right here

Он трогал. Трещины на парте бренчали, будто он перебирал гитарные струны. Он не умел играть на гитаре. Он думал, что и не хотел бы научиться. Все шумело и брыкалось, становилось только гуще и плотнее, сплошные заляпанные соусом воротнички и коленки, подмигивающие из-под юбок. Он посмотрел в окно, попытался разглядеть каждого из младшеклассников в их пестрых пуховиках и мягких, вязаных шапочках. Они кидались на шею своим матерям и отцам, те ласково трепали их по голове и хватали их потные, пытливые ладошки. Когда он был в начальной школе, его постоянно отводила и забирала бабушка, это была мутная дорога на машине, непонятная, булькающая музыка, стук наманикюренных пальцев по рулю, терпкий запах сигарет и падающий, кашляющий пепел, он пытался поймать бабушкин взгляд в зеркале заднего видения, но она постоянно смотрела на дорогу, он считал ее опытным водителем, она ловко управлялась с машиной, петляя меж других. Увидимся после школы, дорогой, говорила бабушка, от нее приятно пахло, она поцеловала его в левую щеку и стерла помаду двумя пальцами, он улыбнулся ей, стараясь не смотреть на других, и двинулся в плоское пребывание, пытаюсь удержаться на этой линии. Она постоянно была занята на работе, и его отец был также занят, несмотря на то, что занимал не такую важную должность, как она. Она приходила по окончании своего рабочего дня, хлопая дверью, она разувалась и звала его, он спускался, перепрыгивая через ступеньку, рассматривая ее мягкое разрумяненное лицо, отца все еще не было, или, возможно, он был занят просмотром телевизора в гостиной, они вдвоем шли на кухню, где он помогал ей разбирать пакеты или просто сидел, наблюдая, как она разогревает им обоим ужин, она хорошо готовила, но делала это не так часто, как ему бы хотелось, он помнил, как после первой операции она была на больничном, вокруг живота обвился молочный бандаж, она казалась беременной, когда была в широкой футболке, Пожалуйста, скажи мне, когда суп закипит, он черкал в своей тетради, и пример никак не решался, он смотрел, пытливо, скрупулёзно, как пример рушился с каждой попыткой, цифры скрипели на его зубах, он пошел на кухню и увидел булькающее на плите, кривые, обрубленные кусочки курицы и морковь соломкой, Он сбежал, мам, сказал он, вернувшись к ней в комнату, ее это расстроило, он помог ей встать, и она вышла, по телевизору шли бои без правил, и он остался смотреть, как маслянистые тела скользят и падают, проигрывают и побеждают. — Привет, Уилл, — сказала Беверли, она подошла к нему, пододвинула стул, раздался скрип, она села, положив руки на парту. У нее были блестящие, черные ногти. Ровные, тонкие пальцы. Запястья дышали из-под белой, приятно пахнущей рубашки. Ее волосы были собраны в хвост, она улыбалась. — Как прошло твое первое погружение? — Неплохо. Я встретился со своей родственной душой. — Поздравляю! — сказала Беверли. — Как она тебе? Она старше тебя или твоего возраста? Как она выглядит? Он не спросил, сколько Ганнибалу лет, где он живет, чем он занимается, и что его интересует. Он помнил прикосновение его ладони к своей, мозоли на его указательном пальце, его смущенную улыбку, влажную впадину меж его ключиц. Он помнил, что Ганнибал был мальчиком, и это заставляло его чувствовать себя больным. — Она показалось мне милой, — он потер шею. Он опустил руки на колени, сжал ладони и поднял глаза на Беверли. — Я не успел с ней толком поговорить, но она меня успокоила, потому что я разволновался. Знаешь, это заставляет тебя нервничать. Быть в местах из твоего прошлого. Это кажется одновременно реальным. И не совсем, будто бы там нет изъянов. — Побыстрее бы мне исполнилось шестнадцать, — сказала