Спаси себя сам

      Странно, но…       …Я — словно маленький резиновый мячик из старого аппарата, в который надо бросить монетку. Вылетел оттуда, отпружинивший от обочины, к забору, от забора, к бордюру, а там дальше попаду к кому-то под ноги, глядишь, и дальше поскачу.       Моя судьба совсем не зависит от моих собственных желаний и действий. Я обречённо отдаюсь её воле, не глядя, что там дальше будет.       Это глупо? Наверное, очень.       Засыпать с этими мыслями было тяжеловато. Я потянулся в очередной раз. Ноги упёрлись в жёсткий подлокотник дивана: места было мало.       Но как же здесь было хорошо.       Темнело рано, так что мне казалось, что сейчас уже снова успела наступить ночь. Но, посмотрев на тусклый экран телефона, оказалось, что сейчас даже восьми вечера нет.       Я порадовался, когда услышал гул холодильника. Он был таким громким, что мне казалось, заглушит мои шаги по залу, до ванной или кухни. По крайней мере, я хотел бы в это верить.       Лежать мне надоело — неудобно проводить так много часов на этом стареньком чёрством диване. Болела спина, и было не разогнуться.       А ходить по квартире в такой тишине мне было как-то не по себе…       Тем более, когда он ушёл в свою комнату пару часов назад, так и не включая нигде свет, даже когда уже порядком стемнело, — совсем было неловко, что ли…       Дом спал.       А мне хотелось пройтись. Хотя бы в ванную сходить.       Я осторожно поднялся, прошмыгнул на носочках в ванную, придерживая дверь, чтобы не хлопнула. Медленно повернул защёлку, чтобы совсем не слышно. Повернул кран так, чтобы вода не билась о самое дно ванной, а тихо стекала по бортику. Кое-как настроил тёплую…       Надо срочно узнать, как его зовут.       От этой мысли я почему-то нервно улыбнулся.       С водой в водосток утекали и остатки утренней истерики. Она наконец окончательно меня отпустила. Больше не морозило изнутри, не щипало в носу.       Я только чувствовал сильнейшую слабость. Пить хотелось, есть…       Странно. Вся ситуация была какая-то… нереальная, что ли?       Что я здесь делаю?       Взгляд упёрся в дно ванной. На бортике всё ещё оставались разводы крови от моих ладоней. Я только тревожно на них поднял взгляд, но не рискнул трогать. Тут же снова отвернулся.       Всё это нереально.       Я не могу сейчас стоять в квартире незнакомца в душе после того, как он подрался с моими соседями по комнате и однокурсниками в туалете шараги. Подрался из-за меня? Пф, это точно я всё выдумал.       Так думалось об этом легче. Это просто очень длинный сон. Скоро я проснусь на своей кровати в общаге. Снова запах дешёвых сигарет и сладкого спирта ударит в нос. Запах давно не проветриваемого помещения и пыли тяжело осядет в груди. И я снова проснусь от криков над головой, смеха, матов…       Я тряхнул головой. Посыпались круглые капли воды и градом упали под ноги.       Вода стекала по лицу, струилась из длинных прядей чёлки, шумела. Я наконец почувствовал себя выспавшимся.       Мыть голову было нечем. Только жидкое мыло да какой-то пахнущий ментолом гель на верхней полке. Я не рискнул брать. Пришлось мыть голову мылом.       Волосы после такого мытья остались жёсткими. Зато скрипели чистые. И пахло акацией и молоком.       Я ещё долго не хотел выходить. Здесь было так тепло и спокойно, что мне казалось, я снова усну, свернувшись калачиком.       И обратно в квартиру не хотелось.       Вернее, в зал. Темно было, холодно. А ещё нечего делать.       Полотенце я тоже брать не рискнул. Вдруг разозлю своего нового угрюмого сожителя таким своеволием?       Так что серая футболка неприятно липла к коже и быстро покрывалась тёмными влажными пятнами. Хотя, выйдя в зал, холода я совсем не почувствовал. Наверное, мне так только казалось, так как зубы стиснулись сами собой.       Почему-то кидало в жар. И тяжело было дышать.       Наверное, опять какие то загнанные подальше мысли лезли наружу. От них всегда становилось очень душно и жар растекался от шеи до ушей, кончиков пальцев…       Мне на секунду захотелось оказаться дома.       В своём не таком большом и холодном городе. В комнате, где я знаю, что я могу трогать, а что нет. Где у меня своя кровать, в которую я целиком помещаюсь. Где мои ещё с самого раннего детства рисунки в стопках хранятся на нижних полках стола. И новые лежат на нём, прикрытые книжками, которые я очень медленно читал. И свет горит. И розетка у кровати. А ещё с окна видно двор, и листва высокой березы просится в окно, когда особенно ветрено…       Зубы разжать не получалось. Я не могу проглотить вставший в горле ком. Он грелся там, как раскалённые угли.       