Turning Point

      Длинные стрелки лаконичных настенных часов, каждый размеренный тик которых колокольным звоном отдавался в висках, медленно, но неотвратимо приблизились к полуночи. Офисный кабинет окутала плотная завеса мрака, только рабочий стол из морёного дуба был освещён синеватым свечением ноутбука, из-за чего стены постепенно начали как бы наступать вперёд, всё теснее и теснее прижимаясь к темноте, и вскоре совсем упёрлись в края дорогой мебели, которая, казалось, вот-вот должна была треснуть и разломиться пополам от натиска бетонных плит. Бездейственно вперив взгляд в раздваивающийся экран, Осаму предчувствовал, что стены скоро сожмутся до такой степени, что со всех сторон сдавят его тело, сломают все кости и размозжат по себе свинцовую голову, оставляя от него только багровое нечто из залитых кровью разорванных органов и перемолотых костей. Дазай уже двадцать минут неподвижно вслушивался в размеренное тиканье часов, которое попеременно то замедлялось, то ускорялось, а его длинные костлявые пальцы застыли над потёртой клавиатурой, словно в какой-то момент он весь обратился в античную каменную скульптуру. Осаму никак не мог отвести бессмысленный и ничего не воспринимающий взгляд от одной точки в середине экрана, где был открыт документ с третью напечатанного отчёта об успешно, но с потерями выполненном задании. Он находился в состоянии, похожем на сон, но им не являющимся: из этого состояния его могла вывести лишь ситуация из ряда вон, а сам он оттуда выходить не хотел, хотя и имел возможность. Мысли, которые обычно неистовым пчелиным роем жужжат в голове, теперь то ли совсем исчезли, то ли стали настолько оглушающе громкими, что пропала сама возможность их услышать.       На краю стола стояли, плотно притираясь друг к другу, несколько пустых кружек светло-серого цвета, от которых всё ещё исходил слабый аромат крепкого кофе без сливок и сахара, а на их доньях начали вырисовываться витиеватые узоры из выпавших в осадок перемолотых зёрен. У Осаму было достаточно времени, чтобы успеть доделать все свои долги, но свободные часы он старательно убивал бессмысленным нахождением в баре, наблюдая за тем, как медленно тает шарик мутного льда в стакане с алкоголем, постепенно разбавляя крепкий напиток и делая его непригодным для питья. Его внимание притягивали люди, беспрестанно снующие туда-сюда рядом с барной стойкой и постоянно тревожащие колокольчик, что висел над застеклённой входной дверью, кропотливо выполненной в ярком витражном стиле, который не вполне сочетался с атмосферой тёмного помещения, что так приятно обволакивало со всех сторон растворённой в лёгкой красноватой дымке мглой. Дазай часами мог наблюдать за приходящими и уходящими гостями, примечая мелкие детали в их одежде, причёске или выражении лица, и делая для себя выводы о чужой личной жизни: вон та девушка не курит, но носит с собой зажигалку, чтобы поджечь сигарету клиенту и понравиться, у этого мужчины, который недавно развёлся с женой, аллергия на алкоголь, и скоро у него случится анафилактический шок, а у вот той стройной женщины есть долг хозяину бара, который она не сможет отдать, потому что её, мягко говоря, потрёпанный вид говорит о том, что за предоставленные услуги ей не заплатили. Осаму наблюдал за всем этим, утапливая в своём бокале всё уменьшающийся кусок льда, а когда тот окончательно растворялся, он либо брал новый, либо лениво стекал с высокого барного стула и, оставив хозяину неплохие чаевые, возвращался в офис, тут же забывая все лица, которые увидел, и все проблемы, которые раскусил. Дазай часто проводил ночи в своём кабинете, не видя смысла возвращаться в пустую квартиру, чтобы всю ночь пялиться в гладкий потолок, не имея возможности ни уснуть, ни занять себя чем-то другим, кроме как прокручиванием в голове абсолютно