right here

Возможно, он хотел снова вернуться туда, даже несмотря на недавнее погружение. Он чувствовал умиротворение, оно плескалось внутри, оно положило свою голову ему на плечи, а после сжало свои скользкие руки вокруг его горла, оно душило его, и он брыкался в его руках, нет, он не сопротивлялся, он хотел принять смерть от его рук, он хотел ощутить это белесое худое ничто. Может, он просто хотел перестать и застыть в определенном моменте, когда все кубики были плотно прижаты друг к другу, они все были на своих местах, молчаливые и румяные. Он снова бы услышал плеск волн. И легкий ветерок на своем лице, прикосновения его мягких полных пальцев. Возможно, он увидел бы маму, ее лицо было четким и правильным, кудрявая прядка на ее лбу, она смешливо смахнула бы ее. Она бы подошла к нему, положила руки на плечи, сказала бы, что, сынок, ты не хочешь построить еще один замок, он бы улыбнулся, ему было пять лет, он схватился за ее ладонь, и они пошли по берегу, омываемые, отец мелькал где-то позади, он был в солнечных очках, капельки пота на его лице, маленькие и невзрачные, солнце было тихим и скромным, оно лениво открывало и закрывало глаза, он снова чувствовал это, вероятно, он не чувствовал этого с тех пор, как она ушла и оставила его. Он не хотел думать так, но был уверен, что лучше бы вместо нее ушел отец. Он бы смог смириться с этим. Так нельзя было думать, но у него не было сил на что-то другое. Это делало его слабым и уязвимым, мерзкие кольчатые черви, неровные дырки, грязь под ногтями, его сознание было переполнено, вскоре его бы затопило, и он остался бы ни с чем. Может, он уже был. Он точно не знал ответа на этот вопрос. И дорога была скучной, сплошь деревья и бетонные стены домов и магазинов, яркие, пестрые заголовки, которые оставляли после себя кусающую ногти пустоту. Красные подтеки на щеках, сухие губы, беглый взгляд в зеркало, прежде чем умыться и пойти лечь спать. Отец сказал ему, что в больнице выдали снотворное, чтобы он смог встречаться со своей родственной душой, когда захочет. Он не знал, хотел ли он этого так же сильно, как снова увидеть мать, даже если это была проекция его подсознания. Ее рука была реальной, со всеми выступающими косточками и сухожилиями, с выпуклыми зеленоватыми венами и охристыми синяками на сгибе локтя. Может, он снова бы сделал замок из песка. Может, они бы посидели в тишине, занятые рутиной: она — читая газету или листая рабочую почту, он — просматривая свои фотографии. Деревья были живыми, с гибкими стройными телами и желто-зелеными пышными волосами, хрустящими и блестящими после утреннего дождя. Может, он бы провел ее к высохшему озеру по сырой умирающей земле. Она была бы рада. Или, возможно, ей было бы грустно, что она не успела застать озеро в полном расцвете сил, мирное и полное, с гладкой румяной кожей. Он не хотел думать об этом, конечно. Он скучал, это было ясно. Он не мог смириться и поверить. Отец тоже не мог, он видел, как мутное тусклое огорчение вцепилось в его лицо, поджатые губы и сведенные к переносице брови, банки пива по вечерам и громкий булькающий сон до следующего лимонного утра. Я тоже не хочу так жить, пап, он бы сказал. Но он не сказал. И, скорее всего, никогда не скажет. Они не стали ужинать. Уилл поднялся в свою комнату сразу же по прибытии. Он рассмотрел цилиндрообразный пузырек со снотворным. Ребристая, штрихованная крышка. Бело-красная этикетка. Он оставил пузырек на своем рабочем столе. Ему хотелось сесть на велосипед, доехать до своего маленького хрупкого лесочка и остаться там навсегда, занимаясь созерцанием цветов и общением со словоохотливыми деревьями. Раньше она любила сопровождать его туда. Там было озеро, и они иногда вместе рыбачили. Ее внимания хватало ненадолго, ей наскучивало сидение на одном месте. Ее раздражали