Я только на секундочку бы заглянул туда. Один день провёл, расхаживая по знакомым улицам, даже слишком знакомым. Мимо надоевших за то время вывесок магазинов и привычно рассыпанных у дороги киосков. Когда уже поздняя весна, и вот стемнеет, люди домой не идут: тепло. И шумит листва над головой…       Жаль, что память исказилась и не давала забыть родной город. Плохого там тоже хватало.       Да. Не просто же так я уехал.       Холод я всё-таки почувствовал. Мурашки собрались на затылке и плечах. Я ими недовольно повёл.       Хотелось чем-то заняться. Угли в горле разгорались сильнее, если я продолжал об этом думать. Я так же тихо пробрался на кухню. Даже не задумался о том, чтобы заглянуть в холодильник: там ничего моего нет.       Хотя, если честно, никакого аппетита и не было. Чем дольше я не ел, тем отчётливее чувствовал, что вообще ничего не хочется. Вместо голода в желудке поселилось что-то более колючее и ледяное. Оно сдавливало живот, рёбра, подкатывало к горлу.       Я вспомнил про какой-то богом забытый батончик в кармане своей куртки, но поморщился: действительно не хотелось.       Я бы только чая выпил, чтобы немного залить саднящий от фантомной боли желудок. Напомнить, что он всё ещё действующий орган.       И как только пальцами коснулся чужой чашки, одёрнул руки, как будто она была горячая: нельзя. Это же не мой дом. Кто сказал, что я могу пользоваться его посудой? Да и чая здесь не видать…       Вообще ничего не было на кухне будто.       Свет от фонаря освещал достаточно, чтобы привыкшие к темноте глаза могли различать даже некоторые цвета в комнате. Я оглянулся повнимательнее.       На столе у углового дивана почти ничего не стояло. Пустая чашка, вымазанная пеплом, на потрескавшемся блюдце, пустая подставка для салфеток и всё. И стол был будто пыльным, не блестела деревянная поверхность. Я провёл по ней пальцем и вроде на ощупь на нём осталось немного пыли.       То же самое было и со столешницей. Пустая хлебница, пара грязных тарелок в раковине, куча чашек, поставленных друг на друга и рядом. А вот вилок совсем не было. Я приоткрыл шкафчик, в котором обычно хранятся всякие крупы и чаи на чёрный день. И было прямо-таки на удивление пусто!       Это же надо так постараться, чтобы даже никакой пачки риса не было, чтобы ни одного пакетика чая не осталось в коробке с нарисованными новогодними атрибутами. Я покрутил в руках пустую и явно старую, Новый год-то был почти год назад…       А такие продавались по акции, с какой-нибудь чашкой в подарок. Я быстро нашёл ту самую чашку с логотипом этого чая в раковине.       Здесь вообще живут?       Убрал коробок на место, тихо прикрыл дверцу.       На холодильнике ничего не висело. Никаких тебе магнитиков (даже от предыдущих хозяев квартиры), никаких заметок о том, что надо не забыть сделать, купить…       У нас на холодильнике мама почему-то хранила всякие чеки из магазинов или гарантии к новой технике под широкими квадратными магнитами, попавшимися в детских упаковках от сладких палочек. На них были глупые рисунки с пони или типа того.       А ещё здесь всё было не на своих местах.       Так не в тему валялись на кухне кроссовки под столом, что у меня руки зачесались отнести их в коридор. Я этот порыв сдержал.       Но руки всё равно девать было некуда. Я сам не заметил, как в руках уже пару минут ровненько складываю кухонное полотенце. Остальные развешиваю на ручки шкафчиков.       За делом мысли понемногу перестают донимать. И он же не будет сильно против, если я тут слегка приберусь? Ничего не переставляя, просто хотя бы посуду помыть…       К сожалению, я быстро закончил с делами по кухне. Больше мне тут убирать было нечего. Всё остальное трогать было страшно, вдруг у него тут свои какие-то порядки? Вдруг что-то не туда поставлю, не оттуда возьму.       И снова стало скучно. Вернее, тоскливо и тихо.       И телек же не врубить, пусть я никогда его и не смотрел раньше.       Я нервно стучал пальцами какой-то неизвестный мотив по вымытой крышке стола.       Чёрт, я ведь и вправду даже не знаю, у кого остаюсь уже которую ночь подряд.       Его лицо вырисовывается перед глазами смутно. Я старался на него не смотреть.       