Turning Point

Высотное застеклённое здание уже отражало в своих бесчисленных окнах золотисто-пурпурные отблески заката на усыпанном перьевыми облаками лазурном небе, это был один из тех самых пейзажей, которые возможны только поздней весной и по своей красоте намного превосходят любые другие виды. Глаза спешащих по вымощенным камнем тротуарам прохожих то и дело обращались к небу, чтобы запечатлеть где-то глубоко в сознании этот невозможно красивый образ и тут же забыть о его существовании, когда он канет во всепоглощающей, жадной мгле ночи, которая не щадит никакие красоты нашего маленького мира. Осаму наблюдал из панорамного окна своего кабинета за тем, как тьма медленно поднималась с сухой, тёплой земли лёгким флёром, постепенно расширяясь во все стороны и заполоняя всё пространство вокруг себя. Призрачная тёмная дымка стирала с ясного неба розовые пятна заката, сначала превращая их в яркое багровое марево, а за тем окончательно съедала и его, обращая всё небо в иссиня-чёрное монохромное полотно, по которому теперь лишь медленно плыли скудные сероватые облака. Полностью обращённые в угасающий закат юношеские карие глаза, что сначала отражали в себе золотистые отблески солнца и казались прозрачными, как некрепко заваренный чай, постепенно темнели и с окончательным наступлением ночи стали почти чёрными, будто поглотили часть накрывшей город тьмы, впуская её в свой разум и позволяя хозяйничать в мыслях, наводя свои порядки где-то на складах рассудка. Как только вдоль дорог зажглись высокие фонари, Дазай опустил голову, словно потеряв интерес к завораживающей картине, и устало опёрся одной ладонью на панорамное окно, другой болезненно потирая худое бедро, по которому недавно отнюдь не нежно мазнула вражеская пуля. Он почти увиделся лицом к лицу со Смертью, когда чуть не умер от потери крови, проведя в состоянии клинической смерти одну минуту и двадцать семь секунд, и это ещё не успев толком доехать до больницы. Осаму усмехнулся собственным мыслям, которые уже полностью отвлеклись от созерцания смены времени суток, и с ехидными огоньками в глазах представил, какое у его начальника было лицо, когда он узнал, что случилось с его самым молодым и самым гениальным исполнителем, который, оставаясь верным своему самоубийственному амплуа, в очередной раз полез на рожон, но не все пули пролетели мимо, как это обычно бывало: Смерть всегда преследовала Дазая и в то же время старательно обходила стороной, но, по-видимому, откровенные насмехательства в свою сторону терпеть не хотелось даже ей. Осаму искренне жалел, что почти ничего не запомнил, пока лежал в реанимации, за исключением одного момента, который вызвал чувства смешанные и, можно сказать, ещё не до конца понятые и им опробованные в силу возраста. Дазай лежал на больничной койке, весь исколотый капельницами сначала с антибиотиками и морфином, а после с обычным физраствором, не в силах пошевелить ни одной ослабленной конечностью: он мог только неподвижно осматривать палату и слушать мерное пиканье аппаратов, которые следили за его пульсом, давлением, сатурацией и вообще за всем, за чем в теории можно было следить. Всё это время Осаму пребывал в шатком состоянии полубодрствования, которое в любой момент могло обратиться глубоким неконтролируемым сном с такими же неконтролируемыми сновидениями, что было весьма нормально для ребёнка, потерявшего много крови. При каждом пробуждении Дазая сбивало с толку то, что он не мог вспомнить, в каком часу уснул, и даже примерно не мог сказать, сколько проспал. Поэтому он искренне удивился, когда, с усилием разлепив сонные коньячные глаза, обнаружил, что в палате он был не один: рядом с больничной койкой на стуле сидел Мори, который размеренно поглаживал повреждённое бедро сквозь толстый слой повязок и был полностью погружён в свои мысли, даже не замечая пристального взгляда очнувшегося Осаму. Нетипично голая мужская ладонь скользила преимущественно по бинтам, но иногда съезжала на обнажённую бледную кожу, обдавая её холодом длинных цепких пальцев. Накачанный наркотиками, Дазай почти не чувствовал прикосновений к собственной ноге, но что-то было в этом такое, что заставило его почувствовать зажёгшийся где-то в груди огонёк опасливости и настороженности. Внезапно в голову ударила мысль о том, что Мори должен был сначала откинуть в сторону тонкое белое одеяло, а после задрать повыше больничную рубашку, чтобы оголить изувеченную конечность и поближе рассмотреть юношеское тело. Не успевший как следует раскрутить клубок своих чувств по этому поводу Осаму отключился, забываясь