Беверли. — Мне ждать еще полтора месяца. Я так хочу поскорее встретиться с ним или с ней. Кстати, это был он или она? Он помнил, как положил ладонь на макушку Ганнибала, почувствовал текстуру его волос, мягкие прядки. Возможно, он бы хотел его обнять или взять за руку. Может, ему бы хотелось поцеловать его, просто, прикосновение губ к губам. Посмотреть ему в глаза. Находиться рядом. Было ли это возможно, он не знал. — Это он, — в конце концов, сказал Уилл. — Только, пожалуйста, никому не говори об этом. — Конечно, — сказала Беверли. Она протянула руку к руке Уилла и сжала ее. — Все в порядке. Здесь нечего стесняться. Мы не выбираем родственную душу так же, как она не выбирает нас. Связь формируется вне зависимости от того, какой у нас пол. Это нормально. Он не знал, что ответить Беверли, все твердили одно и то же, даже она была уверена в этом, она всегда напоминала ему, как важны отношения между родственными душами для психического здоровья. Это скользкое схождение с ума юрко наблюдала за ним из зеркала, когда он чистил зубы, умывался, поворачивал кран в левую сторону и, в конце концов, выходил из ванной. Отец встретил этого человека в двадцать, он был на четыре года моложе его. Отец был испуган и сбит с толку. Она не говорила, но он знал, что отец отказался от своей родственной души. И он знал, к чему это впоследствии привело. — Я поговорю с тобой позже, — сказала Беверли, когда молодой учитель, незнакомый, в толстом вязаном свитере и чёрных очках, вошёл в класс, в его руках брыкалась папка. Беверли улыбнулась ему и вернулась к своему столу. Это недолгий путь, минут пятнадцать, он проделывал его на велосипеде, каждый день. Путь в школу и обратно. Дорога в магазин. К отцу на работу. На работу к ней, когда она ещё работала. Все стало тяжёлым. И прело вокруг. Он направил руль вперёд, чуть сжал и закрыл глаза. Он пытался посчитать от десяти до одного, зажмурившись, шумно стучало, и ему приходилось открыть, когда накрыло с новой силой. Тошнота усилилась. Он остановился около своего дома и закатил велосипед в гараж. Из него он прошёл в дом и закрыл дверь. Было тихо. Когда она была здесь, маленькая, пушистая собака обнюхивала каждого по приходе. Когда ее не стало, собаку пришлось отдать бабушке, потому что отец сказал, что не сможет справиться ещё и с ней. У бабушки ей будет лучше, вот что отец сказал. И ему нечего было возразить в ответ. Решение на погружение далось легче и мягче. Ему хотелось больше исследовать и меньше думать. Оглядеться. Потрогать. Разузнать. Собственными глазами, а не полагаясь на статьи в журналах. Это не сделает хуже. Это не делало хуже. Он сможет перетерпеть. Он снимал, когда оказался там. Птица была маленькой и невзрачной. Когда он чуть отодвинул камеру, она вспорхнула и исчезла. Он повесил камеру на плечо и огляделся. Небольшой лесок, сплошь деревья. Позади виднелось, но он и так знал, что было там. Поэтому ему пришлось двинуться дальше. И тогда, в конце концов, он увидел его. Пруд, ничего более, небольшое углубление и дерущая тишина. Он видел ее медленно опускающиеся ступни, вверх-вниз, и капельки воды, они приподнимались, устало, и опадали, оставляя густые круги на воде. Подол ее платья был влажным, темным. Она болтала ногами, ее руки лежали на бёдрах. Она не сжимала пальцы. Ее волосы были заправлены за уши. На деревянных досках лежала книга, раскрытой, страницы дрожали, усталые опущенные сухие веки. Складки кожи, потухшие. Тень от ресниц на желтоватой бумаге. Он прошёл к ней по траве, трава примятая, усохшая, еле живая, рваные лоскуты, на ощупь гладкая, сложный зелёный цвет. Он сел рядом с ней, поджав колени к груди. Медленно, поднял руку и дотронулся до ее