Спаси себя сам

      Просыпаюсь я как по щелчку пальцев. Как обычно, в шесть утра. Как обычно, не понимаю, зачем так рано. Но, похоже, я своему телу не хозяин в этом вопросе. Хотя сегодня даже хорошо, что рано проснулся.       Вспоминаю про мелюзгу на моём диване, в моём зале, и тут же лицом кривлю. Не сон.       Он ещё спал, когда я вышел. Успел кое-как умыться. Перепугался своего бледного лица в зеркале в тёмной ванной. Свет западло включать, от него сильнее давит в висках. Рыжие волосы на контрасте бледности кожи выделялись, и меня это бесило. Слишком стали заметны веснушки на щеках, как не стирай их ромашковым жидким мылом. Зимой они, конечно, побледнели, но совсем не пропали. Надоедливые пятна.       Шкета вещи высохли (к счастью). Кинул их рядом с ним на диване — чёрная толстовка и такие же чёрные тонкие потёртые джинсы. Совсем как-то не по-зимнему. Пытался, конечно, максимально громко их швырнуть, чтоб он уже, наконец, очнулся. Но он только сильнее под одеяло зарылся.       Я его ещё раз попытался оглядеть, но видел только пучок светлых скомканных волос на подушке. Спрятался.       Интересно, что за утро меня ждёт, когда поднимется?       Будет истерить или отрешённо головой покивает, мол, спасибо, что на улице не оставил? И свалит к себе в клоповник.       Утро кажется бесконечно тусклым, повторяющимся на таймлайне отрезком. Каждый день так. А как только полдень пройдёт, день из памяти вовсе сотрётся…       Закуриваю по привычке. Сигарета успевает за моими размышлениями почти дотлеть до фильтра. Пепел сыпется на белый потресканный подоконник. Вспоминаю толпу пьяных «дружков» этого мелкого. Как его легко оставили с незнакомым мужиком за гаражами среди ночи. Вспоминаю (почему-то), как я ночью непривычно быстро заснул…       Это не моё дело.       До его пробуждения я торчал на кухне. Ходил туда-сюда от пустого холодильника до окна, к печке, упёрся руками в подоконник, пялился в грязное окно. Там всё так же пасмурно, и ветер выл, громко и гулко, как и вчера. Так же шумно за домом от проезжающих машин. Стрелка быстро доползла к восьми. Когда пацан проснулся, я пожалел, что этого так дожидался.       — Рви, — снова повторяю. — Тебе же так легче станет.       Он снова только лицом упирается в сложенные на толчке руки. Мычит что-то совершенно неразборчивое, от меня отворачивается. Настроения болтать со мной у него с утра не было. Прятал от меня упрямо взгляд, отмалчивался на вопросы, сильно плохо?       — Мда, долго это продлится… — Хочется влепить ему подзатыльник. Он что, не знает, что такое похмелье?!       Но страшно даже трогать его. Того и глядишь откинется от любой пощёчины. Но я никаких пощёчин ему давать и не должен. Я ж ему не родитель никакой, не воспитатель. А то, что он меня раздражает с утра пораньше, — мои проблемы. Сам его притащил.       Да вот только он сам напился и теперь ещё и возмущается. А я ж как лучше хочу…       Откуда взялся такой прилив заботы — не скажу. Потому что сам не знаю. Мне просто показалось, оставь я его там, буду потом частенько себя корить в мыслях, что не помог этому беспомощному созданию в час нужды. Не по-человечески как-то, хер его…       Есть какая-то часть меня, что давно должна была отмереть, сгореть, улетучиться. Как её там? Сочувствие, жалость, порядочность?       От последнего слова я искажаю лицо в презрении к самому себе за то, что вообще подумал об этом.       — И сколько надо было выпить, чтобы вот так теперь? — пытаюсь на диалог выйти. Авось поможет. Но он на меня всё ещё не смотрит. — Свою норму знать надо. Даже если тебе друзья постоянно подливают…       — Они мне не друзья, — впервые после вчерашнего слышу его голос.       Он на меня поворачивается нехотя и с презрением будто. А я-то чего тебе сделал?!       Не похож он на алкаша. Как будто вообще первый раз пил, ей-богу. Похож на в меру бунтующего подростка, что дома маме всё равно помогает, а вечером уроки делает, почти все. Только патлы вот отрастил, джинсы поуже напялил…       — Ого, так ты и говорить можешь, вау. А ещё чё покажешь? — Он фыркает и отворачивается. — Да ладно. Не злись, а то мне страшно, — устало. — Вырвать всё равно придётся, хорош тянуть. Или тебе помочь?       Он быстро головой мотает.       — Я сам… Уйди.       Послушно выхожу из ванной и дверь за собой прикрываю. Вон какие мы, оказывается, стеснительные.       И утро, конечно, скрашивается, если это можно так назвать. Его присутствие не даёт с самого утра утонуть в тоске и появиться незваным мыслям. Отвлекало.       Пока жду, роюсь в рюкзаке, нахожу пару нужным ему сейчас таблеток. Мало осталось. Жалко на пацана тратить. Но если я уж всё-таки сегодня рыцарь, то по полной программе.       Через несколько минут вхожу обратно в ванну, для приличия пару раз постучав.       Мелочь сидит у стены, уперевшись лицом в колени, зарылся пальцами в спутанные волосы.       — Ну что, полегчало? — кидаю в его сторону таблетками. Они падают рядом на ворсистый синий ковер. Осталось всего две в упаковке…       — Что это? — Он насторожено из-под чёлки выглянул прямо мне в глаза. Мне как-то даже неудобно стало, и я отвернулся.       — Не бойся, не отрава. Хуже точно не станет. Зато голова пройдёт. Может, и тошнить перестанет. — Таблетки он всё-таки берёт. Сразу начинает в название вчитываться. Как только находит приставку «алко» мигом успокаивается. Точно от похмелья, не отравят. — Только воды сначала попей. И много.       — Если я сейчас попью, меня снова вырвет, — бурчит себе под нос.       Я едва его слышу. Тонкий тихий голос. Странно. Может, оттого, что горло болит?..       — В этом и суть. — Встаю. Иду на кухню за водой. Когда возвращаюсь, он кривится и всем видом показывает, что блевать больше не хочется. — Ты же не хочешь потом на улице кого-то забрызгать?       Он нехотя всё же берёт чашку из моих рук.       Теперь уже у меня желудок скручивает спазм. Я только жмурюсь в надежде, что боль быстро отступит. Но этого, к сожалению, не происходит.       Выхожу из ванной под предлогом «не буду мешать».       Чёрт, когда я в последний раз вообще ел? Ну, то есть, ел. А не чипсами закусывал водку или леденцы мятные глотал после долгой пьяной ночи, под утро возвращаясь домой? В голове это воспоминание так далеко затерялось, что и не вспомнить.       Хотя аппетита совсем не было, я побрёл на кухню. Даже не знаю, что я там пытался отыскать — пусто. В холодильнике вроде лежат какие-то продукты, возможно, даже не слишком просроченные, но ничего готового. А приготовить я не то чтобы не хотел, думаю, даже при желании не смог бы. Не в состоянии как-то.       От осознания, что снова останусь без еды как минимум на пару часов, в голове вдруг становится дурно и накрывает тошнотой.       Да слышу я, организм, слышу! Надо поесть. Щас найдём, не паникуй!       — Проведу тебя до общежития, и наши дороги разойдутся, договор? Мне по пути. — И надо бы уже от пацана избавляться поскорее. Засиделся он в моей ванной на полу. А я чё-то себе места не находил, пока он здесь. И вообще странно себя вёл. — Ты же оттуда?       Он тихо угукает, шмыгает красным носом. Снова куда угодно смотрит, только не на меня. Накидывает белую чёлку на глаза. И я себя так чувствую, будто он на меня обиделся.       Странное зрелище. В моей пустующей ванной обычно никого не бывает. Даже не так. Никогда никого я тут не видел. А сейчас сидит какой-то шкет белобрысый. Хмурый и уставший.       Странно.       Мне некогда с ним возиться. Я тут через несколько часов от голода умру, вообще-то! И уже ему придётся тут меня откачивать.       Желудок снова напоминает о голоде очередной вспышкой тошноты. Как будто я мог о нём забыть…       — Вставай, собирайся, одевайся, чё там…- мотаю рукой, призывая к действиям. Но он, походу, никуда не спешит. Забился к этой стенке, прилип намертво. Выглядит как затравленный зверёк. Его потряхивало немного, он ближе к батарее у стены притулился, обхватив себя руками: морозит. Представляю, как ему щас не хочется никуда идти или с кем-то разговаривать. — Ну, чего расселся? — Я растерянно ближе подхожу, не знаю, чё говорить ещё. Не знаю, как мелюзгу успокаивать. — Эй, слышь?       Ну за что мне это?..       Он поднимает на меня такой взгляд, будто осмелится огрызнуться. Но снова меняется его мордашка на ту самую грустную и уставшую, как в ту ночь, когда я его сюда приволок. Передумал защищаться?       — Ну? — И это молчание действует мне на нервы. — Да что с тобой не так?!       — Не хочу туда, — перебивает меня он. Наконец стал говорить чуть громче шёпота. Завесил лицо волосами, только губы видно поджатые. Надеюсь, он мне тут рыдать не собрался.       Так выглядит, будто вполне может. У него и без этого были красные заплаканные глаза. Возможно, конечно, совсем не от слёз. Но мне его плачущим представить было легко, так что остановлюсь на этом варианте.       — В общагу не хочешь? — как-то совсем по-глупому спросил я. — Ну а что сделать? Если денег снять хату нет, так вали к себе в клоповник. Или к родителям под крылышко, если там всё так плохо.       Он обиженно на меня выглядывает. Снова недовольный. Но, видно, боится что-то не то ляпнуть, а хочется небось огрызнуться.       — Не смотри на меня так. Я с тобой нянчиться не нанимался, за это не платят. — Неловко дёргаю плечами, безразлично отворачиваюсь, чтобы как-то скрыть, что мне самому не хочется так говорить.       Конечно, я его понимаю. Сам в общаге жил. И тут уж как повезёт. Даже не с соседями, а в целом…       Это дело такое. Либо проживёшь свои самые весёлые годы, либо попадёшь в ад на земле. В задрипанном ПТУ, где он учился, скорее был второй вариант. Туда, нарн, брали кого попало. В райончике нашем, херовеньком, обставленным многоэтажками. Как будто вырвали из самой страшной провинции и сюда пересадили. Я тут сколько живу, и контингент этой общаги мне уже давно известен.       Мой колледж такой же был. Страшное унылое местечко. Доёбывали по делу и без. В основном, конечно, просто так. А чё ещё делать в таких местах? Учиться? Хах! Очень смешно… Туда обычно ходят, когда не знают, чем ещё заняться. Свободнее, чем школа, типа. Можно каждый вечер с пацанами пиво на лавках пить или в комнате, в общаге, и за домашку не наругают.       Интересно, чё он вообще в таком месте забыл? Ума не хватило поступить на бюджет в более приличное местечко? Если отмыть его и синяки эти страшные убрать с лица, то, ну, вполне себе обычный парень. Такие на айтишников учатся обычно. Смазливый и хиленький, правда. Ну, смазливый это ж не всегда плохо.       