Спаси себя сам

      Мне казалось, что я уже всё давно для себя решил.       Никаких лишних волнений по поводу моего места в жизни я не испытывал. По крайней мере, старался себя в этом убеждать. И, на удивление, успешно!       Я больше не раздумывал о том, насколько правильную я выбрал профессию в юности. Совсем уж юности…       А в это время вообще сложно было выбрать что-то «правильное».       Когда волосы отращивал и мучил гитару на вписках своей потрясающей игрой. Вот тогда, когда я носил широкие кожаные браслеты, крестики, пил слабухи с содержанием сахара, приводящим к диабету за несколько месяцев активного употребления, я и выбрал быть, чёрт бы его побрал, механиком.       «Механиком? Ты это серьезно?»       Голос Маши в голове кажется таким реальным. Я неосознано морщусь спросонья. Хочется скорчить саркастичное лицо, чтобы перед ней не оправдываться.       Но призрачная Маха только качает головой, непонимающе и медленно.       А я сам не знал, куда мне ещё пойти?       А когда малой был, рукастый и шустрый, так меня вроде взрослые дяди называли на шиномонтажке, где я после школы подрабатывал. А мне льстило — да, ну конечно, я такой и есть. Взрослые мне врать не будут.       Копаться в машинах мне нравилось, вроде. Нравилось, когда механизмы я вдруг начинал понимать, выкупал, как там всё устроено. Правда, совсем поверхностно. Сложную работу мне пока не поручали. Тяжёлый ключ в руках придавал мне уверенности, что я занимаю мужской работой. Что я, как говорится, тружусь. И мозолями своими я больше гордился, чем не обращал внимания. Вот как я заработался, что аж руки стали сильнее, денег в кармане побольше…       Да, отличное было время. Летом на монтаже работать совсем сказочно. Хотя это, конечно, только мои приукрашенные воспоминания.       Бесило, что руки воняют маслом, хер отдерёшь. И Сергей постоянно задалбывал без дела. Его подзатыльники я запомнил надолго и каждый раз хмурился, когда вспоминал. Щас бы я ему сказал пару ласковых и куда ему эти руки, которыми он постоянно меня дёргал, засунуть. А тогда был слишком мелким, чтобы огрызаться на старшего механика в «гараже».       Но после работы мне нравилось возвращаться по дворам, через заброшки сворачивать. Кричали какие-то то ли кукушки, то ли хер их знает, какие птицы в городах водятся, кто так вопил. И мне нравилось. Всё цвело и жило. И пахло летом. Правда, я ещё бензином пах и пылью рабочей…       От телефонного звонка я дёргаюсь, окончательно проснувшись.       — Алло? — отвечаю буквально за секунду, уже отработанным движением руки схватившись за телефон, лежащий у подушки слева. — Какого хуя? — не разбираясь, рявкаю. Даже не знаю, есть ли повод огрызаться. Сколько, вообще, сейчас времени? В комнате темно. А щас такой месяц, хрен поймёшь, утро или вечер…       — Мм-м, — обиженно ноют мне в трубку. Я сразу узнаю. — А чего так грубо? — Заря. Чего это она мне звонит?       — А, это ты. — Сон наконец отпускает, я прихожу в себя. — Чё тебе?       — А вот ничё! — А голос у неё совсем задорный и звонкий. Неужели приехала? — Я-то думала, ты по мне скучал!       — А я что?       — А ты сказал Маше, что на выходных не придёшь!       — А ты-то тут причём?..       Точно приехала.       В груди на секунду прополз тревожный склизкий жук. Я его вроде сразу раздавил…       — А увидеться?! — От её звонкого голоса у меня разболелась голова.       — Я же не знал, что ты в городе. — После недолгих раздумий, всё-таки добавляю: — Он тоже?       Заря тоже на секунду замолкает. А для неё это, считай, вечность.       Я сразу понимаю, что да, пусть и говорит она:       — Да нет, нет. — Врать у неё, конечно, получается. Голос звучит совсем беззаботно. Но это секундное молчание мне уже всё выдало. — Я просто думала, ты захочешь встретиться. Я вас всех так давно не видела!       — Ну, даже не знаю…       — Что?! — Получив очередной оглушающий писк в ухо, я отодвинулся от телефона подальше. Жалел, что проснулся, проспал всего…       …двенадцать часов?!       Я смотрел на часы на столе напротив кровати с вытаращенными глазами. Быть такого не может, чтобы я так отрубился!       За окном кромешная тьма.       — Ты почему всегда такой?       Зарина всё не унималась. Но меня отвлекло внезапное осознание, что я был в отключке добрую половину суток.       А Малой там что делает?..       Я поморщился.       — Какой?       — Вредны-ый, — ноет.       — Какой есть…       — Нет! Я не согласна, что ты отказываешь. Отказы не принимаются, всё! Придёшь? Пожа-алуйста.       А мне было сейчас так не до тупых вписок. У меня была куча других дел. Ну, про кучу я, наверное, погорячился, но дела в кои-то веки были!       У меня в зале сидело как минимум одно, хмурое и заплаканное.       — Не знаю, может быть, подумаю…       — Отлично, мне ты из будущего звонил и сказал, что ты уже подумал и решил, что придёшь.       И как с этим спорить?..       Трубку я бросил после её, кажется, пятого прощания.       А обещать куда-то идти было так западло. Зачем я там сдался? Она же увидит меня минут пять, поговорит минут десять, отвлечётся на остальных и обо мне до конца ночи не вспомнит. Только выпившая попрощается, полезет обниматься и говорить, как скучала и надо почаще так собираться.       Это уже почти можно назвать классикой моих походов на подобные мероприятия.       Да и староват я для вписок. Это слово мне уже совсем не подходит.       А другое я пока подобрать не мог. Какие-нибудь «тусовки» и «вечеринки» звучали как из школьной книжки про молодёжь. А других синонимов я не знал.       Посиделки?..       Я поморщился ещё сильнее.       До слов вроде «застолья» и «междусобойчика» я ещё не дорос. Вот появится седина на висках, тогда можно будет выписать в блокнотик новых слов. А пока остановимся на «попойке». Вроде совсем уж нейтральное.       И ни на какую попойку мне идти на выходных не хотелось.       Нет, выпить хотелось, конечно. Но, если честно, я бы лучше сделал это один.       От этих мыслей появилась хоть какая-то мотивация встать. Порыться в ящиках, под столом. Где-то по-любому заныкалось моё нелюбимое спиртное, которое я откладывал на совсем уж далекое «потом». Сейчас на любимое и не было настроения. Главное, запить стрёмное чувство в горле, дерущее и ледяное.       Как будто из моих мыслей материализовалась полупустая бутылка вонючего дешёвого коньяка, запрятанная за кроватью. От этого запаха мне всегда хотелось сблевать. Хоть мешай его с колой, хоть лимоном закусывай, целиком — гадость редкостная.       Я делаю два больших глотка, подавив рефлекс сразу всё выплюнуть.       И запить нечем…       А на кухню я выходить не спешил. Сам не знаю почему.       Я не знаю, что ему скажу?..       Да уж. Ситуация, конечно, та ещё.       Тянется автоматом рука к телефону. Кому пожаловаться, спросить: «А ты бы чё сделал?» Но я себя одёргиваю: скажут то, что я сам и так знаю, но почему-то от ответа ухожу.       Надо было его выставить.       Ну, не прям тогда, когда у него истерика была, конечно. А вот наступит утро — до свидания.       Это не моё дело. Он — не моя проблема.       За него должны думать его родители. Если ему, конечно, и вправду скоро не восемнадцать, тогда тут уже через месяц сам за себя в ответе должен быть пацан. Но, опять же, никак не я.       Грустно это всё, конечно. Ситуация у него, наверное, херовая. По крайней мере, его эмоциональное состояние оставляет желать лучшего. А я, с какой стороны ни глянь, на врача похож не был. Не могу его лечить, не мне ему помогать.       