плеча. Она не была настоящей. Просто казалась, глупое прикосновение, и она откликнулась на него. Она повернулась к нему, ее ноздри дрожали, она подняла глаза, и он не смел сделать то же самое. Его взгляд остановился где-то на середине ее лица, губы и нос; розовое и бежевое, нет рубцов и шрамов, только приподнятые уголки и морщинки вдоль, забавная родинка над верхней. Ярко освещённое, ласкающее. Замерло и затихло, а затем вновь зазвучало. Приглушенно. Она медленно улыбнулась. — Я не знала, что здесь так хорошо, — она сказала и отвернулась. Никого не было, только смущало, сжалось. Не двигалось, если не дуло. Может, только слегка, но ему не удалось уследить. Он бывал здесь столько раз. И не смог запомнить. — Раньше тебе не нравилось так проводить время, — он прошептал. Ее походы, они были активны и напористы, капельки пота на лбу, тыльной стороной ладони. Она шла все выше, пока ее стройная фигура не слилась с деревьями в коричневых платьях, старомодные, плохо сшитые, можно было заметить остроту рёбер и жажду вздоха. Он еле успевал за ней, стукались по округлому, влажному, горками, скатывалась, земля. Ему удалось забраться и хорошо осмотреться. Вниз шла недавно вытоптанная. Молоденькая, хорошенькая, она раскинулась и изнывала. Пребывала в ярком ожидании. Оно согревало и успокаивало. — Теперь я занимаюсь этим каждый день, — она сказала. И тогда стакан разбился. Если бы он падал медленнее, была возможность уловить стучащее трепетание его тела. Он был прозрачным, с искрами в глазах. Даже по смерти они не потухли. Жидкость текла, собиралась в лужу, и оставалась ждать. Он собирал, когда ее уже не было в комнате. Шатаясь, она выходила, и он слышал ругань и шлепки, слабые и незначительные. Бледные. Била она. Может, ему просто не хотелось отвечать, поэтому слонялись только стоны, из стороны в сторону, неразборчивые, твёрдые. Он слышал их, лёжа в постели, тени текли, волнами, вперёд, и сменялись другими, более четкими и глубокими. Они опаляли, и стена медленно таяла. Не могу спать, не могу спать, не могу спать, это поперёк. По дуге или кругу. Каждую ночь, и он засыпал, думая, просыпался, умоляя, чтобы это поскорее кончилось. Оно кончилось, и к сожалению, не означало прекращение. Только новое начало. Я скучаю по нему, конечно, она говорила, он сидел на ступенях, пальцами по дереву, сипло, возможно, вскоре я приеду, не знаю, когда смогу вырваться, значит, плеск, а потом освобождение, горькое, раз, и обновлённое. Чувствовалось совершенно, по-другому. Стукнулось, со звоном, она засмеялась, она улыбалась, пока трубка дрожала у неё в ладони, и локти скользили по столу. Возможно, по окончании он услышал юркие стенания слез, ползущих по щеке. Она редко плакала и не любила этого. В конце концов, он поднялся к себе и закрылся в комнате. Пора было заняться делом. — Она такая веселая маленькая девочка. Раздутые, как губка. И мягкие. Если надавить, польется. Тихо. Белки глаз покрасневшие, как от удушья. И песок в глубине горла. Волосы мокрые, прядями на лицо, и не увидеть взгляд. Слепая. Животом вниз, только спина, как брусок, в чем-то белом, отсюда сложно разглядеть, он не пытался. Приливами, как на горках, дрожало. — Она часто развлекает меня. У неё такая замечательная собака. Ты всегда хотел завести себе такую. Светлое, и он тянул к ней руки. Только растянутое, нежное. Завитками, по лицу, и глаза. Дрожало, накренилось, и он продолжал. Он мог почувствовать тепло ее тела. Были только она и он, никого более, прости, мог бы сказать, она не сделала первый шаг, оставалась все там же, и солнце блестело на мокрой коже. Капельки, отражали, и плеск наступления. Оглушительный, будто прижал и закрыл глаза. Ладонями