Плохо помню детали, только патлатые рыжие волосы, торчащие во все стороны. А ещё так не подходящие под его угрюмое лицо веснушки. Я думал, что рыжие ассоциируются у меня с совсем уж безобидными и позитивными. Они яркие и громкие были в моей голове.       На нём же как будто выкрутили контрастность на почти чёрно-белую. Так странно, у волос такой яркий цвет, а такой тусклый владелец…       Лицо перед глазами вырисовалось недовольным и задумчивым.       Я снова вспомнил, что не могу читать его мысли. А ещё, что боюсь, что он выгонит меня к утру…       А ещё он высокий и крепкий. Пусть и выглядел так, слово болеет не первый месяц — руки были широкими и большими. Измученный вид, как ни странно, не делал его в глазах слабее. Его спокойствие даже, наоборот, пугало. Зато отчётливо читалось, когда он начинал злиться. Резко из серого и тусклого превращалось в чересчур яркое и громкое.       Меня такие всегда пугали. По щелчку выходят из себя.       Как он тогда лишь немного повысил голос, когда мы говорили о Егоре, а у меня уже первая реакция была сбежать от него подальше и забиться в угол. А он ведь даже не думал меня трогать. Просто у него взгляд стал таким тяжёлым и острым…       Интересно, что он за человек.       Подсказок в квартире не было: пустая кухня, запах сигарет, отсутствие интернета и нормального телефона у него в руках — казалось, совсем какой-то…       Интересно, у него в комнате тоже так?       В ванной лишь упаковка одноразовых бритв валялась, зубная щетка, гель для душа и шампунь в одном, красный такой. Пахло ментолом и сырыми полотенцами.       И в зале ничего почти: чашки с колечками от кофе, какая-то одежда то ли на полу, то ли повешена на все свободные углы в комнате, пустые пачки сигарет на подоконнике, грязные берцы в коридоре, тяжёлые куртки…       И какой он, если так посмотреть? Я что-то совсем не понимаю. Узнать бы имя…       Образ в голове не рисовался, и я по странному порыву выскочил в коридор. Порылся в своем рюкзаке, достал оттуда побитую жизнью книжку. Уселся на кухне так, чтобы свет из окна светил мне за спину. На столе всё было более-менее видно. Я оставил рядом включенный телефон: так было светлее.       И рука сама импульсивно заскользила по новому чистому листу. Я даже не чувствовал, что контролирую её.       Я так давно не рисовал, что пальцы с непривычки держать твёрдый карандаш побаливали.       Силуэт вышел, конечно, похожим. Да только совсем никаких деталей.       Как будто просто тень с чётко очерченным носом, низкой надбровной дугой, хмурая и нечитаемая.       Похож…       Не помню, какая у него форма глаз. Я старался туда не смотреть. И какие губы не помню…       Рука сама собой медленно выводила рядом другие детали — руки. Я их отлично запомнил.       С широкими ладонями и редкими выцветшими татуировками на пальцах и на сгибе кисти, и выше…       Там, наверное, ещё были какие-то наколки, но я не успел рассмотреть.       Они были совсем бледные, некоторые такого цвета, который я привык считать партачным. Будто краске под кожей уже много лет.       Кисти были длинными, пусть и по-мужски грубыми. Пальцы не по-эстетичному худые и длинные, но выделялись костяшки на тыльной стороне ладони отчётливо. Перемотанные пластырем пальцы, из них торчали неровные края, нитки, хотелось отрезать и переклеить заново. И синяки на них.       На фоне его бледной кожи были такими сизо-синими, и рядом красные пятная, содранная на двух первых костяшках кожа…       Я нахмурился, глядя на свои неосознанные рисунки.       Давно не получалось так чётко вытащить что-то из головы на бумагу. Сейчас получилось отлично.       Блокнот я сразу закрыл. Метнулся и сложил обратно в портфель. Странно себя чувствовал после впервые за примерно полгода нарисованного рисунка.       Да ещё кого…       Но, вообще-то, я был рад немного порисовать. В последнее время мне этого не удавалось. Не было даже угла, куда я мог притулиться и остаться один на один с карандашами, ручками и блокнотом. Я вообще уже давно не мог найти себе места с нетронутым личным пространством.       Я ещё пару часов просидел на кухне. Слушал в кои-то веки музыку в наушниках без тревоги, что меня сейчас одёрнут, ворвутся в комнату пьяные и чересчур весёлые. Побродил по залу, выискивая подсказки о личности моего «спасителя». Но ничего толком не смог разглядеть. В конце концов снова упал на диван, ещё пару часов пораздумывал о том, от чего пытался столько времени убегать, аж затошнило. Вспомнил снова квартиру, где раньше жил, магазин у дома…       А когда проснулся, почувствовал себя тревожно. Будто что-то изменилось.       