Только почему я, такой рациональный и логичный, всерьёз задумывался о том, чтобы разрешить ему остаться?!       Хочется себя разочек треснуть, но жалко. И так достаточно побаливает.       Самое херовое, что я могу сделать, это разрешить ему остаться из жалости…       Жалость — штука страшная: ему унизительная, мне застилающая глаза. Я и не замечу, как он мне на шею сядет. А он и не заметит, как привыкнет, что ему за его грустные глаза все помогают нашару. Может, неосознанно, конечно, но мы оба станем заложниками странной ситуации.       А я уже чувствую, что не могу двинуться в сторону. Я уже почти заложник.       Не надо было мне у него про этого спрашивать…       Не надо было?       Я поморщился, вспоминая наш странный диалог.       У него на лице было написано, что он мне чего-то точно не договаривает. А я, если честно, не уверен, что хотел бы узнавать. Чё у него там с этим пацаном за странные латентные «игры», если это можно таким лёгким словом назвать, я бы не хотел знать.       Но теперь, блять, всё равно знаю.       И не могу (как ни старался) делать вид, что это не моё дело. Я влез как случайный свидетель чужих разборок. А разве такие разборки не требуют вмешательства? Но почему именно моего?! Почему именно я тогда в тот туалет зашёл?!       Почему именно у меня дома этот пацан сидел на диване и трясущимся голосом рассказывал про это «ничего такого»? Почему мне? Почему я теперь должен чувствовать себя частью этой ситуации?!       Ещё один глоток отвратительного на вкус коньяка немного отвлекает от насущных размышлений. Но мне от них бы не убегать, а сразу всё решить…       Да вот только я так не умею. Поэтому выпиваю ещё немного, прежде чем решаю отложить это «важное» на потом. Потом подумаю, куда его. Щас пару дней тут посидит, оклемается, проспится, и…       Выгоню его?       Я нервно усмехаюсь, заранее зная, что чем дольше я оттягиваю, тем сложнее мне будет ему это сказать.       А сделать ничего не могу.       Получилось у него надавить мне на жалость, браво. Я давно не видел у кого-то такого безысходного выражения лица. Как подумаю, что мне сейчас придётся снова его увидеть, когда скажу, что он должен уйти, мне аж не по себе. Хоть я тут и ни при чём, заплаканных жертв насилия мне нечасто приходится выставлять за дверь: не каменный. Жалко его.       От выпитого на голодный желудок у меня мгновенно проснулась изжога. Полезла от желудка вверх, почти до глотки, запить её нечем. Уже привычное чувство, но от этого не менее неприятное.       Оно соединилось в отличный тандем с моей головной болью, и я снова вспомнил, почему не любил просыпаться.       Эти первые пять минут, когда ещё не успел понять, что сейчас опять станет плохо. А от них только хуже — издевательство какое-то. Вот я пару минут назад лежал на кровати, забыв, что у меня всё тело — сплошной синяк, и что мелочь в зале мне придётся выгонять, и что желудок снова будет просить есть, и голова разболится, когда начну думать…       Всегда бы так, в сонном забвении провести.       Лежать и вспоминать прошлое, которое, по истечении времени, стёрло все плохие эмоции, и помнишь только, как было хорошо. А сейчас как-то…       Ладно. Нет желания об этом снова начинать думать.       Я с (чересчур уж) трудом встаю с кровати. Тут же кружится голова, тянет упасть обратно в постель. И был бы щас обычный день, без сидящей у меня в зале «проблемы», я бы организм послушал и ещё пару часов повалялся в постели.       Но делать что-то было надо. Хотя я даже не представляю что. Поговорить? Ну уж нет, этого я не особо умею…       Да и не хочу я слушать об этом. Слишком начинаю впрягаться в его сопливую историю студенческой нелёгкой жизни. А мне хватает своих переживаний. За себя любимого.       