к ушам, зажмурился. Она бы обняла, был уверен, она бы все сделала в надежде успокоить, но не стала. Ее не было, только под неправильным углом, и тогда больше, песок в воздухе, оно схлопнулось и кончилось, и он широко. И четко, она там же, уже не болтая, только вдаль, и булькало, трава мокрая, земля, и вдоль голеней, полосами, коричневатое. — Скажи ему, что она скучает. — Он должен был возвращаться. Ему хотелось вернуться и потрогать, удостовериться. Понять. Ощупывание, вслепую. Он повернулся, чтобы уйти, и она не стала его останавливать. — Он не виноват. Никто в этом не виноват. Она все ещё его любит. Он шёл, и плеск, когда обернулся, ее не стало, только полные круги, с толстыми краями, чёрными к краю, и белёсая рубашка вокруг, где-то вдали, стыла. Мокрые, крупные, на страницах, и комками, текст, плыл и стекался, слезами вдоль, пачкал. Страницы, с щербинкой. И загнулось. Может, по возвращении ей удастся дочитать, возможно, она насладится этим сполна. И ручка за ухом, кружка подле. Пар будет подниматься, и тонкая ниточка, этикетка, гладкая. Ей нравился чёрный чай. Он шёл через деревья, огибая их, не прикасаясь, солнце было высоко, отсутствие облаков, голубоватое, светлое, осколками на языке, стеклянное и звонкое. Хотелось грызть, пока не наступит долгожданное насыщение, и он вышел к дому, обёрнутому забором, низенький, деревянные балки, на заднем дворе звенел велосипед, и трава была коротко подстрижена. Он поднялся на крыльцо по ступенькам и открыл дверь. В прихожей было темно и пусто. Тихо, признаки оцепенения и сонливости. Он закрыл, и ничего. Глухая, уставшая. Он заметил зеркало и своё расплывчатое, нечеткое. Он представил крошки в своём кулаке, раскрытые рты, в ужасе или жажде. Узкие и широкие. Кровь была сочной, густой. Текла сквозь пальцы и пачкала пол, на белой простыне, разводы. Там были все, важные, которые до сих пор играли. Обернулись вокруг, казались блестящими, тщательно вычищенными, натертыми. Он и Ганнибал, чуть позади, его рука на его плече, еле ощутимое, сжатие, и складками на ткани. Он был в рубашке. Пуговицы, под горло, застегнуто. Ни капли поступления. Где-то и она, и девочка, волосы вверх, метнулись, и падение, на мгновение застыли, они на концах, завивались, и со смехом, у ног ее, маленькая собака, густая шерсть, они вдвоём, бежали. Смазанное, у отца, и тот человек, со спины, и казались счастливыми и настоящими. Ты этого хочешь, Ганнибал спросил, его губы касались его уха, он поправил прядь, пальцами по шее, где воротник, он всматривался до тех пор, пока не пошло кругами, гибкими и упругими, а когда открыл, зеркала не было, только стена, покрытая, висящие зонты, уже мертвые, и от их тел не пахло, большие, кривые носы, выступающие, чёрные плащи. Он разжал левую ладонь и вошёл в гостиную, в которой уже был, но не так долго, как хотелось. У книг на полке была морщинистая кожа, пупырчатая, как у апельсинов, все об экономике, золотистые и выцветшие, у некоторых глянцевое содержание, сочное, оно лилось через край. Девочка на фотографии, рамка деревянная, темная, прочная, на самой верхней полке, бледной и невзрачной, была улыбчивой и славной, выступающие зубы, передние, подрагивающая нижняя, и светлые, карие глаза, заправленные за уши, волосы, она была в белом сарафане без рукавов, пуговицы, блестящие, и нагрудный карманчик, из него приветливо махал лепестками какой-то цветок. Он потрогал фотографию через стекло, провёл ногтем, и полос не осталось, он поставил ее на место и поднялся по лестнице на второй этаж. На стене между двумя дверями висела картина, какой-то пейзаж, светло-красное небо и густое море, еле заметный горизонт, слабый переход, смазанный. Он не