меня зыркнул, то ли… — Че с пацаном? Хуёво? — На первый вопрос мне не успевают ответить сбитые с толку моим появлением пацаны. Только фыркают в мою сторону.       — А ты нос свой не суй сюда, понял? — тот самый здоровый отзывается, лицо пострашнее делает. Спугнуть меня решил таким видом? — Вали, — и на себя мелкого дёргает. Ноги у него подкашиваются, и он чуть ли не валится на мокрый асфальт. Хотя, судя по его мокрой куртке, он уже не раз падал. И сейчас почти упал, но вовремя схватился за чужую куртку. Тот на это лишь фыркает и отталкивает от себя безвольное тело рывком. Но держать продолжает за шиворот.       — Пацан? — снова возвращается насмешливость в голосе у одного из них. Он щёлкает малого по щеке, звонко и грубо. — Та какой он пацан? На бабу больше похож, да? — дёргает его за длинную челку, демонстративно ворошит волосы непослушными пьяными пальцами. — Патлы вон какие отрастил… А чё молчишь? Алё! Подъём! — И за волосы заставляет его поднять голову.       Мне, глядя на это неприятное зрелище, хочется ему вмазать. Но я руки только в карманы убираю. Не хочу никаких драк. Точно не с (пере)школьниками, (недо)студентами. Путь и чешутся кулаки уже который день. Это явно была не «та» драка, которую я ждал.       Белобрысый только морщится, мычит что-то невнятное. На меня уже не смотрит, вообще глаза закрыты будто. Наверное, щас отрубится, если в горизонтальное положение его привести.       И вывод, что они ему вряд ли друзья, напрашивается сам собой. Не знаю уж, насколько ему нужна моя помощь была, но почему-то встреваю:       — Вы общажные? — спрашиваю у того самого нервного. Он ядовито фыркает.       — Тебя ебёт?       — Может, отпустите своего «друга» проспаться? — Конечно, общажные. О чём это я? Что бы тут делали ещё и толпой, посреди ночи?.. — Или вам помочь его провести?       Пацан снова поднимает на меня взгляд. Но там, кажется, осознанием происходящего и не пахнет. Он протирает покрасневший нос рукавом, шмыгает. Замечаю кровь на бледных пальцах, ногтях.       — Ты охуел? Ты нарываешься? — Всё-таки Нервный делает пару шагов в мою сторону, пошатываясь.       Драка напрашивается. Кулаки сами собой сжимаются, но я, точно буддистский монах, считаю до пяти, вдыхаю поглубже. Та-ак, драк не нужно…       — Участок за этим домом, — киваю в сторону, — и патрульные машины каждый час тут ездят. Так что не бродили бы вы тут, пацаны, под синькой. Сколько тебе лет, говоришь? — В голове какие-то «блатные» голоса говорят мне, что я мусорнулся. Я их шлю нахуй.       — Да ты… — Самый адекватный и трезвый хватает приятеля за предплечье, тянет на себя, уговаривает.       — Да забей на него. Реально менты тут повсюду. Мы всё равно уже уходить собирались. А то потом в общагу хуй попадём. — Здоровый тоже на меня недобро косится, но все молчат. — Нахуй оно надо, пацаны, с патрулями связываться.       Голос разума, на удивление, до них достучался. И мне везёт, что они чересчур доверчивые. Я бы и сам, есесно, к ментам не пошёл. Нафиг надо…       Нервный только фыркает, напоследок плюет мне чуть ли не под ноги, уходит. Здоровый только проматерился себе под нос, мелкого куртку отпустил и для уверенности, что тот грохнется, с силой толкает его в спину рукой. Естественно, он пластом падает на землю. Они на это смеются, он бросает мне насмешливое: «забирай, если он тебе так нужен», и вся их банда скрывается за считанные секунды за гаражами, а я подавляю ещё больше разгоревшееся желание вмазать этому уёбку, который белобрысого толкнул. Но я не дурак (надеюсь), и за ними плестись ради драки не буду. Они-то её точно сами ожидали, пялились на меня исподлобья. Стоило мне не так рыпнуться, точно бы сцепились, как дворовые собаки. Считаю до десяти, дышу…       Подхожу к тому самому виновнику ситуации. А ему на меня уже и по боку стало, и на друзей своих. Он явно собирался прям здесь и отрубиться, свернувшись, лицо рукой прикрывая.       — Алё, — я сажусь рядом с ним на корточки, — тебя в общагу отвести? Или ты с ними в комнате живёшь?       