неудачи. Она пыталась отшутиться, когда случалось нечто, способное ее расстроить. Где был ее спиннинг, он не знал. Может, отец оставил его в гараже вместе с коробками, наполненными ее вещами. В шкафу, который она делила с отцом, больше не было ее вещей. И запаха ее духов тоже больше не было. Она использовала один и тот же аромат в течение многих лет, коллеги по работе постоянно делали ей комплименты. Он смущался говорить ей о том, как ему нравится этот запах. Он не сделал многого в отношении нее. Он не помнил, когда в последний раз говорил, что любит ее. Он не сказал этого на сухих, острых похоронах, когда склонился над ее телом и поцеловал ее в холодный лоб. Она высохла и была похожа на мумию. Она не ела в течение месяца, ей поставили зонд, так как опухоль сдавила кишку. Он слышал, как отец говорил бабушке, что опухоль вызвала непроходимость. Бабушка плакала. Она сжимала в своих пальцах нежно-голубой платок. Он решил принять их, чтобы унять нечто, сидевшее внутри. Он вышел из комнаты, зашел в ванную со стаканом в руке. Он не стал включать свет. Последнее, что он хотел видеть, — это свое собственное лицо. Он набрал воды и выпил таблетку. Он слышал гудение и осуждающий свист телевизора внизу, прежде чем закрыл дверь в свою комнату. Он выключил свет, забрался в свою постель, лег на бок и закрыл глаза. Оно пришло, тихо и скромно, постучалось в окно, и он принял его, как своего старого друга. Она звала его, робко и нечетко, всё рябило, ее руки тянулись к его лицу, Уилл, она сказала, если бы она сделала это раньше, он бы кинулся к ней на шею и заплакал. Он бы не постеснялся присутствия отца в проявлении подобных чувств. — Вам принести меню? Он повернулся в ее сторону. Он прочитал имя на ее бейджике, буквы сложились в слово, но не осели в его голове. Маленькое, незначительное исчезновение. Ее пластилиновое лицо выражало незаинтересованность и усталость. Она улыбалась. Ее губы не были накрашены. В руках она держала меню, пальцы поперек названия кафе, в котором он сидел. — Нет, спасибо, — сказал Уилл. Он отодвинул стул и встал, девушка ушла, оставив после себя слабый запах своих духов, нечто непонятное и необъяснимое. Она была в белой, идеально выглаженной рубашке, она наклонилась, чтобы принять заказ у пожилой пары, он смог увидеть очертания ее хребта, звонкие, слабые позвонки, в заднем левом кармане ее черных брюк торчала блестящая головка шариковой ручки. Лица окружающих его людей были шумными, крупными и зернистыми. Отсутствие сглаженности делало его нервным. Он оперся о перила и посмотрел вниз, на пляж. Он мог различить фигурки женщины в бледном платье и маленького мальчика. Женщина склонилась к нему; он строил замки из песка. Уилл двинулся вперед по мощеной улице. Люди, шедшие ему навстречу, не обращали на него внимание. Он спустился по белым, каменным ступенькам вниз, к пляжу, песок был вязким и податливым. Светлый и ладный, он делал все мягче и спокойнее. Волны наступали и отступали, шебутные, они переговаривались с друг другом, шумели и плескались, неразумные, непоседливые дети. Уилл шел дальше, огибая, пока не остановился около женщины с ребенком. Конечно, он узнал ее, это была его мать, лет на десять моложе, у нее все еще были ее прекрасные густые волосы, кисти ее рук были полны жизни, ее движения были зациклены, она то смотрела на море, слегка улыбаясь, то возвращалась к мальчику, поглаживая его волосы правой рукой. Он хотел снова увидеть ее славное лицо, ее большие, блестящие, озорные глаза. Вместо этого он увидел ровное, плоское ничего. Только ее выгнутую улыбку и пастельную, густую дымку вместо верхней половины лица. Он почувствовал себя обманутым и расстроенным. Себя маленького он видел четко, его движения также были зациклены: он то смотрел на ее, посмеиваясь, то возвращался к построению уже достроенного