Сон как рукой сняло, и я стал суетливо осматриваться.       Его дверь в комнату была приоткрыта…       Похоже, проснулся.       Свет всё ещё нигде не горел, поэтому я даже сперва не понял.       И нравится ему в этой темноте бродить?..       И в кухню я всё-таки вышел. Когда его случайно испугал, аж сам перепугался. И зачем так кричать?!       Потом снова ждал, пока он выйдет в зал. Послушно перевязал ему руку, кончилось лекарство. Да и бинтов тоже почти не оставалось.       В коридоре мы неловко одевались, стараясь друг на друга не смотреть. Уже почти светло было — синее небо немного желтело у самого горизонта. Хотя по телеку (который он на всё утро на фон включил) в прогнозе сказали, что всё небо скоро застелет тучами.       И шли мы тоже молча. Я неловко пялился ему в спину. Он уже почти не хромал и выглядел куда лучше, чем вчера. Лицо потеплело, глаза не блестели чистым стеклом — в них хотя бы читалась усталость. Вчера совсем ничего не было. А ещё от него пахло алкоголем, отчего я невольно старался оставаться на расстоянии в пару метров.       И когда он остановился у входа в магазин, чтобы просто придержать дверь и я чуть в него не врезался, отскочил как ошпаренный неосознанно. Просто привычка не приближаться к пьяным даёт о себе знать. Он на меня только хмуро вопросительно взглянул, но ничего не сказал.       В руках мои накопления выглядели совсем жалко. Я убрал купюры в карман до худших времен и принялся считать тяжёлые монеты. Их у меня была целая горсть. Хотя на них я бы смог купить всего несколько упаковок какой-нибудь лапши быстро приготовления или хлеба с каким-нибудь плавленым сыром, которому завтра выйдет срок, вот и стоит на пятьдесят процентов дешевле.       А можно купить одну лапшу, хлеб и, может, чая поискать совсем уж дешёвого, и…       — Сколько у тебя всего денег? — Я дёргаюсь от возникшего за спиной грубого голоса. Оборачиваюсь нервно. — Только это? — Он недовольно косится на горсть монет в моих руках.       Я почему-то честно мотаю головой и сразу достаю из кармана оставшиеся купюры. В последний момент перед тем, как протянуть их ему, понимаю: это же всё, что у меня есть. Почему я их так легко ему отдаю?!       Он их забирает, пересчитывает недовольно.       — Это всё?       Я неловко киваю. Снова накатывает тревога.       У меня ведь совсем нет денег, чтобы ему за квартиру заплатить…       — Ну, я собирался искать работу, вот прямо сейч…       — Да-да, я помню, — перебивает он и убирает мои деньги в общую «стопку», кладёт в карман. — Пока не найдёшь — деньги на еду общие. Возражения?       Я мотаю головой. Возражений у меня точно нет. Я бы всё равно на эти деньги и двух недель не протянул…       Бытовая часть осталась для меня за кадром.       Он сам шарился по нужным полкам, уже заранее зная, где какие скидки, не останавливаясь лишний раз у продуктов, которые мы себе позволить не можем. Я за ним только и успевал по рядам сворачивать.       Он только раз спросил моё мнение насчёт того, гречку брать или макароны. Я потратил остатки псевдо уверенности на то, чтобы попросить овсянку…       — Вот чёрт, — последнее, что он говорит, прежде чем мы сталкиваемся с очень громкой девушкой, выйдя из магазина. Я застываю от них поодаль.       — Пиздец! — подводит итоги она, хорошенько рассмотрев его побитый вид.       — И тебе привет, — устало выдыхает он.       Убирает её тонкие руки от себя будто неосознанно, отступает на пару шагов от громкой особы. Нервно достает из кармана пачку сигарет…       А я и сам занервничал. Глядел на них сквозь скинутую на глаза чёлку, топтался на месте неловко.       Мне же ничего говорить не нужно?..       — Я как раз к тебе шла. — Девушка достаёт из кармана розовую яркую зажигалку. — На, — ему протягивает, — а ты что здесь?..       — Надо заранее звонить. Я же не всегда дома.       — Ну-у, тебе дозвонишься. Тоже мне, — фыркает она. Сигарету, так и не подкурив, убирает обратно в пачку.       Она была высокая. Возможно, так казалось из-за её тёмного цвета пальто ниже колен. Оно было туго перевязано на талии широким ремешком, подчёркивало её фигуру и ровную осанку. Она вздёрнула подбородок понаглее, нахмурилась.       — Ты в порядке? Ну, в смысле, ничё важного не отбили?       