Ответ он мне не спешил давать. Помычал недовольно, когда я попытался его поднять, уперся в меня локтями, головой помотал.       — Чё нет? — спрашиваю. — Не вести, или не с ними живешь? — Лимит ответов был исчерпан.       Он ни слова мне больше не говорил. Глаза пусть и открывал иногда, но вряд ли даже меня перед собой видел. Мутный был взгляд, неосознанный.       Я, наконец, понимаю, что опять влез не в своё дело. Но бросать его тут тоже не спешу.       Почему-то именно сейчас понимаю, что вымотан. И даже эти расспросы и попытки растормошить это тощее бледное недоразумение сил не хватало.       Наверное, это я сам себя вымотал. Интересно, это потому что…       Забрасываю оборвавшуюся мысль подальше.       У пацана насквозь мокрая куртка (почти ветровка), грязные руки, перепачканные грязью и кровью. Я оценивающе оглядываю его лицо, голову. Нахожу место ушиба только на нижней губе, в виде не такой серьезной ранки. Ничё, жить будет.       Поднимаюсь с ним на ноги с трудом. Мы проходим всего пару метров, как он, вдруг спохватившись, начинает упираться.       — Какого хуя ты творишь? Тебя здесь оставить? — рявкаю на него устало.       Мне с ним сюсюкаться тут совсем не хотелось. Холодно было, сыро. Есть хотелось, спать…       А не тянуть к себе домой перемёрзшего мелкого шкета, который на ногах не стоит, слова не выговаривает.       Просто жалко стало, что так. Я сам кучу раз был в подобных ситуациях и не понаслышке знаю, как хочется в такие сырые, ледяные ночи оказаться в кровати, стянуть грязную одежду, умыться, воды попить и до утра где-то притулиться. И хуже всего, когда башка так кружится, что до нужного дома ползком, ключи из пальцев выпадают, забываешь, куда шёл…       У малого щас такая же хуйня. Только он совсем дохлый. Такой в мокрой куртке может и за ночь насмерть замёрзнуть.       Впадлу было оставлять, а потом всю ночь думать, дополз куда? Впадлу было и за собой его силком тащить…       — Да заебал! — Я снова дёргаю его за собой, пресекаю очередную слабую попытку вырваться.       Он из-под чёлки на меня выглядывает. Лицо у него совсем призрачное. Бледное. Глаза тонут в черных кругах вокруг, но будто стеклянные, блестят. Он поджимает губы, снова из раны на нижней сочится кровь. Пахнет от него спиртным. Хотя, если быть честным, — чистым спиртом. Как будто водкой с вареньем его с головы до ног облили. Я только морщусь, представляя, какое месиво они распивали. И в каком количестве.       Вообще, вести домой подростка с улицы — моя не самая лучшая идея, соглашусь. Но были и похуже за всю мою (средней длины) жизнь, так что я даже раздумывать долго не стал. Ну а куда его?       Может, просто было лень думать. А может, просто интересно стало. Сейчас домой вернусь не один. Пусть он и отрубится сразу наверняка, ну или проблюётся в туалете недолго и до утра не придёт в себя. Уже будет не так тихо в квартире и не так пусто. Даже от мысли, что в зале кто-то будет спать, становилось как-то…       Не знаю, что я имею в виду. Наверное, просто пытаюсь растянуть и без того долгий день. Отсрочить сон и утро, и снова такой же день, потом опять…       Пищит домофон, я отпирал тяжёлую дверь, почти проталкиваю внутрь малого. И он вдруг толкается от меня и руками, и ногами, да, в прочем, всем, чем придётся.       Я хватаю его за руку, когда он почти от меня отпрыгивает. Он зыркает на меня злобно стеклянными глазами.       — К-куда?.. Отпусти меня! — Пинается снова, тянет руку на себя с такой силой, будто я его в этот падик насиловать тащил! — Я кричать буду!       — Да тише ты! — Я почти зажимаю ему рот рукой, в последний момент вспомнив, что у него там рана. Верещит на весь подъезд. Надо же, как растормошился! Я отпускаю дверь, даю ей захлопнуться. — Что, лучше в общагу тебя?!       Он мигом затыкается. Смотрит на меня растерянно. Опускает взгляд в землю, хмурится. В общагу не хочется.       Я его отпускаю, уже порядком раздражённый. Я как лучше хочу, а он вон, дикий, оказывается, такой.       — Хочешь — вали, гуляй, — указываю ему за спину рукой вялым жестом. А за спиной только ветер и скрипящие козырьки подъездов соседнего дома, старые холодные лавочки — отличная кровать.       Снова прикладываю ключ к домофону. Переступаю уже порог.       Он неуверенно делает в мою сторону шаг. Оборачивается на тёмный двор за спиной, шатает его неслабо. Снова переводит на меня нечитаемый взгляд. Шмыгает носом.       Я, только цыкнув, снова хватаюсь за его предплечье, затягиваю внутрь, тяну по лестнице вверх, повезло, что лифт ещё работал. Он больше не толкался так уверено, хотя, когда я отпирал квартиру, медлил, прежде чем зайти. Держался за дверной косяк. Потом, оказавшись в тёплом коридоре, немного успокоился, облокотился о стенку, протёр сонные глаза.       Но вот когда я начал с него куртку стягивать — мигом вернулся его боевой настрой.       Мне пару раз прилетело его тощими локтями и коленками в живот, по лицу.       Я разок его стукнул, так, чисто символически, совсем невесомый подзатыльник. Просто чтобы так обидно не было, что только мне досталось. За джинсы он вовсе дрался так, будто от этого его жизнь зависит. Или честь, или что он там себе надумал, я с ним делать собирался?!       — Успокойся! — Я сильно толкаю его в грудь, легко повалив на скрипящий диван за его спиной. — Спать. — И отхожу от него на всякий случай подальше. Задолбал брыкаться!       Вырубаю свет в зале, кидаю в него пледом, убираю из ведра половую тряпку, ставлю рядом: сто пудов же тошнить его будет. Хоть бы под утро, а не всю ночь, чтоб мне тут ещё не заблевал всё…       Малой успокаивается почти по щелчку пальцев. Заворачивается сразу с головой в плед, что-то мямлит сонно, почти сразу отрубается. И не тошнит его. Пока что.       Я, наконец, спокойно вздыхаю.       Со всеми присущими мне рыцарскими манерами кидаю все его вещи в стиралку. Порошок западло на него использовать, так что заливаю немного жидким мылом с бортика ванной. Пойдёт, надеюсь.       Ставлю быструю стирку, наугад, если честно. Хоть бы до утра успело высохнуть…       Дожидаюсь на кухне уведомляющего о конце стирки пищания старой стиралки. Докуриваю, кажись, пятую сигарету, тушу о дно пепельницы, устало плетусь в ванну, кидаю вещи на батарею…       Вот и есть чем руки занять. Ну не здорово?..       На часах всего лишь час ночи. Мозг протестует и тащит в постель, устал. Тело чё-то место себе не находит. Я брожу то до своей комнаты, проходя через зал, где малой отрубился, то на кухне постою, поразглядываю в окно пробегающие стайки собак. Когда глаза совсем перестают видеть, всё-таки плетусь в комнату, широко зевая.       Щас и день пройдёт.       Пусть уже и давно стрелка часов перешагнула за полночь, новый день начнётся, когда проснусь. Не раньше.       В кровати напали те самые мысли, от которых я весь день отбивался ссаными тряпками. Та самая стрелка часов выводила из себя. И холодильник как назло молчал…       А о чём таком неприятном сегодня думалось?       О том, что съебался опять, да?       Ну ушёл я, и что? Не то чтобы я чувствовал, что мне места уже ни в какой компании нет, просто…       Ну а может и чувствовал, и чё теперь?!       Не страшно. Давно всё к этому вело. Я почти успеваю морально подготовиться, что скоро без компании останусь. Без…       …друзей?       У меня вырвался нервный смешок. В тихой комнате звучало совсем по-безумному.       Да-да, друзья типа у меня были. Ну, я на самом деле в это верил. Так что не смешно было, а как-то по-сопливому.       Ну не дурак я? Бывает же такое, даже с такими, как я. Наслушался киношных фраз в духе «один за всех», «брат за брата» и что «доверься мне, не пожалеешь»…       И ты доверяешь. И тебе, походу, никто не сказал, что бывает такое, что ложь не всегда во благо. А иногда благо и есть ложь.       «Да пошёл ты нахуй. Ты нахуй никому не нужен тут, отъебись уже»       Смска как назло отпечаталась в памяти, сколько бы я себе не повторял, что мне на неё похуй.       Какая-то девка из общества старых знакомых передала общее мнение мне через сообщение в вк. Довольно доходчиво мне объяснила, что я всех доебал. А чем? Это объяснить забыла.       