замка. Уилл сел на корточки и потрогал стену замка указательным пальцем. На месте соприкосновения образовалась маленькая ямка. Песок хрустел и лип, уязвленный тем, что его потревожили. Уилл встал и обернулся к морю. Все было тем же самым, все стремилось к окончанию, к завершению. Или все оставалось неизменным. Он не помнил. Или не понимал. Он не мог найти ответы, все это казалось ему блестящей яркой стороной жизни, где ему никогда не придется что-либо делать. Он может умереть здесь, погребенный вместе со своими воспоминаниями. Он понимал, что хотел бы умереть по-настоящему, потому что он знал, что даже пребывая в густом бульоне своего сознания он не чувствовал себя счастливым по-настоящему. Он не верил в загробную жизнь, но верил в перерождение. Может, его мать стала славной девочкой с хрустящим, сладким будущим. Может, наконец, ее ждет жизнь без страданий и огорчений. Он надеялся на это. Он отвлекся, когда о его правую голень столкнулась собака. Она понеслась вперед, лая, остановилась около воды, моча лапы, а затем вернулась назад, остановившись около него. Он нагнулся, чтобы почесать ее за ушами. У собаки была белая густая шерсть, она напоминала ему некоторых бродячих псов, которых он видел в городе по пути в школу. — Привет. Он обернулся. Тот мальчик, которого он видел при первом погружении, стоял чуть позади, его руки были в карманах брюк. Брюки были черного цвета, челка все также неловко спадала на лоб несколькими прядями. Мальчик был в белой рубашке, верхняя пуговица была расстегнута, Уилл мог видеть впадину меж его ключиц. — Привет, — Уилл сказал. Он встал и протянул руку. Мальчик улыбнулся и протянул руку в ответ. Их руки соприкоснулись, мальчик мягко взял его ладонь в свою. Он погладил ребро ладони большим пальцем, а потом выпустил ее из своей руки. Его руки были теплыми, Уилл почувствовал присутствие мозолей на его указательном пальце. Он не мог сказать, что это было неприятно. Это ощущалось правильным. Возможно, он сделал бы это и в реальности. Наверное, он чувствовал это ввиду их связи. Все же, этот мальчик был его родственной душой. Он не представлял, как найдет в себе силы, чтобы признаться отцу, что его родственная душа оказалась одного пола с ним. Отец бы возненавидел его за это так же, как и ненавидел себя. — Я так и не спросил, как тебя зовут. Тебя слишком рано вывели из сна. Или ты сам себя вывел? — Меня зовут Уилл, — он сказал. — Нет, это сделала медсестра в больнице. Как мне говорил отец, они вводят тебя в сон на пять минут в реальном времени, и у тебя есть двадцать на пребывание здесь, чтобы познакомиться со своей родственной душой. — Он снова посмотрел на свою мать. На кружевные рукава ее платья. На ее ступни в бежевых босоножках. — Или на то, чтобы исследовать местность, если твоя родственная душа не достигла шестнадцати лет. — Я рад, что это произошло. Что я наконец встретил тебя, Уилл, — Уилл смущенно потер шею. Он посмотрел на мальчика, тот улыбался краями губ, смотря на Уилла. — Ты так и не сказал, как тебя зовут. — Да, извини. Меня зовут Ганнибал. Может, это все же было правильным. Он не выбирал Ганнибала так же, как и Ганнибал не выбирал его. Он не хотел быть, как его отец. Он не хотел пребывать в вечном отрицании и ненависти к окружающим. Он устал ненавидеть себя. У него не было сил ненавидеть себя еще сильнее. — Ты тоже видишь ее? — спросил Уилл. Ганнибал посмотрел на его мать. Она продолжала наблюдать за морем. Пенистое ничто. Крупные капли вдоль, махровое полотенце, ее вздымающаяся грудь, кулон на ее шее. Отец был где-то рядом, но в уилловом воспоминании его не существовало. Раздражающая, болтливая помеха. Нет, он не мог его ненавидеть, это было так глупо. Он просто устал и запутался. Его отец застрял в пучине самоуничтожения с тех пор, как узнал, кто его родственная