бесполезной и странной информации, которая постепенно разъедала его мозг. Поспать он вполне мог и на твёрдом диване в офисе с аккуратно сложенным пиджаком, насквозь пропахшим его одеколоном и сигаретами, в качестве подушки, слушая, как секретарши нервно носятся по коридорам на высоких каблучках и с огромными папками договоров в руках, как кто-то звонит на его рабочий телефон и вообще всячески мешает остаться в тишине и начать думать более свободно и усиленно, чем обычно. На случай ожидаемо неожиданного желания не выходить из кабинета в течение целой рабочей недели в одном из закрытых шкафчиков в углу помещения всегда лежала педантично сложенная по швам сменная одежда, чтобы выглядеть прилично перед своими подчинёнными, хотя внешний вид Осаму всегда мало волновал. Но работа есть работа, а должность есть должность — за годы жизни по всем законам Мафии он слишком хорошо понял, что это значит.       Дазай устало вздохнул, с глубоким внутренним негодованием выходя из приятного расслабляющего транса, и зажмурил словно засыпанные до краёв песком глаза, с силой потирая пальцами переносицу и прикладывая холодную ладонь ко лбу. Он оттолкнулся ногой от пола, чтобы развернуть кресло широкой изгибистой спинкой к глубокой тишине кабинета. Панорамное окно, которое казалось бесконечно расширяющимся во все стороны, если смотреть с этого ракурса, открывало неимоверно красивый вид на город, который Осаму настолько приелся, что стал казаться чем-то вроде заставки на рабочем столе ноутбука, которую никак не доходят руки поменять. В окнах стеклянных высотных зданий то зажигались, то тушились огоньки света, вдоль дорог, сплошь набитых машинами, горели фонари, а тротуары были заняты снующими туда-сюда пешеходами — жизнь в Йокогаме не умолкала ни на минуту, но когда вот так Дазай смотрел вниз, то невольно чувствовал себя лишь безмолвным зрителем в театре, а не полноправным участником глупой постановки в глупом жанре трагикомедия. Вперив неосмысленный взгляд прикрытых коньячных глаз, которые отражали в себе разноцветные огни, в ярко освещённые высотки, Осаму решил, что хотя бы через час всё же попытается уснуть, а если не получится, то выпьет снотворное, одну из тех пачек, которыми были битком набиты те ящики его стола, что запирались на ключ. Дазай мысленно обернулся на личный мини-бар, за стеклянной дверцей которого стояло множество только открытых, выпитых до половины и совершенно пустых тяжёлых хрустальных бутылок с неприлично дорогим алкоголем, который Осаму всегда мог себе позволить.       От усиленного умственного труда, направленного на то, чтобы наконец собрать мысли в приемлемую кучу и продолжить работу над отчётом, Дазая отвлёк короткий щелчок замка запертой им на ключ двери:       — Чёрт, — выругался слипшимися от долгого молчания губами Осаму и тяжело вздохнул, окончательно потеряв надежду на относительно спокойный вечер, который никогда не мог себе позволить. Но его левая нижняя лобная извилина в своей оптимистичной манере отметила, что, вероятно, сегодня обойдётся не только без лишних лекарств, но и не придётся делать вообще никаких усилий, чтобы заставить остальную часть мозга уснуть. После таких поздних встреч Дазай всегда оставался настолько вымотанным, что засыпал быстрее и легче обычного, и для него это было единственным плюсом, которым он, однако, с удовольствием пожертвовал бы в сторону кучи таблеток и литров крепкого алкоголя. «Но люди не всегда получают то, что хотят, — подумал Осаму про себя и так же про себя добавил. — Никогда не получают.» Он медленно развернулся лицом ко входу в помещение и наткнулся взглядом на стоящую в дверном проёме высокую тёмную фигуру, на которой даже в такой темноте ярким кровавым пятном выделялся накинутый на плечи багровый шарф. Несколько секунд фигура оставалась неподвижной, и Дазай уже успел усомниться в том, что она действительно есть и стоит прямо напротив него, но вскоре она пришла в движение и Мори молча вошёл вглубь кабинета, заперев за собой дверь на собственный дубликат ключа.       — Ты испортишь себе зрение, если будешь работать в темноте, — хрипловатый мужской голос неприятно ударил в виски и разрезал заполнившую комнату тишину, которая ощущалась слишком хорошо, чтобы её нарушать, и Осаму почти поморщился. Огай, цепляясь взглядом за количество алкоголя за стеклянной дверцей маленького шкафчика в углу кабинета и исполинских масштабов беспорядок на рабочем столе, неспешным мягким шагом подошёл к застывшему, словно каменная статуя, в своём кресле Дазаю, который одними глазами пристально следил за каждым его движением, не подавая признаков жизни. Когда Мори зашёл за спинку кресла, теряясь из чужого поля зрения, Осаму почувствовал, как по затылку поползли мурашки, а мышцы машинально напряглись в готовности сделать резкое движение вперёд, перекатиться через стол, выбежать из здания и спрыгнуть с ближайшего моста в ледяную воду, которая своим мощным потоком унесла бы его подальше из этого гнилого города. Огай склонился над левым плечом Дазая, позволяя тому уловить терпкий древесный аромат своего одеколона.       — Что вам нужно? — спросил Осаму почти шёпотом из-за осипшего после долгого молчания голоса, хотя думал, что вообще не сможет вспомнить, как разговаривать. Он не вздрогнул, когда почувствовал прикосновение у своим плечам, но в груди уже начал накапливаться страх, готовый в любой момент выплеснуться наружу колючими языками пламени, сжигая всё вокруг дотла.       — Ты всегда такой недружелюбный, — крепкие руки, ледяные даже сквозь перчатки, требовательно впились кончиками пальцев в глубокие ямки под ключицами, заставляя Дазая сильнее вжаться в спинку компьютерного кресла, пока тот пытался заставить себя следить за тем, чтобы не подскакивал пульс, — расслабься.       Сильное давление на напряжённые мышцы заставило болезненно дёрнуть плечами, пытаясь уйти от прикосновения, но стоило большим пальцам начать круговыми движениями массировать затылок, как по телу пробежали мурашки от того, насколько стало приятно. Осаму поджал губы и нервно сглотнул, до побеления ногтей сжимая кончиками пальцев подлокотники, пока Огай продолжал умелыми движениями разминать усталую шею. В какой-то момент Дазаю показалось, что он вполне мог бы уснуть, если бы Мори и дальше продолжил с нажимом скользить руками по твёрдым мышцам, расслабляя их и улучшая кровоток, но как только Огай почувствовал, что Осаму достаточно расслабился, то запустил руки в мягкие каштановые волосы, пробежался пальцами по чувствительным местам за ушами и очертил ими острую линию челюсти, слегка надавливая вверх и почти неощутимо заставляя Дазая запрокинуть голову назад. Не сразу поняв, чего от него хотят, Осаму почти поддался на давление, но, встретившись со слегка прищуренным взглядом багровых глаз, сделал попытку сползти вниз по креслу, дабы избежать отвратительно лишних прикосновений. Хватка до этого момента нежных ладоней тут же усилилась, и пальцы сильнее впились во впалые щёки, не позволяя сдвинуть запрокинутую голову с места. Когда Мори склонился над юношеским смазливым лицом, щекоча бледную гладкую кожу чернильно-чёрными прядями, Дазай схватился худой рукой за его запястье, сквозь манжет рубашки впиваясь в кожу отросшими ногтями, и тщетно попытался отвернуться в сторону. И чем ближе над ним склонялось чужое лицо, тем сильнее ком тревоги давил на стенки горла, не позволяя ни вдохнуть, ни выдохнуть. Огай остановился в жалких миллиметрах от прикосновения к слегка приоткрытым бледным губам, чувствуя почти неслышное сбитое дыхание, и растянул губы в насмешливой улыбке, застывая в этом положении, дабы в полной мере насладиться