Хотя в его ситуации — ужасно.       Даже после такой тяжёлой ночи у него блестели белые волосы, как только мытые. Ну, не совсем, конечно, прям белые. Некрашеные. Светло-русые?..       Да похуй.       Он на меня выглядывает из-под своей чёлки, будто ожидая, что я ещё что-то скажу. Заметил, что я его слишком внимательно рассматриваю?       А что я могу ему сказать? Ободрить, типа? Возможно, так и надо. Но вот только я так не умею.       — Необязательно было меня раздевать, — вдруг фыркает он. Видимо, слишком длинная пауза затянулась.       — Ага, в твоих грязных шмотках я бы тебя на диван не пустил, — так же недовольно отвечаю я. — Я их, вообще-то, постирал. Не за что. — Он вжимается в плечи, кажется, поняв свою неправоту. Понял, что ему вообще за так тут помогают, и притих. Плохо. Легко его заткнуть, сразу перестал огрызаться. Мне-то, конечно, всё равно, но от быдла «отбиваться» надо уметь, хотя бы не так позорно утыкаться взглядом в пол. Совсем, что ли, за время в общаге не научился?       — Давай, вставай. — После этих слов ухожу окончательно из ванной, чтобы больше с его грустными глазёнками не мучаться. Иду по коридору, щёлкаю выключателем, свет не врубается, опять лампочка перегорела. Кроссы достаю из-под тумбочки. Как они туда снова попали?..       Даже о сигаретах думать тошно. Получаю новый укол боли под ребрами. Когда, наконец, слышу неуверенные шаги за спиной, боль немного стихает, дав мне шанс исправиться и быстро отвести малого к шаражке, и сразу забежать к Танюхе за пайком.       Вот так звёзды сошлись, что она в этой шараге практику проходит, в столовке. Может, перебьюсь чем-то, за счёт заведения, так сказать.       Отвлекаюсь от тошноты, наблюдая за попытками малого натянуть куртку, обуться. Он кое-как справляется, всё ещё его шатает. Наверное, у него щас тоже всё болит. И тошнит. И на секунду мне кажется, будто это мы с ним вместе вчера нажрались до потери осознанности. Делим хуёвое состояние на двоих.       Он облокачивается о шаткий старенький комод, тихо матерится под нос, когда не с первого раза получается ногой попасть в кроссовок. Мне совершенно внезапно в голову подселилась мысль, вернее, чувство неловкости за хату свою. Гостей у меня не бывает обычно. Только Маха иногда заглянуть может, так, по старой памяти плетётся, когда ей плохо, в то-самое-место, где её никогда не выгонят. Но перед Машей похуй, никогда не убирался. А щас вдруг заметил, сколько вещей навалилось уже на эту несчастную вешалку, что в зале чашки из-под чая и чего-то покрепче стоят, что бутылки я с кухни не выбросил. Да и ремонт тут, конечно, не то чтобы сильно современный. Такую что убирай, что нет, выглядит как будто постоянно срач. Но хотя бы тот самый «бабушкин» стиль тут не сильно чувствовался. Да, хата не новая была, но кухня вроде ничего, если отмыть, почти не грязные обои…       …А не похуй ли мне?!       Буду я ещё из-за этого малого переживать. Хуй там.       Неловкость, слава богу, быстро куда-то смывается.       Мелкий поднимает на меня глаза, наконец обувшись. Я ему молча киваю головой в сторону двери и сам в неё выхожу.       Идём мы молча. Он уже привычно вниз смотрит, за волосами прячется. Правда, ветер их сдувает каждый раз, и он заново накидывает прядки на глаза. Даже вокруг не смотрит. Что, не интересно, где он вообще всю ночь провёл?       Я почему-то на него не перестаю пялиться. Наверное, это уже становится неловким, поэтому я отворачиваюсь. Заметно, как при виде здания сжался весь, как будто ему в рюкзак плюсанули несколько кило кирпичей, опустились плечи. Мне даже захотелось ему что-то сказать. Приободряющее, типа. Но я вовремя передумал.       Достаю телефон. Пара процентов зарядки осталась. А мелкий даже на пары успеет при желании. Но, глядя на него, очевидно, что такое желание вряд ли возникает.       — Всё, — зачем-то подаю голос я, когда мы подходим впритык к общаге. Поставить, так сказать, точку. Закончить наше спонтанное знакомство. Совсем рядышком уже и шарага виднеется, мне бы только Таньку там застать. А здание и вправду выглядит стрёмно. Даже не удосужились выкрасить для приличия старые, потрескавшиеся стены в казённо бежевый цвет, как все школы вокруг. — Дальше сам по себе. Справишься? — Он после этих слов ещё сильнее поморщился, взглядом давая понять, что фигню я какую-то сморозил всё-таки.       Но говорить об этом нет никакого желания. Да и я не знаю, что сказать. На прощание только киваю, и он мне в ответ. Быстрым шагом доходит до входа, спешно по лестнице поднимается и пропадает за дверьми. Всё.       И образ мелкого, бледного и запуганного подростка очень быстро стирается из памяти, оставляя лишь лёгкое сочувствие и больше ничего.       И сразу, как он испарился из поля зрения, вчерашний день будто бы официально стал вчерашним. Закончился так надолго затянувшийся холодный, пьяный вечер. И начался снова светлый, дождливый новый день. А я не особо заметил разницы.       Я тут не впервые, так что быстро нахожу столовку. Заглядываю туда неловко, ищу знакомое лицо.       — Ого, Ник! — она меня первая замечает. — Какими судьбами? Как мимо охранника прошел?       Я уже уверенно прохожу внутрь. Столовка совсем крошечная. Я бы даже скорее назвал это каким-то буфетом. А охранника на месте я не видел, ему особо до своей работы дела нет, походу.       Пахнет тут знакомо. Как в школе моей. Столовка пахнет (на удивление!) столовкой…       — Да я случайно здесь. Думаю, зайду, поздороваюсь… — веду плечами.       — А-а, ну ясно, — усмехается Таня, завязывая волосы в тугой высокий хвост, кивает девчонке, что с ней работала. Та уходит в какую-то каморку, усаживается на хиленький стульчик, пялится в телефон. — Пожрать небось пришёл?       — Ну чё ты так грубо? — всё-таки я улыбаюсь. Даже несмотря на то, что хочу пополам согнуться от боли. — Покушать, вообще-то.       Она хихикает и оставшиеся свободными от резинки пряди заправляет за уши. Даже с такой зализанной причёской красивой остаётся.       — Сейчас что-нибудь принесу. — И уходит в ту же комнату, где сидит вторая.       Вот повезло мне с Танюхой. А то бы щас согнулся в комнате своей на полу, как раненый, и лежал бы до обеда, пока не отрубился от усталости, от боли. А потом бы снова дошик какой-то заваривал и весь вечер его ел…       Ждать её долго не пришлось. Еда хоть и столовской была, ещё и в такой шараге фиговой, но я так давно не ел, что, казалось, это самое вкусное, что мне только могли принести. Я бы за пирожки эти с картошкой душу отдал, не шучу.       — Да ты хоть жевать не забывай! — Получаю лёгкий подзатыльник. Таня вздыхает. — Снова давно не ел? — Ну начались сюсюканья. Я этого, конечно, не люблю, но щас Танюхе всё прощу. — Вчера хоть у Лёхи что-то утащил домой поесть?       — Не-а. — Закидываю в рот оставшийся кусок хлеба. Всё. Очень быстро расправился со всем, что Таня принесла. Аж поплохело. Но в хорошем смысле. — Как-то пока не получается у меня нормально питаться, — пожимаю плечами. — И жить.       — Поэтому такой худой стал, — глаза закатывает. — И больной.       — Да куда худой? Я ещё так, более-менее… — С испугу от этих слов щупаю свою руку, чтобы убедиться, что чересчур сильно я не похудел и не выгляжу теперь как дрыщ какой-то. — Норма-ально, — с облегчением вздыхаю. Нет, есть там ещё чё-то, какие-то мышцы. Да и из джинсов я не вываливался, значит, всё ещё не так страшно. Наверное, просто лицо у меня худеет первее всего, если плохо ем. Да и после вчерашнего выгляжу мрачновато.       Ну, что больной это да. Спорить не стану. Слишком часто я в последнее время «приболел». То кашляю, то нос течёт, то температура скачет. Стоит только неудачно в автобусе проехаться, с продувающим ухо окном, или слишком долго этот автобус дожидаться на остановке в минус восемь…       — Может, будь у тебя девушка, то следила бы за тобой, как ты питаешься и спишь… — задумчиво протягивает Таня и так на меня смотрит, явно уже заранее зная, как я отреагирую.       — Девушка? У меня? — я только бровью веду. — Ты, кажется, кое-что забыла, Тань.       Она только фыркает, отмахнувшись от меня рукой.       — Да не забыла я, — жмёт плечами. — Просто подумала, ну, может, ты уже перерос. Передумал, не знаю, своё это, по мальчикам, — последнее она произносит будто с сарказмом.       — Передумал? — насмешливо фыркаю я. — Как я могу это передумать? — Она только ведёт плечом. — У Махи тоже спрашиваешь, передумала она про девок?       — Ой! — Таня легко щипает меня за плечо, закатив глаза. — Маша — другое. Она серьёзная девушка, и когда что-то скажет, то не от балды. И она уже давно живёт со своей, этой, как её там звали?..       — Ах, серьёзная? — вспыхиваю я. — А я чё, не серьёзный?       Таня сдерживает смешок. Хлопает меня по плечу.       — Ты извини, Ник, но ты и серьёзность в моём словаре это антонимы. — Походу, увидев недовольство на моём лице, она сразу дала заднюю. — Ну, по мальчикам и по мальчикам, ладно. Тогда, не знаю, парня заведи.       — Как собачку, типа? — фыркаю. — Это ж не так просто. Да и я не хочу никаких отношений…       — Почему? — искренне удивлённо спрашивает она.       — Да у меня с ними как-то всегда не клеится.       Таня, на удивление, спрашивать перестаёт. Может, по лицу сразу увидела, что эту тему я продолжать не горю желанием. Мне вообще всегда странно было это обсуждать. В том числе потому, что такие комментарии прилетали слишком часто. Про «перерос», «передумал», «одумался». Не помню, как так вышло, что я стал относиться к этой информации так легко. Будто так было всегда. Никогда я не пытался этого особо скрыть. Одной проблемой меньше. Тревоги по поводу «о боже, кто-то узнает» у меня никогда не было, слава богу. Вообще, когда эта тема заходит, я почему-то автоматически пытаюсь вспомнить, когда понял, что я всё-таки на девок не заглядываюсь, вот совсем. Не помню когда и как, но помню, что подумал: «да и хуй с ним». Гей так гей. И сильно мозги себе не ебал. Тем более Маша тоже «в теме» была, и мне легко было ей рассказать. Мне вообще тогда так легко было с ней общаться…       Хорошо, что сейчас разговор далеко не зашёл. Нет настроения об этом думать. Мне остаётся только порадоваться, что Танька такая тактичная.       