Её голос казался строгим и звонким одновременно. Ровное каре густых волос ей шло. Она была совсем уж какой-то ладненькой и собранной по стилю — совсем рядом с нами не смотрелась.       Мы стояли как подбитые дворняги. Он — в тяжёлой потёртой кожаной куртке, с разбитым лицом и перемотанными пластырем пальцами, пятнами на высоких старых берцах. И я — в растянутой толстовке, в холодной куртке, которая ещё и не застёгивалась: молния сломалась, в настолько побитых жизнью кедах, что аж странно, что ещё не развалились…       Со стороны, наверное, казалось, она подошла к нам, чтобы денег всучить, благотворительность, типа.       — Ну, — он жмёт плечами лениво. На неё почему-то не смотрит. — Только если зубы…       — Без зубов остался?! Покажи!       Она заглядывает с искренним интересом ему в лицо, наклоняя голову на бок. Он только отмахивается.       — Ой, там сбоку откололось чутка, не страшно, завтра починить схожу…       И они продолжают беседу на всю ту же тему: как это он попал в такую странную ситуацию.       А я чё-то так переволновался, что аж в жар бросило. Щас скажет: «Вон, из-за него это всё». А я даже не знаю, что ответить.       К моему ужасу, он и вправду вдруг проворачивается на меня. Но во взгляде опять ничего не читалось, кроме усталости. Лениво кивает в мою сторону. А я так задумался, что забыл их слушать.       — Та вот, — вздыхает. Девушка выглядывает из-за его плеча, прищурившись. — Чудо-чудесное. Знакомься.       Я почти дёргаюсь от них отпрыгнуть подальше. Под их взглядами я вовсе чувствую себя какой-то белой вороной. Хотя минуту назад мне казалось, что это девушка рядом с нами странно смотрится.       — Ой. — Её строгий оценивающий взгляд вдруг растаял. — Вот ты какой.       Какой это «такой»?..       Она ко мне резко подходит, чуть было не отпихнув его в сторону локтём. Слишком близко — хочется сделать шаг назад. Теперь я понимаю, почему он так недовольно от неё уворачивался. Она слишком…       Слишком.       — Ну, смотри, — улыбается она чересчур весело для такой ситуации, — приличный мальчик. Я думала, совсем! — неопределенно мотает в воздухе кистью. У неё на всех пальцах надеты толстые серебряные кольца. — А ты даже на беспризорника не похож! — Когда она кладёт мне руки на плечи, у меня они сами собой поджимаются. От неё очень сладко пахнет знакомыми духами. А ещё мне приходится поднимать голову, чтобы смотреть ей в глаза. Может, это обувь на такой платформе? — Как тебя зовут?       Я ещё несколько секунд молчу и глупо моргаю. Кажется, мои социальные навыки отмерли без надобности. В шараге я толком ни с кем не переговаривался. Особенно ни с кем новым не знакомился.       Особенно, ну, со взрослыми.       У неё от широкой улыбки собрались морщинки под глазами и возле носа. Она была, наверное, ровесницей моего нового сожителя.       — Саша, — неловко всё-таки выдал я.       — Худенький только… — Она дёргает меня за куртку, руки и воротник, как куклу. Внимательно рассматривает, наклоняя голову то влево, то вправо. — Я Маша…       — Всё, — вдруг встревает, — не дёргай.       Она от меня недовольно отлипает, будто опомнившись. Косится жалостливо на него.       — И как вы теперь так будете? — Снова на меня. — А где твои родители?       Я нервно дёргаю плечами. Снова прячусь за чёлкой и наконец могу опустить привычно взгляд.       — Они в другом городе, — тихо говорю. — Далеко, — это уже громче.       — И что, никак нельзя тебе к ним будет доехать?..       — Я к ним не могу. — Голос вдруг стал звучать увереннее. Нет уж, домой я отправляться точно не хочу.       На удивление, от её очередного вопроса на эту тему меня спасают, перебив её мысль:       — Так, мы, вообще-то, есть шли. — Он не дожидается её ответа и кивает мне в сторону. — Пошли. А ты, — говорит уже ей, — если хочешь поговорить, то давай по пути.       Она хоть и недовольно, но всё же за нами идёт.       По пути она говорит только с ним, расспрашивая детали происшествия. А он совсем немногословен. Покивал ей, помычал в ответ, хмыкнул. И всё. История странной получилась, несобранной.       Хотя такая она, наверное, и была в самом деле…       Когда мы зашли в квартиру, я мигом сбежал в зал. Притворялся, что чем-то очень занят в телефоне, не поднимал головы.       Она ещё раз ко мне обратилась с парой вопросов, вроде: сколько мне лет, из какого я города. И они ушли болтать на кухню.       