разбирался в живописи. И картина показалась ему тревожной, стучащее сердце, больная голова и отзвуки внутри. Грубые толчки. Он попытался зайти в каждую дверь, но все они были закрыты. Он не стал ломиться. Он не знал, как. Он открыл самую последнюю, она поддалась, и он вошёл. Это была не его комната. Он понял, что она принадлежала Ганнибалу, потому что его собственный кошмар устроил ему засаду именно здесь. Около стены стоял письменный стол, и все было собрано, листы бумаги, спина к животу, устроились, и размеренное дыхание, жесткий грифель и следы от него на подушечках. У окна стоял мольберт, его лицо в полосах краски, лицо было морщинистым, молочного цвета. Кровать напротив стола, застеленная, спокойная и добродушная, одеяло, синего цвета, поверх подушка. Никаких плакатов или признаков бунтарства, крошечных намеков на то, что Ганнибал являлся подростком, собственно, как и он сам. Это обнадеживало. Он подошёл к окну, положил ладони на подоконник. Подоконник был белым, чистым, без следов грязи, тонкие, шероховатые, поверх, пупырчатые, больные. Он прижался лбом к стеклу и посмотрел вниз. Зелёная трава и стол со стулом, стол был чёрным, стул тоже, с тонкими ножками и стройной фигурой. Стул был железным и твёрдым. Он заметил подъездную дорожку слева и увидел, как пыхтит машина, а затем она сделала движение назад, остановилась, разворачиваясь, ему не удалось рассмотреть человека за рулём, только поднятая рука и телефон в ладони, машина задрожала и двинулась вправо, он увидел дорогу и деревья позади, гулкое и одинокое. Наверное, Ганнибал видел это каждый день, из окна своей уже другой комнаты. Прибытие. Возвращение. Покидание. Суетливое или медленное, скользкое, вдоль позвоночника. Он оторвался и вернулся к столу, дотронулся до листов бумаги. Наброски, раскинулись, неизвестные ему постройки и пейзажи, городские и лесные, нечеткие зарисовки людей, все без лиц, только мышцы и гибкие очертания тел. Он рассматривал последнее, когда услышал, неспешное, и отложил. Он попытался восстановить в правильном, складывая, и оставил их на краю. Пусть борются за жизнь, за свою свободу оставаться в постоянстве. Он не слышал, как поднимался, только шестеренки в механизме, когда ручка повернула свою голову и хрустнула шеей. Он посмотрел на Ганнибала, а Ганнибал внимательно смотрел на него, он был аккуратно одет, брюки и рубашка, белая, заправленная в, закатанные рукава, и молочное на внутренней стороне. Выступающие вены. Ганнибал улыбнулся ему, и несколько морщинок проступило около его губ. — Привет, Уилл, — Ганнибал сказал и подошёл к нему, протянул руку. Это слабое и тихое, когда коснулся, и нечто разлилось, как в ванной, по горло, приятное, тёплое, ждал в течение мерзкого прыщавого дня. Это длилось недолго, и он отпустил, ладонь шлепнула бедро. Плеск. Ганнибал прошёл мимо него и сел на кровать, она еле слышно вскрикнула и замолкла. Он подошёл к нему и сел рядом, сложив ладони на коленях. Белые, это ногти. Пальцы. И внутренняя сторона ладоней. Внешняя, несколько шрамов, они красноватые, поддавшиеся простуде. — Мне нравятся твои рисунки, — сказал он. Они все ещё там, на столе, стыли, и ни вздоха и выдоха. Только шелестение и дрожание. Балансировка, на грани. Готовы сдаться. Пасть. Но если жив, значит, будешь бороться, иначе зачем. — Они выглядят талантливыми. — Спасибо. — Наверняка тебе все об этом говорят. — Ты прав. Но нечасто услышишь это от действительно близких людей. Тогда поднёс и постарался сделать чётче. Выровнять. Это прямоугольник или квадрат. Ровная композиция, с густыми гранями. Его палец на гладкой, блестящей кнопке. И когда нажал, на мгновение погасло, а затем вновь расцвело. Это кусок неба и