Даже удивительно. У неё, как я помню, очень сильно развит синдром мамки. Накормит, напоит, да хоть оденет при надобности, проблемы послушает, советов надаёт. Всё что угодно сделает, чтобы потом вот так сидеть и приторным (аж тошно) голосом говорить:       — Замученный какой. Синяки свои видел, солнце? — И за щёки потрепала, и волосы подёргала. Уже привычно. Сижу терплю. — Станешь скоро совсем в чб. Только волосы выдают, что живой. — Снова за них взялась. — Отдыхать нужно, спать, есть, не бухать каждый день…       Я только киваю, мол, понял, понял я.       — Хоть сожителя найди. — На полном серьёзе, что ли, говорит?       — Пф. — Я даже не сразу поверил, что она это мне. — Кто стерпит меня? — усмехаюсь невесело. — А я кого?       — Это да. — Наконец перестаёт меня трогать. — Ты сумасшедший.       Снова плечами жму.       — Какой есть.       — Я скоро пойду, — тычет пальцем в сторону буфета. — Работа. Все дела-а. Скоро пара кончится.       И сколько мы так с ней просидели?..       — Окей. — Я и сам не планировал здесь весь день торчать. Нет, не то чтобы я только ради еды с Таней общаюсь, но сегодня был именно такой день. Но поболтать было приятно. А то дома меня ждёт всё та же унылая тишина. — Прогоняешь?       — Да, — усмехается. — Иди продуктов домой купи, — вдруг посерьёзнел её тон.       — Понял, принял. — Отдаю честь левой рукой, и она снова усмехается. Рукой машет, мол, вали давай.       И я валю.       Прохожу по (до тревоги) тихому коридору. Там, нарн, за дверьми кабинетов листья тетрадные шуршат, ручки по ним скребут, шепчутся девки о всякой ерунде, пацаны в телефонах в дурацкие игры играют. Странное чувство возвращаться в (полу)школу. Я давно не вспоминал, как там было.       Задумавшись, прохожу слишком вдаль коридора, пропуская входную дверь. Чёрт, и где она тут была? Всё такое одинаковое. Не хватало заплутать. Щас пара кончится, окажусь в толпе подростков. А я этого что-то совсем не хочу. Даже отчасти потому, что знаю, какими быдло историями эта шарашка славится. Я, конечно, и сам такой, но лицемерно не хочу сталкиваться с подобным контингентом.       Но, видимо, мне только показалось, что вчерашний вечер был закончен.       И голос я сразу узнаю, не сомневаюсь. Хотя на секунду кажется, что это я спятил. Просто в голове, может, всплыл голос того пацана?..       Только вот в квартире он со мной тихо говорил, почти шёпотом. А его протестующие возгласы вчера (и сегодня, чтоб их) я даже через запертую дверь услышал.       Поднимаю на неё глаза. Печально для себя понимаю, что дверь в туалет ведёт. Даже представлять не хочу, что там за жесть внутри творится.       Почему-то ноги меня не слушаются, и я у неё замедляюсь, останавливаюсь. Зачем-то прислушиваюсь!       Несколько секунд ничего не слышу и уже тяну непослушное тело идти дальше, выйти, наконец, из мрачного здания. Но грохот мне уже точно не слышится. И инстинктивно тянет полезть, куда не просят! Задолбали эти инстинкты, чтоб их! Мне из-за них уже не раз прилетало по башке. Может, из-за этого тупой такой стал? Другого объяснения, кроме тупости, почему я всё-таки дёргаю за ручку и вхожу внутрь, просто нет!       Так и думал. Не послышалось. Конечно, если бы послышалось, было бы слишком просто.       В нос ударяет запах пота вперемешку с дешманским дезиком. Я морщусь, но не только от запаха.       — Алё, чего воротите? — с порога пытаюсь выйти на какой-никакой диалог с перепуганной вмиг шпаной, толком не разбираюсь, что происходит.       Малого вижу (ну, конечно). Знакомые лица его «друзей» вчерашних. И напряжение в комнате висит просто ебанутое!       Я оглядываю всё-таки ситуацию получше, прежде чем злость начнёт разгораться и кулаки зачешутся. Знать бы хоть, ради чего рискую по морде получить от подростков в сраном толчке!       Но понятно становится сразу. Мелкий утирает (снова) испачканными в крови пальцами покрасневшее лицо, не рискует поднимать на меня взгляд. Он на полу сидит смирненько, как будто даже не пытался особо отбиваться или рыпаться куда. Сил нет? Видок у него очень подъзаёбаный. Тот самый (дерзкий) вчерашний чел отпускает, наконец, его волосы, начинает разводить друзей покрупнее на то, чтобы они меня выперли.       — Блять, хули ты тут делаешь?! Саня, выпри его нахуй! Это тот вчерашний хуй.       Тут будто воздух холоднее. Напряжение с моим приходом в разы усилилось.       Понимаю, что ко мне двинулся самый крупный из них. И наверняка рука у него тяжёлая…       Быстро глазами пытаюсь уловить, сколько всего их здесь. Ну, вообще, без разницы, явно больше меня одного.       Насчитал, кажись, пять. Как вообще все здесь уместились?!       Последний раз кидаю взгляд на Мелочь. Будто мозг пытается найти достойную причину, чтобы сейчас так стискивались сами собой челюсти.       И чего я разозлился?       Вроде было побоку на это эмоватое недоразумение. Но такой толпой заваливаться с ним в туалет и за волосы таскать, на пол валить…       На уёбков у меня всегда разгоралась злость за несправедливость и безнаказанность. И сейчас так же. Пусть и пытался я не задумываться об этом мелком больше, чем нужно, глядя на его потрёпанный вид и уже смирившийся с участью мальчика для битья взгляд, я вдруг почувствовал — да, это та самая драка, которая напрашивалась уже неделю. Вот на неё кулаки и зудели.       — Ты кто вообще такой? — крупный рявкает вопросом мне в лицо.       — Да бля, ангел хранитель, — выплёвываю я и первый его бью. Пути назад всё равно уже не было.       Все моментом всполошились, засуетились.       Рука даже не болит. Адреналин — штука классная, жаль только, ненадолго…       Страх не смеет меня тронуть, застрял в горле, в голову не даёт. Я не думаю о том, что мне пизда. А мне пизда ещё какая.       Второго бью на автомате, чтобы в круг не замкнулись, в угол не прижали. Но мне по лицу тоже быстро прилетает. Дрожат от напряжения мышцы, челюсть. Боли пока нет.       — Вот же сука! — После этих слов мне снова попадают по лицу. Я мигом отвечаю тем же. Драка тупая получается и с очевидным финалом.       Мне от всех не отбиться.       Я в кого-то ещё раз попадаю, ногой отпихиваю от себя того самого здорового, но только могу отсрочить неизбежное. Моё преимущество в виде того, что они подростки, даёт мне лишних пару минут.       Главное, на полу не оказаться. Так до смерти запинают, если захотят…       Что-то мне подсказывает, что захотят.       Уже не помню, как схватился за чью-то руку. Пацан вырывается и пинает меня неумело, громко матерясь. Второй рукой слабо получается закрывать одновременно и лицо, и живот, и мне всё-таки достаётся сильнее предыдущих.       Чувствую, как пальцы сами собой разжимаются, от резкой боли в грудной клетке я давлюсь горячим вздохом. Пацан вырывается и тут же повторяет удар, но ниже, в живот. И боль такая же. Адреналин уже не спасает.       Я вроде тоже кого-то бью. Чувствую, как на пальцах остаётся чужая кровь.       Кулак, когда попадаю кому-то по лицу, почти соскальзывает по скуле от тёплой крови. Противное чувство.       На самом деле, держался я почти достойно. Несмотря на то, что голова весь день кружилась, что желудок всё ещё болел, что не спал я, толком, несколько дней…       Когда за кофту тянут, чувствую, как мало мне воздуха остаётся. Отпихиваю как могу от себя высокого чувака, но ему на помощь ещё двое, а за ними ещё два…       Кровь к голове приливает, пот рекой льётся, кашлять хочется, но щас не могу, не отвлекаться!       Хотя отбиваться смысла нет. Слишком сильно схватывает желудок, я его стараюсь прикрыть руками, оставляю незащищённым лицо, мигом мне разбивают нос. Через секунду давлюсь кровью.       Солёная, горячая. Аж тошно. Я сплёвываю, глотаю воздуха, отдышаться не получается, я всё-таки кашляю, пытаюсь в последний раз кого-то посильнее въебать.       — А ты чё стоишь, придурок мелкий?! — На мой крик он наконец отзывается и отмирает. Но не знает, куда податься. Перепуганный и бледный.       Я пошатнулся, у меня в глазах потемнело. Потом в носу стало сильно тепло, потом и на губах. От запаха крови мне показалось, что меня щас стошнит.       Я пытаюсь её стереть с лица, но чувствую — сделал ещё хуже. Растёр по всему лицу. Стало липко и больно, и выдохнуть бы хоть разок…       Пока голова кружилась, я не заметил, как меня крупный за плечи схватил, приложил головой о стенку сзади, да так с душой приложил, что у меня искры из глаз посыпались!       Я его ответом только бью с остатками сил по лицу, он, пошатываясь, отходит на несколько секунд.       Хотя бы вид собственной крови немного приводит в чувства. На дозу нового укола адреналина этого всё равно не хватает.       Я кое-как отпихиваю от себя того самого дерзкого. Больно мелкий он, хватает даже моих позорных сил. Но меня тянут за волосы обратно в драку, не давая далеко от угла, куда меня загнали, отойти.       Снова удар. Всё тело простреливает болью, когда мне попадают в живот. Щас, нарн, самое уязвимое место. Даже без драки болел, а теперь…       Я пытаюсь окинуть всех взглядом. Побитые морды нахожу и радуюсь: не так позорно умру.       Ноги перестают держать.       Меня толкают со всей силы, пинают ногами без раздумий тут же.       И ещё раз, и второй, третий…       Я, пока не полностью свалился, могу кое-как отбиться, стоя на коленях, но уже перед глазами почти ничё не вижу, поплыло. Пульсирует левая бровь, с неё натекло крови, глаз залило…       Я последний раз успеваю осмотреться. Ловлю взглядом Мелкого. А он уже в себя пришёл, походу. Смыться пытается!       Мимо отвлечённых на меня уёбков проскользнул. Его почти ловят за толстовку, но он умело выкрутился из неуверенной хватки и быстро в неширокую щель в двери пролез и пропал. А им до него дела уже и нет.       — Вот же… Сукин сын, — грустно усмехаюсь. Он ещё и сбежал, даже не обернувшись.       Не успеваю об этом погрустить — меня валят на пол окончательно.       Больно уже становится везде. Не понимаю, куда бьют. Только когда попадают по животу, накатывает горячая волна тошноты, понимаю: сюда больнее всего. От отчаяния пытаюсь обеими руками закрыть живот. Это, конечно, было ошибкой.       Головой утыкаюсь в холодную плитку. Успеваю сделать лишь пару вздохов, пока мое незащищённое лицо не пинают как, мать его, футбольный мяч! Этот последний удар заставляет меня подавиться кровью. Я кашляю, сплёвываю, кажись, с парочкой зубов. Не хватает сил даже на локте подняться, к выходу поползти…       Я, уже почти смирившись со своей участью (умереть в туалете), вдруг перестаю чувствовать удары.       