Выглядываю в тёмное окно, пытаясь понять, какое же всё-таки время суток сейчас. Небо почти багровое. Машин нет, никто ещё не проснулся, окна напротив почти все тёмные. Я ещё раз смотрю в телефон, дата уведомляет, что день прошёл. Наверное, скоро наступит утро.       Мда, неплохо меня отрубило.       Но это и хорошо. Не пришлось терпеть чувство голода. Сейчас изжога от коньяка перебила всякий аппетит — отлично. Можно не думать о завтраке ещё пару-тройку часов. Потом что-нибудь придумаю…       Тучи заволокли небо — густые и намекающие на ливень с самого утра. На него намекала и моя головная боль, так любившая нападать при резких перепадах погоды. А ведь только днём солнце, наконец, светило…       Я ещё пару минут побродил по комнате, переступая через раскиданные по всему полу вещи: тянул время. Не знал, чем занять руки. Пить уже не получалось, слишком сильно протестовал желудок, а больше в моей комнате заняться было нечем. Ещё и сигареты на кухне…       Я накинул первую попавшуюся под руки чёрную майку, пусть в ней и было холодно, не хотелось раздражать лишний раз рану на плече рукавами.       Бинт совсем разболтался. Я попытался одной рукой затянуть уже сползший и пропитанный кровью — бестолку. Но и снимать было как-то западло. Оставил как есть.       И вышел, наконец, из комнаты.       Старался не сразу выловить Мелочь глазами, смотрел куда угодно, отвлечённо и недовольно. Не хотелось сталкиваться с ним взглядами. Но мне повезло, в зале было темно и тихо. Он, кажется, тоже всё это время проспал.       Глаза у меня больше привыкли к темноте, чем к яркому свету, так что мне хватает тусклого освещения от фонаря за окном, чтобы ориентироваться в квартире без щёлканья выключателем. Я медленно подхожу к дивану, заглядываю как бы невзначай, убедиться, что он спит.       Странно ставшая привычной картина: его белые волосы на подушке, зарытое в одеяло лицо. Я неопределенно хмыкнул — вроде не притворяется, правда спит. И вышел на кухню.       А здесь было теплее. Мурашки наконец сошли, даже руки потеплели. Я опёрся о батарею под подоконником, в руки привычно легла пачка сигарет, я покрутил её в руках, задумчиво.       Что делать?       Щёлкнула зажигалка, кухня снова стала пахнуть дымом. Я приоткрыл окно, нехотя выпуская теплоту на улицу.       Оглянувшись, я заметил, что на кухне что-то изменилось. Ещё несколько минут разглядывал кухню, прежде чем понял и усмехнулся: просто посуда чистая.       Раковина выглядит непривычно пустой. Непривычно расставлены чистые чашки на столе…       Ну, хотя бы какая-то польза от этого странного знакомства. И просить не надо, сам помыл. Не знал, чем заняться?       Он-то утром вырубился, после того как наплакался. И слышно его не было до обеда. Я бродил по квартире тихо и задумчиво, постоянно останавливался на нём взгляд. Я потом и сам уснул, под вечер. И так до утра и не просыпался. Вот он, наверное, и шастал тут, пока я спал.       Хм, надо же, а меня ведь так легко разбудить, но я его совсем не слышал.       Полотенца я тоже заметил — повесил по местам. Если у них когда-нибудь вообще были свои места. Обычно они валялись где попало.       Я только думал: «Хорошо, что убирается от скуки». Я это дело не люблю. Если бы остался, прибирался, может, тут, а то я совсем забросил…       Я сильно тряхнул головой — что ещё за «если бы остался»?       Сигарета не приносит желаемого облегчения — только сильнее сводит желудок. Но боль уже настолько привычный пункт в распорядке дня, что я её совсем не замечаю. Только неприятно ноет плечо, хочется его расчесать.       