растерянностью Осаму. Дазай оставался неподвижен (только ладони зашлись в лёгком треморе) и пытался преодолеть подступающую к горлу тошноту, потому что то, что он собирался сделать, не могло вызывать ничего, кроме рвотных позывов. Осаму закрыл глаза, слепо ткнулся в чужие губы и прижался к прохладной коже, слыша сорвавшийся с уст Мори почти удивлённый смешок. Огай тут же углубил поцелуй, настойчиво раздвигая языком чужие губы, и заставил Дазая приоткрыть рот, чтобы свободно проникнуть им внутрь. Осаму сильнее сжал запястье Огая, стараясь не обращать внимания на то, как глубоко проник его язык, по ощущениям добираясь до самой глотки, но почти облегчённо выдохнул, когда мужчина перешёл на требовательные укусы, терзая ярко-алые припухшие губы снаружи. Внезапно Дазай вздрогнул, когда почувствовал, как свободная рука Мори ненавязчиво скользнула на его шею, надавливая на место аккурат под кадыком и перекрывая последний доступ к кислороду. В панике широко распахнувший глаза Осаму дёрнулся в сторону, пытаясь оторвать от себя крепко вцепившуюся в челюсть ладонь, но мужчина не почувствовал давления слабых конечностей, продолжая прижиматься к ставшим влажными от общей слюны губам. Коньячные глаза заслезились, голову словно со всех сдавило огромным прессом, и открывавшийся вид на чужую длинную шею стал постепенно раздваиваться и темнеть, пока в груди росло мучительно чувство давящей на стенки лёгких пустоты, которое Дазай так искренне ненавидел в этот момент. Он продолжал машинальные попытки отвернуть голову в сторону, чувствуя, как горячий язык скользил по кровоточащим губам, и в последние мгновения перед тем, как мозг в шоке отключился бы из-за продолжительного кислородного голодания, Огай с довольной улыбкой отстранился от юношеского лица, ослабляя хватку на шее. Лёгкие тут же до краёв наполнились воздухом, и согнувшийся пополам Осаму зашёлся в сиплом кашле, а комната постепенно начала всё больше и больше наклоняться вправо, вращаясь по кругу и превращаясь в нечто, подобное карусели. Мори терпеливо наблюдал за трясущимися костлявыми плечами, сжимая пальцами мягкую спинку компьютерного кресла. Он почти удивился, когда откашлявшийся Дазай проговорил, не разгибая тощей спины:       — А я думал, вы в курсе, что кислородное голодание может оставить необратимые повреждения в мозге.       — Ты это говоришь после того, как сам пытался повеситься? — недоумённо приподняв чёрные брови, ответил Огай, вновь притягивая Осаму за плечи и прижимая к креслу, чтобы обжечь извилистую ушную раковину горячим шёпотом. — Садись на стол. И Дазая словно переклинило: то ли от нехватки воздуха, то ли ещё по какой-то неизвестной причине, его мозг напрочь отказался воспринимать реальность и решил направить весь свой потенциал на то, чтобы превратить тело в безжизненное каменное изваяние. Осаму словно внезапно выпал из времени, а перед глазами, словно на киноплёнке, замелькали образы давно прожитых моментов, к которым меньше всего хотелось возвращаться и которые хотелось игнорировать, запихнуть куда-нибудь подальше в тёмные уголки подсознания и запечатать на тысячи замков, чтобы они перестали отравлять больной разум и разлагающуюся душу. Но как бы Дазай не пытался спрятаться от этих образов, они находили его, оглушали и ослепляли своей отвратительной реальностью. И вот перед ним, как наяву, предстаёт он сам, но другой, тот его вариант, которого он никогда не хотел увидеть в зеркале: рассечённая бровь, разбитая губа, синяк пощёчины на впалой щеке, красно-фиолетовые следы удушья на шее, в мясо стёртые жёсткими верёвками запястья и лодыжки, синяки, расцвётшие пышным букетом фиалок на плоском животе, и кровь, которая омывает его тело со всех сторон, заливается в глаза и уши, заставляя снова и снова захлёбываться в собственной слабости. Дазая передёрнуло.       — Что такое? — обманчиво заботливый и дружелюбный тон Мори, который всегда шёл в разрез с его действиями, нечасто сбивал с толку, и от этого ситуация начинала казаться ещё более абсурдной и нереальной. Холодные ладони продолжали настойчиво скользить по плечам, оглаживать шею и накручивать на пальцы вихры вьющихся каштановых прядей, не позволяя сосредоточиться на ускользающей прочь мысли. Осаму провёл языком по нижней губе, которую отвратительно неприятно стянуло из-за высохшей слюны.       — Я, — Дазай нервно сглотнул, чувствуя, как слова комом встали во внезапно пересохшем горле, — я не хочу.       Осаму наклонил голову, чтобы уж точно не встретиться с насмешливым взглядом кроваво-красных глаз, и получил от себя самого мысленную пощёчину за то, что не может сориентироваться, а только трясётся как наркоман во время делирия. Но, с другой стороны, осознание того, что единственное, чего можно ожидать от начальника — это боль и унижение, давало ощущение странной, болезненной стабильности и спокойствия, переплетающегося с ощущением волнения, что не переставало тревожным колокольным звоном бить по ушам всякий раз, когда они оставались наедине. Ладонь Мори медленно соскользнула с костлявого плеча, и усмехнувшийся мужчина развернул кресло к себе, заглядывая в бледное и неподвижное лицо, обрамлённое тёмными волнистыми волосами. Огай, не отводя жадного взгляда от бледного смазливого лица, на котором всё ещё ярким развратным пятном выделялись алые губы, опустился перед юношей на колени и с нажимом провёл ладонями вверх по плотно сдвинутым вместе худым бёдрам, слегка сжимая острые колени. Наконец поймав на себе удивлённый взгляд горьких коньячных глаз, он снисходительно улыбнулся, ненавязчиво раздвинул тощие колени в стороны, кладя тяжёлую голову на внутреннюю сторону бедра, и потёрся щекой о мягкую ткань чёрных брюк, прикрыв глаза длинными чёрными ресницами. Он стал размеренно поглаживать руками длинные ноги Дазая, временами слегка пощипывая кожу и проводя по ней ногтями сквозь ткань одежды. По бёдрам тотчас в приступе небезосновательной паники забегали мурашки от настойчивых прикосновений, каждое из которых было сравнимо с сеансом электрошоковой терапии.       — Осаму, ты знаешь, как сильно я люблю твои прекрасные бёдра? — словно в подтверждение своих слов Огай уложил одну согнутую в колене ногу на своё плечо, почти любовно прижимаясь к ней своим изящным носом с небольшой горбинкой. — Знаешь, как сильно мне нравится быть между ними?       Дазай непонимающе смотрел вниз, на Мори, который продолжал целовать и прикусывать кожу на внутренней стороне бедра сквозь чёрные брюки, постепенно продвигаясь ближе к паху. Одна рука медленно скользнула выше, привычным движением расстёгивая кожаный ремень и ширинку, и Осаму стоило вселенских усилий остаться неподвижным, подавляя сжигающее изнутри чувство страха, который теперь целиком уходил в навязчивый тремор в руках.       — Ты позволишь мне полюбоваться ими ещё немного? — он пристально посмотрел в замутнённые тёмные глаза, в которых, словно в стекле, отражались яркие огни ночного города за панорамным окном, и Осаму ни на секунду не поверил этому нежному, почти просящему взгляду. Но отвратительно покорно приподнялся, упёршись локтями в подлокотники, и позволил цепким пальцам стянуть с себя брюки вместе с нижним бельём. Оставив одежду на середине бёдер, Огай развязал шнуровку на лакированных туфлях и по очереди стянул их с изящных стоп, не забыв слегка прикусить соблазнительно выпирающие косточки на щиколотках сквозь высокие чёрные носки на подтяжках, которые он решил оставить на худых икрах. Мори отодвинул в сторону чёрный ремешок под коленкой и отпустил так, чтобы он с тихим шлепком ударился о нежную кожу голени. Огай коротко усмехнулся, заметив, как нога мелко