Помню, как мутило немного. Ну а я всё думал: «похуй». И что пальцы не слушались, когда я бутылку открывал, — похуй. И что уснуть потом пару дней не мог — тоже похуй…       …да всем на тебя похуй.       Да. Наверное. А почему нет?       Маха, конечно, тогда оправдалась. Ну, типа что просто немного на меня пожаловалась, а эта пизда белку словила и давай меня с нашим общим другом хуями крыть. Психанула и написала мне, какой я, оказывается, еблан. То, что они вообще без меня втроём часто собирались, ни слова не сказав, она упустила.       Да уж, ситуация…       Маха давно со мной перестала так часто тусоваться. Ещё до отъезда. То гасилась, мол, денег нет щас переехать. То дела у неё такие, что я даже представить не могу. И писала мне так, будто я её коллега по работе, а не несколько лет мы с ней общаемся, и жили вместе, и переехать хотели вместе…       Да кучу всего вместе. Маха моя подруга была. Лучшая? Ну, может даже так. Я так думал. Потом я в Питер уехал.       В Питере всё по-другому.       Ей плохо было, в том городе. Но она меня не слушала. Ехать за мной не хотела. Пригрелась? Не хотела менять работу. Не хотела бросать компанию. Пусть эта компания и бросала нас с ней на дно. Пила с ними слабухи дальше, веселилась, горя не знала, никаких ей перемен. И мне бы вернуться. Да тошно. Аж до рвоты. Представлять те знакомые улицы и тех людей.       Как будто тут стало лучше…       Да везде как-то не очень было. Дело тут, нарн, не в городе…       А я всё звал ее. Приезжай. Тут что-нибудь придумаем. Мы же всегда вместе, да?       Да. Пизда.       Маха оставалась до победного. Жаловалась другим, как я заебал её тянуть со дна. Жаловалась, что я много жалуюсь…       В тот день, когда мои (так называемые) друзья в хмельном бреду чётко дали понять, что я мудак, мразь и кем я только не был, коль считал, что город, где мы жили, стрёмный был, умирающий, нет — подыхающий. Что делать там нехуй. Разлагаться только. Я вдруг понял:       Я, походу, никому не нужен.       Чувство стрёмное оказалось. Я-то думал, мне насрать. Но, когда от Махи такой тычёк получил, совсем расклеился.       Забыл, зачем приехал в другой город. Забыл, что пить бросал. Что работу искал, полноценную. Что в мыслях (и в реальности) был уже в другом месте. Не в родном городе.       И оборвало. Путь недолгий я прошел, но всё равно неприятно было падать.       Доверие, которого и так у меня особо не водилось, вовсе пропало. Раз даже с друзьями так…       Как я мог не заметить, что они такие крысы? Как не почувствовал? Мы же с ними других таких же «крыс» обсуждали, мол, слава богу, мы не такие.       А может, они не были, а я реально просто заебал…       Маху я такой, конечно, не считаю. Ну, пытаюсь. Мы сейчас нормально общаемся. Типа, всё окей. Когда она переехала спустя год, вдруг подобрела ко мне, и наша ссора вроде кончилась. Но я чувствовал, будто мы с ней совсем теперь уже чужие люди. От общения вдруг стало в разы неприятнее, чем от её игнора. Странно. Как горькое послевкусие от дешёвого пива. Гадкое и не вкусное, спиртом тянет, и как будто пилюлю проглотил без воды.       И сейчас плечи придавила усталость от этого состояния. Всё. Надоело там торчать. Маха на меня пару раз за вечер внимание обратила. Прилипла к этой девке, с Лёхой болтала…       А я с кем только не болтал. Но вообще не помнил, что говорил.       Видеть всех было тяжело. Особенно Маху и Русика. Они-то общаться только лучше стали, после переезда. Вместе жили, потом разъехались, но всё время друг за другом таскаются теперь. Знал бы я их хуже, подумал бы, что они встречаться начнут.       Да и похуй бы на них. Реально. Надоело жалеть себя, какой я бедный, брошенный и грустный. Ну так и так, хер с ним. Посмиреннее, что ли, научиться быть…       Вот я смиренненько и ушёл с хаты, по улицам побродить, помёрзнуть и домой пойти, поспать, если получится…       …и пацана этого подобрал.       Прислушался — тихо. Спит как убитый. Надеюсь, утром в здравом уме проснётся.       Хах, интересно, что вообще завтра будет?..