Слабо слышу какой-то шум над головой. Всё тело горит и ноет. Моя и без того побитая печень как будто щас через глотку вылезет!       В уши будто воды залили. Я слышу чей-то глухой крик. Уже мужской. Взрослого, в смысле. Я кое-как перекатываюсь на бок, поднимаюсь на шатающейся руке, облокачиваюсь о стену. Очень ноет плечо. Отличалась боль от всех остальных увечий. Горячая и пульсирующая. Наконец получается открыть глаза.       Охранник?..       Блять, как вовремя! Да ему медаль надо, за исправную службу!       В воздухе всё ещё чётко уловимый запах крови и пота. Когда он смешался с дешёвым запахом дезодорантов этих пацанов, стал совсем примерзкий. Меня тошнит…       Я кое-как выбираюсь в приоткрытую дверь почти ползком под их громкие разбирательства над головой.       Когда оказываюсь снаружи, появляются (непонятно откуда взявшиеся) силы. Я встаю на ноги, пошатываясь, опираюсь о стену. Протираю рукавами толстовки глаза, моргаю пару раз — почти ничё не видно. За спиной и дверью всё ещё слышу крики.       Рука горит, я хватаюсь за плечо — ещё больнее. Острая и горячая рана там. Хуй знает, когда успели…       Когда кто-то касается моей руки, я автоматически готовлюсь уебать. Мышцы снова напрягаются, я поднимаю уже кулак, дёрнувшись, но тут узнаю.       Малой только сжимается в плечи, морщится. Видит, что бить я не собираюсь, и говорит:       — Пойдём, быстрее. — И осторожно тащит меня за рукав в сторону. Я вижу только тёмный коридор впереди и просто слепо ему доверяюсь, так как сам ничё не вижу! — Они хотят вызвать полицию, — говорит он как-то виновато и тревожно. Ему-то чего полиции бояться?..       А мне с ними базарить точно не хотелось. Забрался в колледж мимо охраны, вообще левый чел. Подрался с подростками в толчке. Ну его нахуй, ещё и виноватым буду!       Каждый наш шаг отзывался громким эхом в узких пустых коридорах. Мне казалось, что нас сейчас нагонят.       Он затащил меня под лестницу. Я сел на какой-то старый ящик. Тут темно было и пыльно. Зато тихо, кажется, вообще никто мимо не проходил. Ещё пока пара не кончилась?..       — Блять, рюкзак… — Да и похуй было бы на него, но телефон там, не круто было бы посеять.       — Я схожу, — резко отвечает и резко выныривает из-под лестницы Мелкий.       Я, пока его ждал, прочувствовал максимально всю боль, что не успел понять, когда меня хуярили там толпой. Голова просто раскалывалась. Я, если честно, вообще не ебу, как всё ещё в сознании остаюсь…       Пацан быстро возвращается, рюкзак каким-то чудом забрал, без происшествий. Протягивает мне, я его наощупь забираю. В темноте вообще нихуя не видно.       Я громко выругался, отчего он аж дёргается, ойкнув. Сам запуганный сидит, притих.       Я протираю глаза в очередной раз рукавом — бестолку. Да и кровь начинает засыхать…       — Вот… — Не разглядываю, что он мне протягивает. По шуршанию понимаю.       Достаю сразу несколько влажных салфеток. Они сильно помогают.       Я кидаю на пацана короткий взгляд, оглядев, какие он сам увечья получил. Вроде ничего, кроме пары новых синяков на скуле и всё на том же месте глубокой ранки на губе.       Но смотрел он на меня так, что я даже спрашивать не стал, и так понятно, я выгляжу, должно быть, херово…       Языком трогаю место, где ещё несколько минут назад был зуб. Одного почти нет, второй совсем немного откололся. Ну, хотя бы не самые центральные. Я как-то совсем по-безумному усмехаюсь.       Пацан аж в плечи вжался сильнее, решив, наверное, что я совсем умом тронулся.       — Вот пиздец. — А говорить-то тяжело. Я откашливаюсь, терпя боль в желудке, глаза слезятся. Никакой безопасности я тут, сидя под лестницей аля Гарри Поттер, вообще не чувствовал. — Ну, надо валить, ты как думаешь?       И он, на удивление, идёт за мной следом безо всяких вопросов…       Вышли мы быстро. Под этой лестницей был какой-то псевдо чёрный выход, запасная дверь, хуе его. Обошли через двор, свернули куда-то по голым кустам, чтобы точно на ментов не нарваться.       Рюкзак становится вдруг непосильным грузом. Пальцы начинают подрагивать, и он выскальзывает из рук.       Мелкий, спохватившись, его сам несёт. А у меня уже и ноги переставлять сил почти не остаётся. Все уходят на то, чтобы терпеть боль. Клонит к земле, как подсолнух к вечеру. Я почти падаю, споткнувшись, но Малой меня успевает схватить за предплечье, потянуть на себя, перекинуть руку через свои плечи. Удивительно, что сам на ногах устоял. Мне казалось, на него подуй — он свалится. Но он тащил героически мою полумёртвую тушу ещё несколько минут.       Мы останавливаемся перевести дух. Я гляжу на пацана, и он всем видом даёт понять, что хочет, чтобы я что-то сказал. О чём вообще думаю? Моё молчание, наверное, сводит его с ума. И наши преодолённые пол километра в полной тишине даются ему непросто. Он уже открывает почти рот, чтобы что-то ляпнуть, но я вдруг чувствую очередную вспышку тошноты, голова кружится. Слушать его не могу. А блевать нельзя, я только поел недавно, жалко. Да и не вернусь же я к Тане в таком виде, ещё еды просить…       Тошнота уши закладывает.       — Нужно идти… — Он на меня смотрит встревоженно. Убеждается, что я всё ещё его слышу. А я не слышал почти нихрена! — В больницу.       — Не-не, — я головой вяло помотал. — Только не в больницу. — Больница вдруг становится чем-то сравнимым с ментовкой. Хотя не знаю, почему мне туда так не хотелось, может, хоть обезболивающее дадут… Я опять споткнулся о невидимый камень, чуть не повалив нас обоих на землю. — Мне нужно…там…       И будто очень резко засыпаю. Даже не понимаю, что теряю сознание. Просто вдруг глаза прикрылись, горячо стало в груди, ноги перестали держать…       …и даже не больно было падать.       Последними остатками сознания успеваю заметить, что это потому, что Мелкий меня держал.       Очнулся я от того, что боль прострелила по всему телу. Особенно в затылок отдало так хорошенько.       — Бля-ять… — прошипел я, приоткрыв глаза. — Ненавижу… — Пока ещё не придумал что.       — Ты как? — Я дёрнулся от неожиданности. Голос Мелкого сразу узнал. Как у девки…       Я не отвечаю. Но, думаю, по мне и так видно — хуёво.       Вокруг стемнело. И слава богу. Глаза бы щас вообще не смог открыть, коль светло было б.       Тихо вокруг. Только собаки вдалеке лают. Я слышу, как у пацана сбивается дыхание. Нервничает.       Оглядываюсь с трудом. Кое-как поднимаюсь.       Ну надо же, до лавочки меня дотянул. Спасибо, что на земле не оставил.       Хах. Дежавю.       Спина ещё больше болела и поясница после сна на деревянной холодной поверхности. Надеюсь, опять не простыну…       Болит всё хуже любой крепатуры. Я при любом движении вынужден сжимать челюсти, чтобы не скулить, как подбитая дворняга. Хотя это описание точно мне сейчас соответствует.       По-другому вообще не ощущается.       Тело мелко подрагивает: холодно. Пацан тоже сидит замёрзший. Лицо красное, зарылся в свою холодную куртейку, шмыгает носом, напоминает о своём присутствии.       — Сколько я был в отрубе?       Мелкий мнёт в руках свой рюкзак. А мой где?..       — Сейчас пять вечера. — Дёргается от меня, когда я руку поднимаю, чтобы размять. Я делаю вид, что не замечаю. Была у него, наверное, тысяча поводов сейчас так нервничать.       Я только пару ссадин у него разглядел, но он явно нередко получал от этой компашки. После драки со мной, чересчур для подростков жёсткой и бесчестной, я был на сто процентов в этом уверен. Толпой доебаться до мелкого нефора в туалете — явно это не впервые. Поэтому у него такой усталый вид?       Даже сейчас. Он боится.       Меня тоже?       — Ты так долго спал, что я боялся, что не проснёшься, — то ли шутит, то ли серьёзно говорит он.       Хотя не думаю, что он настроен на юмор.       Рюкзак, наконец, нахожу. Под головой всё это время лежал. Я достаю телефон, но бессмысленно: разряжен. И что это он, всё время тут со мной сидел?       Наверное. А куда ему идти? В общаге с великим нетерпением его поджидают подбитые мной соседи-уёбки.       Почему к родителям не поехать..?       — Блять…       — М-м… — пацан пытается моё внимание привлечь. — И что… делать? — По лицу видно, как боится моего вердикта.       А я, бля, сам не знаю, что с ним теперь делать…       Он шмыгает покрасневшим носом, под моим взглядом сильнее вжимается в плечи. И если даже я замёрз, пока тут валялся, то эта мелочь, удивительно, что до смерти не окоченела. Но он ещё молодцом держится, не ноет, пусть и подрагивают очевидно тонкие плечи.       — Ты охранника позвал? — Вопрос игнорирую. Отвечаю своим. Он робко кивает. — Ха, а я думал, ты под шумок свалил и кинул меня. — Тут же хмурится. Но не смеет огрызаться.       — Да чем бы я тебе там помог? Просто… — мямлит еле слышно, — так бы мы оба там побитые сейчас валялись. Охранника вообще всегда на месте нет, и… — Верно.       — Да я понял, — грустно усмехаюсь. Борюсь с желанием лечь обратно на лавочку. — Почему тогда раньше охране не пожаловался? — Вопрос ради вопроса. Я и сам знаю, что вряд ли от этого был толк.       Мелкий подтверждает мою догадку нервным смешком.       — Это не помогает, — поджимает губы, подавляя какую-то мимолетную истерику. Да уж, ничего смешного…       Туман опустился совсем незаметно. Просочился и во двор, где сидели мы. Открытая местность — нервно тут. Притащил, чтобы толпа нас в каком-то переулке не догнала? У всех на виду, типа.       Я считаю горящие окна в доме напротив. Перед нами небольшое поле, наверное, раньше тут играли в футбол. Рядом поржавевшие качели поскрипывали, слышался звук запирающихся старых окон. Они, оранжевые и жёлтые, совсем скрывались в тумане, теряли свою форму, становились похожими на фары огромных машин вдалеке. Я в этом дворе редко бывал, так, пару раз мимо проходил.       Сыро. Хотелось оказаться в квартире, тёплой и с (почти) мягкой кроватью. В одежде, пропитанной кровью и потом, было совсем гадко. Она прилипла к коже, и страшно было даже с лавочки встать. Сразу продует тонкую влажную ткань. Я пошевелил рукой, убеждаясь, что боль никуда не делась. Кидаю ещё один беглый взгляд на пацана рядом. Он вжался всем телом в эту лавочку, а тепла-то от неё никакого. На меня не смотрит. Я шумно вздыхаю, заставив себя всё-таки подняться.       — Ну, идём. — И иду не оборачиваясь.       — Куда? — опасливо спрашивает, но мигом спрыгивает за мной следом.       — Домой.