душа. Банка холодного пива в его левой руке, пальцы правой руки, свисающей с синего дивана, почти касались пола. В последнее время он часто засыпал в гостиной перед телевизором. Канал менял кино, как перчатки. Сплошное бормотание, игристый смех и бурление личной жизни главных героев. Он оставил его там, с включенным телевизором, поднялся к себе в комнату, забрался на кровать и закрыл глаза. Он представлял тень от деревьев, густую к началу и редкую к концу. Зелено-желтые листья, хрустящие под его ботинками. Прищелкивающая языком камера, когда он делал фотографии. Он был здесь как дома, но только в течение некоторого времени. Возможно, он бы хотел отвести Ганнибала туда. Может, Ганнибал знал об этом месте. Он надеялся, что нет. — Да, это же твое воспоминание. Ты тоже можешь видеть мои. Иногда важные для меня люди появляются в виде воспоминаний или проекций. Может, он просто не хотел переживать все это. Почему их местом оказалось это чертово побережье, кусок земли, где была похоронена его пастельная невзрачная, но такая ладная, спокойная жизнь. — Это расстраивает тебя? — спросил Ганнибал. Он внимательно смотрел на Уилла. Его лицо было серьезным и сосредоточенным, Уилл заметил складку меж его бровей. Его губы были лишены трещин. Он выглядел, как обычный человек. Сын своих родителей. Наверняка талантливый. Может, он никогда не знал соленую вязкую горечь поражений. Часть Уилла надеялась, что его жизнь была лишена страданий. Хотя он все же пытался убедить себя, что его это не волнует. — Я не знаю, — сказал Уилл. Он сжал левую руку. Он хотел почувствовать крупные зубы боли на своем запястье, он хотел разбиться вдребезги, он хотел застыть и никогда не просыпаться. Она хотела, чтобы он жил дальше, но он просто не представлял, как. Все становилось только хуже. Иногда ему казалось, что этому нет конца. — Я могу отвести тебя в дом, — сказал Ганнибал. Уилл поднял на него глаза. Он сглотнул. Ему стало дурно от мысли, что он снова увидит ту сцену. Почувствует этот запах. Несмываемая цепкая смерть. Ее длинные костлявые пальцы. — Там все по-другому. Не переживай. — Наверное, он заметил его волнение. Его нерешительность. Его убогую неспособность проявлять чувства в отношении других людей. — То, что ты видел, произошло, вероятно, ввиду стрессовой ситуации. Знаешь, когда я в первый раз погрузился, я увидел нечто неприятное, поэтому по пробуждении зарекся больше никогда не возвращаться сюда. Но часть меня надеялась, что, может, все будет лучше. И так и произошло. — Он подошел к Уиллу и сжал его плечо. Несильно. Он опустил руку и нерешительно улыбнулся. Уилл продолжал на него смотреть. — Ну, что, мы идем? Ты согласен? — Да. Они шли, и путь никак не кончался. Уилл держался позади, рассматривая ровную спину Ганнибала. Он был чуть выше Уилла и шире в плечах, он шел уверенно, но одновременно сдержанно. Уилл думал, было ли Ганнибалу приятно находиться в его обществе. Родственную душу не выбирают. Но все же было легче, чтобы хоть какая-то доля выбора у него была. Она всегда говорила, что, несмотря ни на что, родственная душа — это настоящий дар божий. Ты захочешь проводить с ней все свое свободное время, она говорила, она сидела за столом и пила кофе, возле нее стоял ноутбук, она уже не была в состоянии передвигаться сама, ей приходилось пользоваться ходунками. Но вы с отцом не были родственными душами, он сказал. Он провел пальцем по горячему боку кружки. Кружка зашипела. Это не мешает нам любить друг друга, она сказала. Возможно, это не мешало ей любить его. Он не знал, любил ли отец ее по-настоящему. Или ему пришлось полюбить ее ввиду собственных убеждений. Чувствовал ли тот человек боль и разочарование. Встречался ли отец с ним в реальной жизни? Он не помнил, чтобы отец принимал снотворное для погружения. Он не был уверен, было