Оттуда пахло дымом, и сквозняк разносил этот запах по всей квартире. Я невольно морщился, вспоминал общагу. А ещё пытался их подслушивать — выходило так себе.       Когда затихал ветер за окном, их было слышно чуть лучше.       — …у него? А ты спрашивал?..       — Да я ебу? — Они намеренно говорили тише. Я был в этом уверен. Чуть ли не шептались.       Чувство, что меня обсуждают, было неприятным.       Вдруг она наговорит ему чего-то, что он решит, что всё-таки мне тут не место?..       Она выглядела как образец благоразумия по сравнению с ним. Я так понял, они одного возраста, только вот она действительно выглядела старше двадцати пяти. Нет, дело не в каких-то там морщинах. Просто от неё так знакомо пахло, будто я знал каких-то родственниц по маминой линии с такими же духами, а им было, кажется, как раз где-то под тридцать. А ещё это пальто и отсутствие яркой косметики придавали ей строгого вида. Хоть она и постоянно улыбалась…       — …ты серьёзно? А если?.. — машина за окном прервала её. Я снова перестал их слышать.       Вскоре они вышли в коридор. Я крутился где-то рядом, не зная, нужно ли мне выходить и провожать её. Говорить «пока». Или лучше «до свидания»?..       — Ну, — она вдруг мне улыбнулась, — если что, звони, — но тут же перевела взгляд на него. Кивнула вроде совсем беззаботно. Почти невесомо хлопнула по здоровому плечу, оставила там руку ещё не несколько секунд, неосознанно поглаживая большим пальцем.       — Ага… — Он рядом с ней выглядел ещё более недовольным, чем обычно.       — Ты знаешь, когда я сказала: «Не нарывайся на неприятности», я примерно это и имела в виду.       Он только отмахнулся.       Интересно, она его девушка?       Они что-то совсем друг другу не подходили. Когда стояли так близко, я видел это ещё более отчетливо. Хотя она смотрела на него и улыбалась, и руку долго не убирала с плеча — они совсем странно друг на друга реагировали. Он, казалось, вовсе без причины стал ещё более поникшим, чем утром.       С чего бы?..       — Ну, — мне она тоже кивнула, — пока. Увидимся же на выходных у Лёши? — Снова строгость вернулась в её взгляд. — Или ты снова в комнате закроешься?       — Да я не знаю. — Он кивает в мою сторону так, чтобы я не заметил?       — Если что, пусть с тобой приходит. — Я снова чувствую себя частью интерьера, когда они обсуждают меня так, словно меня тут и нет! — Я побежала, всё!       И в квартире снова стало привычно тихо. Перестало так сладко пахнуть.       Завтраком это было сложно назвать. Он вовсе отказался что-либо готовить и просто (чуть ли не залпом) выпил чашку кофе с огромным количеством сахара и снова ушёл в комнату. На мой вопрос, могу ли я что-то приготовить, что он тоже будет есть, он вроде что-то себе под нос угукнул, на меня не глядя. А когда я спросил, что именно, только отмахнулся, мол: «Без разницы» и дверь за собой закрыл.       Стрёмное чувство. Будто он пытается избежать моего присутствия. После встречи с этой Машей он стал совсем неразговорчивым и хмурым.       Что-то она ему всё-таки сказала…       Я об этом немного погрустил, а потом решил, что лучшее, что я могу сделать, это исправить ситуацию. Насколько это вообще возможно.       Я бы не хотел проводить время в квартире в напряженной атмосфере. Надо просто показать ему, что от меня может быть какая-то польза, да?       Так что до обеда я возился на кухне. Максимально экономно использовал купленные утром продукты. Вроде выходило даже непривычно хорошо. И день шёл отлично.       Телек на фоне работал, ветер гудел, и дрожали стёкла. Я наконец смог поесть. Пусть и не лезло, я себя заставлял. Так хотя бы голова перестанет кружиться…       Поесть я решил первым, без него. Странно было бы сидеть тут вдвоём?..       А когда закончил и вымыл всю посуду, окончательно спрятав следы своего нахождения на кухне (хотя даже не знаю, зачем было это делать?), неловко постучал в его дверь.       — Чего? — тут же отозвался недовольный голос.       — Я это… Если что, еда на плите. — Собственный голос кажется жалким. Я привычно дёргаю пальцами край чёлки.       Отпрыгиваю от резко открывшейся двери. Он на меня только кидает секундный нечитаемый взгляд. Хмыкает себе под нос, медленно «плывет» по залу на кухню, совсем призрачно и устало.       Мне вдруг захотелось спросить, что такого ему сказала эта Маша.       Но я такой порыв сдержал.       — Можно я уберу вещи? — Я почти что стучу о дверной косяк, чтобы войти на кухню, как будто он мог меня, как злобный препод, наругать, если я войду без спроса. — Ну, которые на полу лежат…       На самом деле лежали они повсюду.       — Делай что хочешь.       Вроде говорил он совсем не раздражённо.       Может, он просто такой?       Ну, в смысле, для него такое настроение нормальное и на меня он вовсе не злился. И ни о чём таком не думал.       Я пытался себя в этом убеждать.       Все его вещи я сложил на стол в две стопки. Делить на грязные и чистые не стал: они же все на полу валялись. Все чашки собрал там же. Очень хотелось пропылесосить…       — Я потом помою, — зачем-то говорю я, принеся чашки на кухню. Они еле уместились в руках, и я почти роняю их в раковину.       — Мг… — Он снова поднимает на меня короткий взгляд и снова опускает в телефон.       Ага, значит есть у него всё-таки нормальный телефон.       Ну, как нормальный. Старый, конечно, и побитый жизнью — но зато делающий его более похожим на современного человека. Что он там смотрел, мне было не ясно: вайфая не было. Я попытался украдкой заглянуть в блеклый экран, покрытый трещинами.       Кажется, моя попытка сделать это незаметно была преувеличенно успешна в моей голове.       Он поднял на меня хмурый вопросительный взгляд.       — Что? — Настроение у него в глазах читалось неоднозначное. Будто всё было нормально до того, как я пришёл, отвлекало что-то в телефоне внимание от шныряющего по его дому подростка, и вот-вот вспыхнет былое раздражение, ответь я что-то не так.       Эта ответственность слишком сильно на меня давила. Я за секунду разнервничался.       — А, да я так… — неловко скидываю челку на глаза — привычка. — Думал, может, вайфай появился…       Я об этом совершенно не думал. Просто сказал, что первое пришло в голову.       — Да нет. — Он отворачивается (слава богу) с таким же взглядом. Вроде я всё правильно сказал? — Тут иногда ловит от магазина под домом.       — Оу, ясно… — Ну, это была хорошая новость. А ещё он на меня совсем не злился.       Он снова уткнулся взглядом в телефон. Отодвинул от себя пустую тарелку.       Я быстро окинул взглядом стол и плиту, чтобы понять, насколько съедобной была еда, что я приготовил. К своему удивлению обнаружил, что больше половины он уже съел.       Значит, есть ему всё-таки хотелось утром, да ещё как, почти всё за раз и кончилось. Неужели правда просто впадлу готовить было?..       Я вспомнил выпитый им утром чёрный кофе и поморщился: меня бы от такого рациона уже стошнило. Сигарета, кофе, сигарета и потом ещё одна сигарета, таблетка обезболивающего, снова кофе…       Я почувствовал странное облегчение, когда он поел. Будто у меня самого желудок стал болеть меньше.       — Убрать? — по привычке тянутся руки к пустой грязной посуде. Я замираю, наверное, в странной позе у стола, с вытянутыми руками над ним.       Он только жмёт плечом. Я читаю это как «да».       Мне нравится мыть посуду. Вода шумит, а если тёплую настроить, то не так холодно уже в этой квартире, можно руки погреть. А ещё на кухне мне нравилось больше всего. В зале было совсем неуютно: большая комната с диваном почти посередине, журнальный столик перед ним, на старой, почти советской тумбе среднего размера телек, ковры старые и привычные, громоздкие светлые шкафы по двум углам — пустые. Хотя комната и была светлой, я, сидя на диване в самом центре, чувствовал себя как бактерия на стекле для микроскопа.       Когда солнце светило, было лучше: через белые прозрачные шторы оно красиво стекало по подоконнику и грело холодные стены.       Сейчас, когда я убрал все разбросанные вещи, зал стал ещё более походить на камеру для наблюдения. Слишком было пусто и много места. Я столько не занимал.       Я вдруг повёл плечами. Пекло между лопатками и выше.       Он на меня смотрит, да?..       У него такой тяжёлый взгляд, что я снова захотел было вжаться в плечи, но решил делать вид, что этого не заметил. Упрямо стоял ровно.       И когда я выключил воду, вытер руки о полотенце, развернулся — он даже не пытался делать вид, что на меня не смотрел. Лениво перекатил голову в другую сторону, до последнего не отрывая взгляда.       — Что будешь делать с учёбой? — внезапно спрашивает он.       Я почему-то совсем не хотел об этом говорить.       