в сюрреалистичных, лишённых всякой логики и смысла снах, но впоследствии он часто прокручивал в памяти этот эпизод, тем более, что больше к нему никто не приходил и помнить было нечего. Огай ни слова не сказал ему после выписки о своём посещении, и Дазай почти поверил в то, что его больной ум всего-навсего решил размяться после долгой отключки и под морфием устроил своеобразную галлюцинаторную вечеринку, но после другого случая шестерёнки в голове заработали в противоположную сторону: под руку выводя хромающего Осаму из больницы, для которой они были отцом и сыном, Мори как-будто невзначай прикоснулся к его бедру, несколько настойчиво оглаживая место пулевого ранения, и, даже несмотря на то, что он сделал это ради «оценки нанесённого ущерба», Дазаю так не показалось. В последствии он так и не смог сказать себе, что именно ему показалось, но это что-то ему однозначно не понравилось, и одного этого чувства было достаточно с лихвой. Осаму, абстрагируясь от нахлынувших воспоминаний, перевёл взгляд на жёлтую бумажную папку с написанным исключительно для галочки отчётом в руке и внезапно подумал, что Смерть придёт за ним только тогда, когда он найдёт своё место в обществе. И эта мысль почти обрадовала, потому что жить вечно не сможет даже Дазай со всей своей манипулятивностью и эрудицией. Осаму остановился перед высокой двустворчатой дверью и, на мгновение прислушавшись к тишине за ней, толкнул тяжёлое дерево, врываясь в кабинет босса громко и без стука с надеждой застать Мори за очередным стоянием на коленях перед капризной Элизой, которая порой не брезгует по-детски лёгкими пощёчинами и щелчками по лбу. Но надежды не оправдались: Огай сидел в своём кресле, обитом красным бархатом, за заставленным кипами бумаг тёмным рабочим столом, а девочки в помещении не наблюдалось. Мори даже не поднял головы в ответ на шум, потому что знал, что единственным его инициатором мог быть лишь нерадивый молодой подчинённый, который в силу возраста был ещё и бесстрашным. — Нет, Осаму, я не занят, и ты можешь войти, — ответил на незаданный вопрос Огай и продолжил один за другим подписывать документы, пробегаясь уставшими глазами по их содержанию. Дазай столь же громко захлопнул тяжёлые двери и приблизился к чужому рабочему столу, ища свободное место, чтобы положить папку. — Отчёт о последней миссии, босс, — с язвительными нотками в голосе оповестил он, мысленно радуясь тому, что Мори слишком занят, чтобы тратить время на расспросы и наставления. — Я могу идти? — Нет, не можешь, — Огай отложил ручку в сторону и повернул голову к своему подчинённому, впиваясь взглядом в тёмные, но словно стеклянные глаза напротив. — Это тот самый отчёт, который я должен был увидеть неделю назад? — Возникли сложности, — Осаму увильнул от ответа и не горел желанием продолжать разговор, который, как и все остальные, перейдет в длинную и скучную тираду о том, какая ответственность лежит на человеке, занимающем такую высокую должность, как Дазай, и о том, что Осаму всегда может прийти к своему наставнику за советом. Чайные глаза то и дело косились на плотно захлопнутую дверь, а мысли почему-то обратили внимание на тот факт, что мимо этого кабинета крайне редко проходят сотрудники, а если и проходят, то как можно тише и стараясь не обращать внимания на голоса, которые звучат из помещения. Впрочем, самой хорошей звукоизоляцией в здании обладал именно этот просторный, вычурный и больше похожий на капкан кабинет главы организации. — И какие же? — с наигранным любопытством поинтересовался Мори, сплетая пальцы сложенных на стол рук в замок и окидывая пристальным взглядом костлявую и нескладную фигуру высокого подростка, стоящего напротив него со скрещенными на груди руками. — Я болел, — ответил Дазай и пожал плечами, активно делая вид, что его ответ — это вовсе не очевидная ложь, сказанная лишь для того, чтобы побыстрее покинуть помещение, которое, казалось, так и давило на него со всех сторон своей неприятной липкой атмосферой. — Вот как? Почему не взял у меня отгул? — продолжил допрос Огай, подпирая одной рукой подбородок и проводя большим пальцем по острой линии челюсти. — Не настолько сильно болел, — уклончиво ответил Осаму, сцепляя руки в замок за спиной, — я мог работать, просто из-за температуры из головы вылетело. — Какая была температура? — Мори, приняв взволнованный вид, поднялся с кресла и, обойдя стол, приблизился к неподвижно стоящему, но уже приготовившемуся к оперативному бегству в другой конец стола Дазаю вплотную. Огай стянул перчатку с правой руки и приложил лицевую