вздрогнула, а Дазай сильнее вцепился пальцами в многострадальные подлокотники, и аккуратно поставив обувь на пол, окончательно снял брюки вместе с боксерами и сложил их рядом, вновь прильнув к плотно обмотанным бинтами бёдрам Осаму, который почувствовал постепенно подбирающуюся к горлу тошноту. Мори подцепил пальцами край бинта и оттянул его в сторону, всё сильнее и сильнее затягивая повязку на подрагивающей ноге, пока Дазай не начал чувствовать покалывание из-за перекрытого кровотока в кончиках холодных пальцев. Осаму сжал челюсти, пытаясь не обращать внимания на впившийся в кожу бинт, но вскоре не выдержал и вцепился в ладонь спокойно наблюдавшего за тем, как он корчился от боли, Огая в немой просьбе остановиться, которая никогда не срабатывала. Однако Мори тут же отпустил бинт и начал мягкими движениями растирать синеватый след, кольцом опоясывающий бедро поверх глубоких шрамов. Нога не переставала трястись, пока Мори неторопливо освобождал худую конечность от плотно прилегающих к ней бинтов, а после стал методично оставлять на бледной мраморной коже мокрые поцелуи и багровые засосы, языком вырисовывая на ней витиеватые узоры, повторяющие очертания выпуклых следов давних порезов. Осаму нервно сжимал костлявыми пальцами подлокотники, но через несколько минут позволил себе расслабиться, слепо надеясь и коря себя за эту надежду, что в ближайшее время у Огая не появится внезапное, но ожидаемое желание повалить его на стол, заломить руки за спину и трахнуть без растяжки. К собственному стыду и пуще разгоревшемуся внутри отвращению, Дазай почувствовал, как постепенно начал возбуждаться от нежных прикосновений к чувствительной коже на внутренней стороне бедра, но Мори, на удивление, не обращал на это никакого внимания, продолжая увлечённо оставлять на молочных подрагивающих бёдрах тёмные пятна засосов, стремительно расцветавших на них букетом кроваво-красных роз. Осаму зажмурился и машинально напряг ноги, чтобы получить хоть какую-то стимуляцию, тем самым невольно лишь сильнее прижимая Огая к себе.       Мори остался доволен такой бурной для Дазая реакцией, и устроил на плече вторую ногу Осаму, придерживая его за бёдра и заставляя немного съехать вниз по сидению. Огай продолжил покрывать засосами нижнюю часть ягодиц, втягивая в себя кожу и выпуская с пошлыми причмокивающими звуками, которые были чересчур хорошо слышны в звенящей тишине тёмного кабинета. Дазай, впалые щёки которого приобрели болезненно-алый цвет, мелко вздрогнул, когда острые зубы неожиданно ощутимо сомкнулись на бледной коже. Сразу после промелькнувшей грубости Мори в приторно-сладких, наигранных извинениях зализал оставшийся фиолетово-красный след, щедро смачивая его поблёскивающей слюной, и снял длинные ноги со своих плеч, напоследок ещё раз огладив испещрённые выпуклыми шрамами бёдра и оставив поцелуй на острой коленке.       Дальнейшие события произошли настолько быстро, что Осаму едва ли успел вникнуть в своё резко изменившееся положение. Огай сильным движением стянул не сопротивляющегося Дазая с кресла и, крепко вцепившись пальцами в руку чуть выше сгиба локтя, заставил его подняться на дрожащие ноги. Несколько пустых керамических кружек со звоном приземлились на холодный пол, разлетаясь на множество толстых серых осколков, и в следующий момент грудь Дазая ударилась о поверхность дубового стола с такой силой, что весь воздух тут же вышибло из лёгких. Тёмная комната закрутилась перед глазами, и Осаму почти не почувствовал, как его тощие руки завели за спину, а запястья стянули тяжёлым кожаным ремнём, который с отрезвляющей болью врезался в нежную кожу. Мори дёрнул на себя связанные руки, заставляя Дазая приподняться и спиной упереться в свою грудь, и перед мутными чайными глазами, которые словно затянула беловатая дымка, заплясали цветные