Да, у меня в голове уже давно крутились мысли, что пора бы решать, как мне поступить, но я от них упрямо уворачивался: слишком тяжело было сейчас думать о чём-то таком серьёзном. Я бы хотел, чтобы всё как-то само собой…       — Не знаю, — честно отвечаю я. Он на меня не смотрит, будто специально делает занятой в телефоне вид. Мол, дело не его. — наверное, пока, ничего, — жму плечом. — Подожду, пока отчислят сами. Или не отчислят. У нас многие не ходили на пары с самого поступления, ну, и всё ещё числятся…       — Почему? — он наконец поворачивается. — Настолько мало студентов?       Я киваю. Почему-то радуюсь, что он меня спрашивает. Мы с ним вышли на какой-никакой диалог. И охотно отвечаю:       — Ага. В моей группе всего десять человек. В остальных дела не прям чтоб лучше обстоят… — Хочется присесть рядом на диван, но я продолжаю стоять посреди кухни, неловко переступая с ноги на ногу. — А если будут отчислять, то их точно распустят. Некого учить, колледж этот совсем, ну, бесперспективный и гаденький…       — М, — он, на удивление, очень понимающе кивает. — И стоило в такой поступать?       — Хах, ну, — я нервно усмехаюсь, — мне было главное поступить на бюджет, куда угодно, чтобы можно было остаться в общаге и…       Я вдруг запинаюсь на полуслове. Не хочу ему рассказывать о причинах своего побега из дома — вот ещё. Незнакомцам я ещё каминг-ауты не делал. Я ведь даже (до сих пор!) не знаю, как его зовут.       — В общем, да. Я знал, что место не лучшее. Конечно, не думал, что настолько. — Я на него стараюсь не смотреть. Из-за чёлки мне его почти и не видно. — Пока скажу куратору, что заболел. Потом посмотрим, что…       — А вещи?       — Что?       Он снова хмурится, но скорее просто задумчиво.       От этой привычки ему точно надо избавляться, если он не хочет в старости обзавестись такими заметными морщинами между бровями.       — Твои вещи, — он кивает в мою сторону. — Они же в общаге остались. Или ты, как крысы с корабля, даже портки не захватив, нырнул в воду?       — А… — До меня сейчас впервые доходит, что все мои личные вещи остались в той злосчастной комнате. Я совсем поник. — Да, вещи… Ну, я схожу, может, завтра. Заберу, если их ещё не выбросили. Как обычно…       — Как обычно, — повторяет задумчиво он.       Разговор кажется законченным. Он от меня отворачивается. Сидит, скрестив руки на груди, пялится куда-то вперёд, явно обдумывая что-то на мой счёт. Я неловко топчусь рядом, потом почти было дёргаюсь в сторону двери…       — И надо было там так долго сидеть?       Но его вопрос меня останавливает. Я уже и не думал, что мы продолжим говорить…       — А у меня не то чтобы… — Я скинул чёлку со лба, потом снова за ней спрятался. Даже не знаю, как лучше. Он очень внимательно смотрит мне в лицо. Его глаза медленно двигаются, рассматривая меня с особенно чувствующим недоверием. — Не было выбора, в общем. Мне некуда было пойти. Ну, то есть, совсем…       Мы неловко молчим, глядя друг на друга будто впервые.       Я будто впервые замечаю грязно-синие жёлтые пятная на щеке и лбу. Чётко выраженные скулы, очерченные серыми тенями, безжизненными и болезненным. У него густые волосы торчат в разные стороны и так не подходят под такой серьёзный взгляд. Он, наверное, тоже что-то на мне рассматривает. Я только поджимаю неловко губы.       — Ладно, — дёргает он плечом, нарушает наше долгое молчание. Отворачивается. — Завтра сам справишься? Или тебе нужна группа поддержки?       — Нет, я сам, — мотаю головой. Его больше впутывать не хотелось.       — Окей. — И теперь разговор был точно закончен. Он упёрся локтями в стол, снова упал его взгляд на экран телефона.       А я чувствовал, будто что-то ещё хотел сказать…       — Ой, точно. — Я спотыкаюсь о невидимый порог, так и не выйдя из кухни. — А как я завтра обратно зайду, ну, без ключей?..       — У меня нет дубликата. Да и домофон не работает… — Он задумчиво смотрит вверх, но почти сразу говорит: — Запиши мой номер. Когда вернёшься — позвонишь. Я буду дома почти весь день.       Я киваю и достаю телефон из кармана толстовки. Пальцы зависают над цифрами. Я на него из-под чёлки поглядываю.       Записываю продиктованный номер, нажимаю на «добавить». Вдруг графа «имя» заставила меня снова разнервничаться. А как мне его?..       — А как подписать? — всё-таки спрашиваю я. В этом вопросе читалось явное «Как тебя зовут?». Надеюсь, не звучало слишком по-детски.       — М. — Кажется, на его угрюмом языке это звучало как-то вроде: «А, точно, ты же тут уже несколько дней, а я не представился». — Никита.       Это не дало более чёткого представления о нём. Вроде совсем обычное. Имя как имя…