В голове вдруг проясняется:       Это меня что, какой-то студент шаражки ножом хуйнул?       Я вдруг посерьёзнел. Хотя совершенно не планировал об этом снова раздумывать.       Мне-то насрать. Я слишком часто дрался, ещё чаще — получал увечья. Пьяные драки никогда ничем хорошим не оборачивались. Я был из такого города, где подобные инциденты совсем редкостью не были, даже наоборот, не помню, чтобы хотя бы день оставался без напряжения, что тебя кто-то под ребро пырнёт на лестничной клетке. «Страшные» районы, обставленные девятиэтажками, были моей средой обитания до самого совершеннолетия. Когда я проходил по более-менее безопасным улицам, город казался поделённым горизонтально. Вот сверху живут, учатся, наверное, в универах, а не в шаражках, вот машины не страшно им парковать на улице на всю ночь, вот и дети гуляют без присмотра, и девушки не шарахаются от твоего вида, когда проходишь по их двору. А пройти ещё немного…       Вот и моя девятиэтажка виднеется. А вот и алкаши под окном. Вот и стрёмно уже в наушниках идти: надо почаще оборачиваться.       Даже где я сейчас жил, на удивление, такой раскол существовал. Хотя, казалось бы, город совсем другой, огромный, псевдо туристический…       А никуда от этих «маргинальных» райончиков не деться, видимо.       Но неужели этот был настолько хуёвым, чтобы вырастить в себе шпану с бабочками в карманах?!       Я даже не думал, что здесь такое осталось. Что «модно» в (полу) столице строить из себя блатного. Что такие индивиды в шаражке у дома учатся. Наверное, я так удивляться не должен. Хотя я не то чтобы удивлён, просто…       Просто это же значит, что у Малого проблемы серьёзнее штатных школьных задир, которые портфель побуцают и в раздевалке закроют. Было бы слишком легко его выгнать, если бы я сам с ними в перепалку не встрял. Если бы меня там не запинали, ножом не задели…       Плечо снова разнылось, я поморщился, скользнул языком по отколотому краю зуба — больно.       Да, вот же блядство…       И как мне его туда отправить теперь? Зная, насколько ему может достаться. А вдруг его вообще до смерти изобьют? А это будет на моей совести? А мне не насрать?!       Строить из себя похуиста у меня всегда отлично получалось: мне и вправду на многие вещи было кристаллически поебать. Но сейчас, даже с моим отрешённым настроем, я понимал — фигня это всё. Не могу я просто ворваться в толпу его обидчиков, растормошить «улей», разозлить всех, а потом пацана обратно пихнуть: «Ты не моя проблема».       Надо было изначально не лезть, тогда ещё был шанс отказаться от этой ответственности. Пусть я и ничего ему не должен, мудаком я быть не хочу. Хотя бы для самого себя.       Ладно, пусть Мелочь оклемается. Сколько, он там сказал, ему надо, месяц? Может, и вправду найдёт работу, даст по съёбам, займётся другим делом, свалив подальше от неблагополучной шаражки.       Месяц это нормально. Месяц — не так много.       Хотя, конечно, меня это бесит, но…       — Блять! — Он появился в проёме, как приведение, совсем беззвучно и внезапно. Я неожиданно даже для самого себя вскрикнул. Пацан тоже дёрнулся, вжался в плечи виновато. — Ты можешь так не подкрадываться?!       На кухне было темно. Да вообще во всей квартире не горел свет. Только тусклые фонари на улице помогали ориентироваться. В таком освещении его бледное, чересчур белое лицо, показавшееся из полной тишины и темноты в дверном проёме, меня до инфаркта чуть не довело!       — Прости, — спешно извиняется он. — Я думал, ты меня слышал…       — Да ты так тихо передвигаешься, как будто телепортируешься!       Вспоминаю, что совсем не слышал, как он подошёл, когда я у стены стоял, выбравшись из туалета, протирая глаза от крови и пота. Тоже чуть было на автомате ему не врезал, когда он меня за руку тронул. Точно призрак.       