пятна. Чужая рука настойчиво скользнула вверх по оголённому бедру, с которого до пола свисали измятые ослабленные бинты, забралась под плотную белую рубашку и огладила тонкую талию, с упованием сжимая гладкую кожу и обжигая её своими прикосновениями. Пальцы переместились на воротник, оттягивая его вниз и обнажая резкую линию выдающихся вперёд ключиц, а после дёрнули полу рубашки в сторону, отрывая лаконичные белые пуговицы, которые с глухим стуком разлетелись по столу и полу. Обтянутые плотной тканью перчаток ладони тут же переместились на худую грудь, сильнее прижимая к себе пошатывающееся тело, и Дазай судорожно выдохнул и напрягся, когда пальцы Огая сильно сжали и выкрутили чувствительные светло-коричневые соски. Осаму показалось, что если бы его не вжимали в массивный дубовый стол, то он давно свалился бы на пол от слабости во в миг ставших ватными ногах. Он сдавленно ахнул, когда Мори сжал в кулаке его волосы, с силой оттягивая их назад, и провёл языком вверх по открывшейся длинной шее, прикусывая мочку уха. Коньячные глаза наполнились солёной влагой и Дазай зажмурился, когда Мори насмешливо прошептал куда-то в место под челюстью:       — Не забывайся, Осаму, — длинные пальцы мужчины раздвинули плотно сомкнутые губы и бесцеремонно проникли глубоко в глотку, заставляя задыхаться в попытках подавить рвотный рефлекс. Дазай извивался в руках мужчины, корчась от ощущения чужих пальцев, скользящих по влажным стенкам горла и надавливающих на корень языка, пока по щекам катились тонкие дорожки непрошеных слёз. С уголка губ по подбородку стекла вязкая дорожка слюны, которая игриво поблёскивала в синеватом свете экрана стоящего на столе ноутбука. Когда Мори с причмокивающим звуком вытащил пальцы, за ними вслед потянулась ниточка слюны, а Осаму зашёлся в хриплом кашле. Огай ослабил хватку на вьющихся каштановых волосах, и Дазай снова упал голой грудью на холодный стол, выгибая спину и стараясь хоть на чём-то сфокусировать расплывающийся взгляд. Понять, в какой унизительной позе находится, он смог только когда ладонь Огая со звонким шлепком приземлилась на обнажённые худые ягодицы, сплошь покрытые россыпью красно-фиолетовых засосов. Мори с неприкрытым наслаждением сжал обе половинки, впиваясь ногтями в нежную кожу, развёл их в стороны и, набрав во рту побольше слюны, сплюнул на сжимающийся анус, чтобы тут же растереть слюну указательным пальцем, настойчиво проникая им глубоко в теплоту тесного тела. Дазай упёрся потным лбом в твёрдую поверхность, внутренне разваливаясь на части от того, насколько всё происходящее было грязно и неправильно, и сильно сжал челюсти, когда почувствовал, как внутрь туго протиснулся уже второй палец, позволяя раздвигать неподатливые стенки на манер ножниц. Отвратительное ощущение жжения и давящей заполненности поглотило Осаму целиком, и он уже не мог сдержать поток горячих слёз, хлынувший из мутных карих глаз на тёмное обработанное дерево. Дазай не переставал неосознанно дёргаться из стороны в сторону в попытках уйти от болезненных и унизительных прикосновений, и Огай свободной рукой надавил на место между лопаток, лишая его возможности совершать лишние движения, так что теперь Осаму мог только мелко дрожать всем телом и время от времени мотать слабыми ногами. Мори одним резким движением вытащил пальцы из покрасневшего по краям ануса и ближе придвинул Дазая к себе за бёдра, вжимаясь пахом в худые ягодицы. Осаму не мог слышать звук расстёгивающейся позади ширинки, занятый шумом в собственных ушах, и когда его одним сильным движением натянули на крепкий эрегированный член, он выгнулся настолько, насколько могла позволить чужая давящая на позвоночник рука, и вперил взгляд широко распахнутых глаз, залитых болезненными слезами, в такую близкую и такую недоступную входную дверь прямо напротив него. Огай переместил руку со спины на затылок и, сжав в кулаке мягкие отросшие волосы, с громким стуком приложил Дазая головой о стол, но недостаточно сильно, чтобы тот потерял сознание. Осаму почувствовал, как в ушах зазвенело так, словно он находился неподалёку от эпицентра взрыва.       