ли оно у него вообще. Они подошли к дому; бледный и улыбчивый, дом ухмыльнулся. Ганнибал прошел первым и открыл дверь, пропустив Уилла вперед. Уилл вошел, неловко остановившись в коридоре. Ганнибал зашел следом и тихо закрыл дверь. Детской обуви не было. Он не слышал никаких звуков присутствия других людей. Они были одни. — Это твой дом? Или выдуманное место? — спросил Уилл. — Это дом моей тети. Я и моя сестра часто проводили здесь время во время летних каникул. Или когда мои родители уезжали в командировки на неопределенный срок, — Ганнибал ответил. Он прошел прямо, через довольно широкий коридор с светло-голубыми обоями и свернул налево. Может, он хотел что-то показать Уиллу. Но Уилл за ним не пошел. Он свернул вправо, на кухню. Той женщины не было. И радио тоже исчезло. Он подумал, что, может, это была мать Ганнибала. Он не видел ее лица, но видел ее светлые волосы. Он видел детскую обувь в коридоре в первый раз, значит, где-то здесь, вне, была сестра Ганнибала. Он подошел к столу и провел по его широкой спине, одетой в скатерть с маленькими смешными цветочками, пальцем. Тонкая клеенка. Гладкая. Невинная. Он открыл несколько ящиков внизу и несколько наверху. Там было пусто. Его внимание привлек ящик около раковины. Он открыл его. Свои резвые хитрые глаза приоткрыли бледные ножи. Стройная, черная ручка. Вилки и ложки, они были чистыми и блестящими. Он взял один нож и внимательно рассмотрел его. Он хотел знать, почувствует ли он боль здесь, во сне. Будет ли она тихой и мягкой. Или бурлящей и суровой. Он хотел почувствовать несущуюся вперед жизнь в своих венах. Он хотел видеть, как она их оставляет. Он взял нож в правую руку. Выставил ладонь левой и провел. Движение было резким, как последняя сыгранная нота на скрипке. Канифоль и писк смычка. Порез был похож на приоткрытый рот с красным нутром. Это напоминало толчки, удары в бок, прилипшие волосы к потному лбу после очередного кошмара. Он услышал, как в гостиной что-то разбилось. Он выронил нож, тот устало повалился на спину и исчез где-то под столом. Кровь лила свои слезы. Это напоминало ему стекающую краску по бумаге, когда он пытался рисовать гуашью на уроке рисования в школе, но добавил слишком много воды. Он поднял глаза и заметил Ганнибала в проеме. Ганнибал прошел к нему и взял его руку в свою. — Все будет хорошо, — сказал Ганнибал. Он провел Уилла в гостиную и усадил на полный, подтаявший диван. Его кожа под солнцем зарумянилась. Хрустящая корочка. Уилл заметил разбитую фарфоровую чашку у книжного стеллажа. На верхней полке стояла фотография девочки. Он не смог разглядеть ее лицо. Он вспомнил о матери, которая осталась на берегу моря. Может, он больше не сможет видеть лица дорогих ему людей. Возможно, это было бы к лучшему. — Сейчас будет не так больно, — сказал Ганнибал. В руках он держал бинт. Он опустился на колени перед Уиллом, взял его левую ладонь в свою. Он принялся аккуратно забинтовывать. Светлые волосы. У девочки на той фотографии тоже были светлые волосы. Может, он скучал по ней так же, как Уилл скучал по своей матери. Может, его жизнь была так же неидеальна. Ему хотелось верить, что это было не так. Уилл поднял правую руку и прикоснулся ей к макушке Ганнибала. Ганнибал замер, его ладонь в его ладони, крупные, красные мазки поверх. — Спасибо, — сказал Уилл. Вероятно, ему тоже было больно. Он чувствовал это. Терпкое ощущение на языке не давало ему сглотнуть. — Я бы хотел, чтобы у тебя все было в порядке, — сказал Ганнибал. Он встал с колен и сел на диван рядом с Уиллом. Это глупо. Это было по-детски, но они и являлись детьми. Он не мог представить себя взрослым. Он все еще маленький мальчик, строящий замки из песка. — Да, — сказал Уилл. И фарфоровые осколки кусали бы его ступни. И им обоим было бы не по себе. — Мне бы так этого хотелось.