В темноте я не особо видел, какое у него выражение лица — и хорошо.       Я вжимаю оставшуюся сигарету в пепельницу. Она переполнена уже старыми бычками, пепел валится через край. Пора бы уже её освободить…       — Ладно. — Выхожу из кухни, стараясь не пересекаться с Малым взглядами. Не знаю, о чём с ним говорить. — Я в душ, — зачем-то уведомляю.       — А мне что?.. — У него тихий и спокойный голос, как будто не осталось сил говорить. — Что делать?       Я только дергаю плечом. Мне то откуда знать…       На кухне темнота вдруг становится ощутимой и душной. Хочется поскорее смыться.       — А что ты хочешь?       На мой вопрос он только ещё больше вжимается в плечи, пожимает ими, утыкается взглядом в пол. Мда, и что мне с ним делать?..       — Если хочешь есть, то… — Я оглянулся, вспоминая, есть ли на этой кухне вообще хоть что-то съедобное. — То я даже не знаю, что. Но если найдёшь что-то съедобное — валяй. Потом надо будет сходить в магазин. С утра там на скидки можно попасть, если знать, куда идти…       Странно себя чувствую, когда о таких бытовых вещах с кем-то говорю. Я обычно всегда живу один.       А у нас теперь будет общий бюджет?       А сколько у него вообще денег?       А я должен ему еду покупать, если у него ничего нет?       — Короче, — я отмахиваюсь, — я пошёл.       Он мне вслед только тихо угукает.       Раздражает контактировать с людьми с самого утра. Особенно, когда не знаешь как.       В ванной я устало пялюсь на своё отражение, впервые после драки оцениваю масштаб трагедии. Впервые нормально умываюсь не влажными салфетками, а тёплой водой.       Трогать лицо больно, я только и могу, что невесомо протереть влажными руками нетронутые участки. Остальное пусть смоется само по себе в душе.       Вроде всё выглядит даже не так плохо, как я думал. Да, губа немного опухла, но уже почти не больно двигать бровью, и сошло покраснение вокруг ранки на носу…       Блять.       На самом деле выглядел я херово. Просто привык к такому виду. Но нормальнее он от этого не стал. Надоело постоянно быть каким-то…       …вот таким.       Хочется всё лицо пластырями залепить, только бы все побои скрыть. Повезло хоть, нос не сломали…       Нагнетает. Сколько раз я уже так стоял в этой тускло освещённой комнатке, где пахнет дешёвым мылом, упирался ладонями о холодный бортик умывальника и рассматривал новые синяки на лице? Слишком много, наверное, раз цифру вспомнить не могу.       Надо бы себя держать в руках.       А чего потом удивляться, что мне даже в шаражке малолетки попались «блатные» и отбитые? Когда сам вечно лезешь в такие неприятности, они уже сами начинают к тебе липнуть.       Да уж, депрессивные размышления, ничё не скажешь. Отражение от меня недовольно отворачивается.       В ванне пусть свет и был тусклым, казалось, освещало слишком много. Хотелось закрыться в своей светонепроницаемой комнате, только окна оставить на проветривание, чтобы без запаха дешёвого коньяка и пыли.       Когда тёплая вода касается напряжённого тела, я невольно вздрагиваю. Веду плечами, потянувшись — так лучше. Смывает за собой остатки крови и налипшей пыли, пота. Становится легче держаться на ногах. Мурашки бегут по затылку, я жмурюсь.       Да, щиплет. Раны на лице не такие уж и страшные, но из-за тёплой воды боль заиграла новыми красками. Плечо я стараюсь лишний раз не мочить. Но ненадежная повязка уже успела промокнуть и неприятно ноет, печёт. Хочется включить воду похолоднее, если бы не так трясло изнутри. Всё ещё выходит холод того вечера, дрожат будто рёбра, морозит. Я словно снова оказываюсь на той лавочке. Дышу сквозь стиснутые зубы.       