рука дерева. Небо плоское, с рваными облаками, у них густые волосы, заплетенные в косу. У деревьев тонкие запястья, вдоль текли еле заметные шрамы. Признаки старения и боли. Пигменты на внутренней стороне. Он повесил камеру на плечо и пошёл дальше. Листва под ногами чавкала. Хруст ещё звучал, когда он вышел на тропинку, покрытую иглами. Они ели насекомых, сок тек и остался на нижней губе блестящим следом. Они слизали его языком. Желтоватый, с белыми разводами. Это казалось отвратительным, но было так естественно. Да, он застыл перед мольбертом. Его рука тряслась, и он продолжал выводить. Когда сильнее, нажал, и карандаш сломался, грифель скатился, оставляя тень. Она слабая. И четкая точка, у неё тяжелое тело, если растушевать, получится такое же полное пятно. Линии жались друг к другу, они боялись свободы, она опаляла и заставляла желать большего. — Наверное, они вернулись, — сказал Ганнибал, когда звук бухнулся в воду, стал гулким и раздражающим, пережеванные камни, убитые силой зубов шин. Они оба подошли к окну и уставились вниз. Снова то же самое, только возвращалась. А женщина сидела за столиком. Красила ногти. Медленно опускала в баночку, вязкие, капельки вниз, на пластину, густо, подносила и дула. Деревьев не было, не на участке, если только где-то впереди, кроны дышали. Остановилась, и он, мужчина, вышел. Она встала из-за и подошла к нему, прижалась, и он обнял ее в ответ. Ее волосы были собраны. Он был в деловом синем костюме. — Они выглядят как идеальная пара. Они не дополняют друг друга, но им хорошо вместе. — Это то, что они хотят показать другим. Красивое, нечто нереальное. Собственно, все, что ты видишь сейчас, — я видел в детстве. Тогда обнял со спины и подбородком ей на плечо. Покачивались. Она обернулась в его сторону и что-то говорила. Двигались, ее губы не были накрашены, на лицо спадали, широко открыты, и ноздри чуть подрагивали. Он услышал запах смеха, густой и терпкий. Они затряслись, оба, а потом расстались, пошли в разные стороны. Ее не было и той собаки тоже. Трава была блестящей и улыбчивой. Стол мёртвым грузом давил на ее, оставляя круглые вмятины. Как плешь. И можно увидеть кожу головы. Грязь между прядями. И выпавшие на расческе. Собирание. Они редкие на ладони. Пожёванные, отправлялись в мусорную корзину, как спутанные нити, жёсткие и крикливые. Но они были слабыми и покинутыми. — Теперь ты этого не видишь, — он сказал. Если только крупными и вниз. Это была как дыра, с кривым ртом, около виска. И вниз, пальцы путались в зеленоватой, мрачной. Был уже вечер, и никого не было видно. Поднял правую руку, и на пальцах, отпечаталась. С засохшей, он потёр меж. Они осыпались и стали остатками. Тогда ему удалось подняться. — Если только редко. Или ругань. Она была холодной и билась вокруг лодыжек. Шлепал, она была густой, и идти было тяжело. Он доходил до кухни и ставил чайник. И ждал до тех пор, пока он не начинал звать, пыхтя и звеня. Сверху уже не было. И внизу тоже, потому что он находился один. Слив жадно пил. И облизывал губы. Язык был влажным и большим, как слизняк. Разводы на полу, тянулись. Они были темнее, чем пол. Уродливые, как недостатки, их было тяжело принять и трудно убрать. Практически невозможно. Значит, спрятался здесь и выпускал свой гнев, потому что боялся показаться настоящим. Если ровные и четкие вдоль, последствия были тихими и терпкими, они оседали, и вкус звучал лучше. Он наполнял, и переставало гудеть и царапать. Звать назад. Они приходили вместе и уходили почти что в одно время, пока собирался. Вода холодила, ему не нравилось ее тёплое приветствие. Если ледяная, она не говорила о своём сочувствии. Последнее, что хотел ощущать, — это