Дазай щекой лежал на прохладном столе, вперив пустой взгляд в лежащие на другом конце стола нераспечатанные папки и неразобранные документы, пока с уголка приоткрытых губ стекала вязкая слюна, образовав собой маленькую лужицу. Из-за сильного головокружения после удара Осаму только и мог, что беспомощно ловить вертолёты и по временам дёргать длинными ногами, сдавленно что-то мыча при особенно жёстких и болезненных фрикциях. Мори держал в руке конец обвитого вокруг запястий ремня, оттягивая его в сторону и раздирая усыпанную старыми шрамами кожу в мясо, но Осаму этого не чувствовал. Он чувствовал лишь звон в ушах, подбирающуюся к горлу тошноту и сильные толчки, каждый из которых выбивал весь кислород из ослабленных сигаретами лёгких, заставляя из последних сил хватать распахнутыми губами воздух, чтобы не задохнуться. Вниз по худому бедру стекла дорожка горячей крови, гранатовым браслетом обвивая бледную кожу, и о высокие стены кабинета ударились отвратительные влажные хлюпанья. Внезапно по ту сторону кабинета будто бы раздались какие-то цоканья, и ладонь Огая в окровавленной белой перчатке плотно зажала рот Дазая, но грубые толчки только усилились, и теперь Осаму чувствовал, будто все его органы разрывает изнутри, но не мог даже закричать об этом. Когда Мори особенно сильно притянул Дазая к себе, вжимаясь лобком в покрасневшие истерзанные ягодицы и входя на всю длину, он сдавленно всхлипнул в прижатую к губам ладонь и спустя несколько секунд провалился в блаженную темноту, сквозь сон продолжая слышать шлепки кожи о кожу.       Осаму пришёл в себя спустя пару часов и обнаружил себя лежащим на лаконичном чёрном диване в своём кабинете с собственным пиджаком вместо одеяла и обвязанным вокруг шеи красным шарфом, который насквозь пропах кровью и чересчур знакомым одеколоном с терпким древесным ароматом. Ему потребовалось довольно много времени на то, чтобы сообразить, кто он и где находится, потому что его состояние после секса с Огаем было даже хуже похмелья после хорошей пьянки, но когда сознание прояснилось, Дазай первым делом сбросил на пол ненавистный шарф с выражением искреннего отвращения на лице, а после приложил холодные руки к голове, которая болела так, словно в неё огромным молотком вбивали не менее огромные гвозди. Преодолевая боль во всём теле и противное ощущение влаги на внутренней стороне бёдер, Осаму сел, свесив ноги с дивана, и заметил приклеенный к подлокотнику белый бумажный стикер, на котором было написано резким размашистым почерком:

«Ты хорошо постарался, можешь взять отгул на несколько дней. Но обязательно сходи в больницу, как только выспишься: у тебя может быть сотрясение.»

      Некоторые моменты в поведении Мори можно было назвать заботливыми, даже любящими, но Осаму слишком хорошо знал, что этот человек никогда не был способен на искреннюю нежность. Ласку он проявлял только тогда, когда чётко знал, что хочет получить за неё взамен, и Дазаю приходилось расплачиваться по контракту, который он не подписывал и даже в глаза не видел. Внезапно в голову ударили воспоминания о том самом переломном моменте, когда Огай подловил Осаму на совершенно не свойственной ему подростковой глупости и захлопнул стальной капкан, который впился в Дазая проржавевшими зубьями, оставляя его беспомощно бить холодный пол сломанными облезлыми крыльями. И хотя по ощущениям с того момента уже прошли долгие столетия, краски, которыми сознание рисовало до боли знакомые образы, были настолько яркими, что хотелось выдавить себе глаза.