Всё-таки приболел. Даже не почувствовал сразу.       Шум воды будто нарастает в ушах. Превращается в белый шум. И становится очень спокойно.       Я не хочу открывать глаза. Свет меня раздражает. Видеть свою квартиру раздражает.       Не хочется взглядом ловить пару капель крови и разводы на бортике ванной и раковины — уже не моей. А может, и моя, но размазанная там явно чужими пальцами.       И мне вдруг становится насрать. Когда вода смывает остатки того дня, я понимаю: да и похуй.       Что в моей жизни изменится, если он тут поселится? Главное, чтобы денег хватало теперь нам обоим. Но даже если не будет — не моя проблема. Что-нибудь придумается. Как-нибудь вырулится. Всегда решалось, и сейчас всё будет, как будет.       Может, я и не замечу, как он съедет…       Вода меня долго не отпускала. Я до последнего не закрывал кран, даже когда уже стоял на влажном полотенце ногами, осторожно вытирая побитое лицо, руки. Выключил, только когда уже выходил.       Холод тут же встретил меня, неприятный и приставучий. Захотелось надеть что-то с длинным рукавом. Я покосился на плечо.       — Сможешь перевязать? — Мелкий видит, как я захожу, но всё равно дёргается, когда я к нему обращаюсь.       — Хорошо. — Он тут же оказывается рядом, как-то нечитаемо покосившись на мою руку. В руках у него будто из ниоткуда появляется бинт и бутылка с каким-то, видимо, лекарством. Он садится на диван и пялится в ожидании на меня.       — Ты здесь будешь двадцать четыре на семь сидеть? — Я сажусь рядом. — Когда я сказал, что максимум, что тебе светит, это этот диван, я не настолько буквально это имел в виду. Ты можешь по квартире хотя бы шаг влево, шаг вправо…       Он поднимает на меня вопросительно взгляд. Кое-как разматывает влажный старый бинт, откладывает его на столик рядом.       — Ну, — пожимает плечами, — а что мне?.. Чем мне ещё заниматься?..       Напоминает мне городского воробья. К нему будто и подойти нельзя — тут же свалит подальше. Сейчас просто ситуация такая, особенная, вот он рядом и сидит. Но чувствую, что, будь мы в других обстоятельствах, я бы к нему и не подобрался. Даже не смог бы спросить, который час. Он бы, наверное, лишь зыркнул на меня подозрительно из-под чёлки и молча улизнул, между прохожими скрываясь, только в спину и кричи.       Сейчас тоже за волосами прятался. Пытался скрыться за плечами, хотя это и было без толку, только придавало ему более зашуганный вид.       Чем заниматься?..       Не знаю, что ответить. Я и сам не ебу, что мне делать в этой квартире. Поэтому постоянно отсюда и валю.       — Хотя бы поискал, чего съесть.       — Я был на кухне, — жмёт плечом. Руку хочется одёрнуть, когда он прикасается к ней влажными ватным диском. Но я сдерживаю такой детский порыв, лечение редко бывает приятным, что уж тут поделать. — Но я же не могу рыться в холодильнике без спроса…       Я молчу. Да, он прав, конечно. Странно было думать, что этот запуганный малец полезет рыться в чужом доме по кухне, по полкам, по холодильнику. Скорее уж от голода помрёт.       А глядя на него, такое опасение появлялось: нездорово истощённо он выглядел. Кажется, дотронься — сразу сломается под несильным давлением пальцев. Проверять не хотелось. Хотя я и покосился на его тощие коленки, прицеливаясь, уместится ли в мою руку его нога.       Я помотал головой. Странные мысли. Конечно, не поместится. Не настолько он был худым…       — Магазин в восемь открывается.       Он ничего не отвечает. Только на секунду переводит на меня взгляд. Наконец заканчивает возиться с перевязкой, убирает со стола набор «первой помощи». Держит всё в руках.       И утро проходит безмолвно, неловко и долго.