их сострадание. Шелестели, горел хлеб, скукоживался и звал на помощь, щетка возвращалась домой. Выходил из, а они уже забирались в машину. Щелкнула дверца, и загудело. Ловко, вывернули, а потом свернули, и смотрел на их удаление из гостиной, шторы были параллельно друг другу, сморщенные и уставшие, вокруг их талии стянут пояс, золотистый, петля к петле; а стекло было чистым, и отражение, гладкое, улыбалось ему, уголками губ. Футболка не была мятой. И штаны только из стирки. Тогда пора было уже собираться, поднялся по ступеням, тихо, и никто не позвал его. Не хотелось. — Ты понял, что я здесь? — спросил он. Остался стоять около окна, а Ганнибал вернулся к кровати. Краем глаза он заметил, как Ганнибал сел на неё, чуть пододвинулся, чтобы опереться спиной о стену. И закрыл глаза. Его руки лежали на бёдрах, он был в темно-синих брюках, штанины чуть задрались, и были заметны его голые лодыжки. — Почувствовал. Мое сознание тянется к твоему, и я иногда могу увидеть места, которые видишь ты сейчас. Или где находишься. Приятное покалывание внутри. Я думаю, ты сам это ощущаешь, время от времени. — Я чувствую слишком много. И разделить это очень тяжело. Но, может, ты и прав. Я начинаю понимать тебя лучше, благодаря тому, что произошло и происходит. И бежала, смеялась. Спотыкалась и падала, и нёсся к ней, чтобы поймать. У неё тёплая, и она обвивалась вокруг, поднимал ее, она за шею, уткнулась. Шли вдоль, и нёс ее, ногами вокруг спины, стукались, она в бледных лаковых туфлях. Дом все яснее, и уже на газоне, закрыл калитку. Сидела внутри, книга в ее руках, она перелистывала и сказала, что ужин уже готов. Поставил ее, и побежала к ней, забралась на диван, подол ее платья был грязным. Тебе следует помыть руки, она сказала и засмеялась, она подняла и погладила ее по голове. Стоял там, а затем двинулся, и они все ещё оставались, запах разговора тянулся вслед, он был мягким и атласным. И сдавливал шею. Дышать было тяжело, но возможно, и где-то внутри, готово было оборвать и пойти вперёд. Мокрое и прохладное. Но не позволил. Если провести резко, она будет гневной. Я не то, что делаю, он хотел верить. Способ расслабиться и уйти. Возможность находиться вне. Если мягкие, то становилась легкой и тягучей. Приковывала к себе. Ее можно было погладить, провести пальцами по щеке. Ее веки были опущены, ресницы густые и светлые. Она могла дремать. Могла пребывать в раздумии. В любом случае, отражение ее позы не давало никаких намеков на его внутреннее состояние. Это была просто она. Не он. Его это не касалось. Он оставил ее дремать на полотне. Он отодвинул мольберт ближе к окну и задвинул так, чтобы его не было видно с кровати. Он забрался и укрылся с головой. Он пытался заснуть. Это ее смех, он плескался. Это ее просьбы, они сдавливали, это ее кровь, проступающая. Его собственная. На траве, около дома, и они видели и делали. Они сделали, а он сделал в ответ. И это казалось правильным. Это не власть и не способ доказать себе. Самозащита. Нет, он просто не хотел, чтобы. Он хотел показать ей. Нет, она не смогла бы вынести. Она не смогла бы видеть. Она не видела. Она лежала лицом вниз, ее спину грело. Платье вокруг колен, все мокрое. Раскинулась, ее ладони, маленькие, детские, пальчики. И влажное на затылке, сгущалось. Он не смог дойти и докричаться, потому что никого не было. Только она и он. Она и он. Всегда. — Она скучает по тебе. Он двинулся к нему и сел рядом. Ганнибал не открыл глаза, его губы сжались, несколько полосок вдоль. Он ничего не сказал. — Она просила передать тебе. Его ладонь двинулась и легла рядом с его бедром. Бледная. Подрагивающие пальцы. Несколько вязких и широких, вдоль, на мгновение. Если делаешь больно сам, чувствуется иначе. Будто заслуживаешь. Сильнее. Справедливее. Все по собственной воле. Замерла, и он не смел протянуть свою пальцы к его. Он смотрел на его опавшую, и нечто суетилось и готово было прорваться. Дать слабину. Утешить. Может, они наконец были не одни. — Я тоже по ней скучаю, — сказал Ганнибал. Мизинец Ганнибала прижался к его мизинцу. Слабое прикосновение кожи к коже. Юркие шрамы вдоль, молочные, еле заметные, смешивались с неправильно выполненными академическими штрихами. Толстое начало и бледный, резкий конец. Да, она медленно сливалась, соединялась, мягко, слабый переход, нежный, на кончиках, отслаивалась краска. Обои в комнате, темные и светлые, и кусочек отходил, вверху, отодрав, можно увидеть суть, твёрдую кожу, под ногтями крошка, белая, густая. Столько раз, и сейчас, как в первый. Его стол, грузный, с многочисленными постройками из бумаги, и компьютер, не дышал, он пребывал в мутном сне, приливами, переживал, стойко, грудные стоны головной боли. Он почувствовал слабое дуновение мелодии. — Что это? — спросил Уилл. — Макс Рихтер, — сказал Ганнибал. Он дышал медленно и спокойно. Его губы не двигались. Его лицо было ровным и хорошо вылепленным. Они шли по вымощенным камнем дорожкам. Навстречу им двигались прохожие, некоторые из них были с детьми, маленькие ладошки в более крупных, стеганые куртки и обернутые вокруг шарфики, шапочки с мягкими помпонами, шелестящие разговоры и нераздражающий смех. Они вместе свернули влево и начали подниматься на пригорок, Ганнибал шел первым, ему удалось забраться на травяной склон с прорезами рыхлой земли, он протянул руку Уиллу, и тот схватился за нее, Ганнибал сжал его ладонь и помог подняться, Уилл посмотрел вниз, покатые, волосатые и грузные; нестись на велосипеде, резко нажать тормоз и, сделав петлю, столкнуться с твердой, дурманящей землей. Капельки крови на верхней губе, провести по ней языком, почувствовать терпкий вкус, ее крикливый запах, ему хотелось большего. Они сели лицом друг другу, неловко столкнувшись коленями. Он рассматривал его губы, медленно поднимаясь к носу, пока не дошел до его глаз. Они были блестящими, темно-карие. Ганнибал положил руку ему на шею, он сделал это медленно и смущенно. Он не улыбался. Ганнибал закрыл глаза, и Уилл прикоснулся к его правому веку. Он провел пальцем по скуле, остановился на щеке, она была гладкой и прохладной, лишена красок, сплошь молочная детская кожа. Маленький прудик, и она мочила свои ноги. Плеск, и капельки в воздухе, брожение. Рябь, выпуклая, тяжелая. Ее редкие кудрявые волосы. Он хотел бы увидеть лицо того человека и представить лицо отца, когда он впервые его встретил. Он хотел бы видеть своих родителей счастливыми. Не переживу, не переживу, не переживу, говорил отец, в руках дрожала кружка с кофе, она вгрызалась в его пальцы своим жаром, выступающие, утомленные вены. Румянец на костяшках. Он положил руки на его шею. Он сделал это неуверенно. Я хочу, чтобы кто-нибудь помог мне. Направил меня. Спас меня. Можешь ли ты помочь мне, спросил он. Ганнибал не смотрел на него и не отвечал. Его кадык дернулся. Он не предпринял никак попыток остановить Уилла. Возможно, он хотел принять его таким, какой он есть. Может, он хотел уверить себя, что является таким. Он не смог сжать. Сделать больно. Ощутить хоть что-то. Остаться там, с руками вокруг, не в силах сделать. Он чувствовал, как медленно, оно двинулось. И оставляло. Он ослабил и прижался лицом к плечу Ганнибала. Они ничего не сказали друг другу. Он слышал биение его сердца и смех детей, когда те скатывались с пригорка вниз, туда, где их ждали их родители. Оставляли. Значит, ему тоже стоило все это оставить.