сторону к высокому лбу Осаму, убирая спадающие на него каштановые пряди: — Сейчас всё в порядке. Чувствуешь слабость? — Была тридцать семь и четыре. Нет, всё нормально, — Дазай постарался ответить без малейшей заминки и максимально непринуждённо оттолкнуть чужую руку от своего лица, — я уже могу идти? Мне, между прочим, много чего нужно доделать. — И твоё отсутствие никак не связано с тем, что ты посещал одно из заведений Коё? — Осаму тяжело вздохнул и драматично закатил глаза, раздражённо поджимая тонкие бледные губы. Он ненавидел то, что Огай до последнего вынуждал его оправдываться и выдумывать всяческую ложь, а после рушил всю тщательно выстроенную цепочку одним предложением. — Зачем вы расспрашиваете меня, если всё знаете? — Дазай забылся и на мгновение повысил голос, чувствуя, что где-то в груди начинает закипать котёл, до верху наполненный язвительной желчью, которая вот-вот выплеснется за край его сдержанности. — Зачем ты приходил туда? Ты знаешь, что я не одобряю подобное: несмотря на твой интеллект, ты ещё слишком молод для такого, — Мори пристально смотрел на Осаму сверху вниз багровыми глазами, будто бы желая прожечь высокий лоб насквозь, чтобы иметь возможность поближе взглянуть на гениальный мозг своего подчинённого, ссылаясь на врачебный интерес. — То есть вы знаете, что я туда ходил, но не знаете, что я там делал? — Дазай недоверчиво усмехнулся, цепляясь за возможность поймать Огая на очередной манипуляции, и демонстративно скрестил руки на груди, — Не вам решать, как мне проводить свободное время. — Мне, если это отражается на твоей работоспособности. Что ты там делал? — повторил Мори уже более настойчивым тоном, который намекал на то, что и его терпение постепенно, но неумолимо заканчивается, подобно крупицам песка в песочных часах, которые никто не спешит переворачивать. — Я не обязан отчитываться о каждом своём шаге, — Осаму хотел было отойти на пару шагов назад, чтобы компенсировать ощутимую разницу в росте, но, сделав полшага, он упёрся поясницей в край массивного стола. — Не обязан, но я спрошу Коё и в любом случае всё узнаю, но тогда ты уже не сможешь пользоваться привилегиями чистосердечного признания, — Огай приблизился к Дазаю, слегка наклоняясь вниз, чтобы заглянуть в ясные коньячные глаза, которые всегда смотрели на него со скрытым из вежливости пренебрежением. — Ничего я там не делал. Ане-сан сказала, что я могу прийти и посмотреть, если захочу, — решение валить всё на старшего у Осаму всегда принималось само собой, словно бы без его непосредственного участия, и в этот раз его слова прозвучали так по-детски, что Мори не сдержал усмешки. — И ты просто посмотрел и вышел? — посмеиваясь, недоверчиво спросил Огай, вновь надевая на руку снятую ранее перчатку. — Да, — Дазай ответил настолько уверенно и непоколебимо, насколько это было возможно, но он и сам знал, что ни одно его слово не могло не вызывать подозрений, потому что слишком искусная для такого возраста ложь срывалась с его уст чересчур часто, хоть и не без повода. — И если я спрошу у Коё, то услышу тоже самое? — Мори слегка приподнял чёрную бровь, пытаясь разглядеть неуверенность в юном смазливом лице. — Да, но я не понимаю, почему вы так печётесь об этом? — Осаму с подозрением заглянул в алые глаза. — Повторюсь, тебе там не место. Не в этом возрасте, — ответил Огай, не скрывая своего негодования. — Вы обо всех подчинённых так заботитесь? — с проскочившей во взгляде презрительностью спросил Дазай, не сумев сдержать излишнюю дерзость в тоне. — Ты особенный, и ты это знаешь. И успешно этим пользуешься, да? — внезапно губы Огая растянулись в лёгкой улыбке, которой не улыбаются подчинённым, пусть даже и особенным, но Осаму решил не обращать внимания на внезапно изменившуюся атмосферу разговора, продолжив настаивать на своём. — Тогда перестаньте считать меня ребёнком. Я убивал людей, как и любой другой член Мафии. — И ты думаешь, что этого достаточно, чтобы считаться взрослым человеком? — Да, — Мори несколько опешил от того, насколько уверенно прозвучали слова молодого исполнителя, но быстро собрал разбегающиеся в стороны мысли и попытался подойти к вопросу с другой стороны. — Осаму, несмотря на твои способности, ты знаешь далеко не всё и далеко не всё понимаешь. Скажи, почему ты ушёл из борделя? — Огай нечасто начинал строить из себя участливого наставника, но каждый раз, когда его посещало это желание, Дазай мог отделаться только после внимательно выслушанной минимум двухчасовой лекции, поэтому теперь он устало закатил глаза, опираясь поясницей на край стола и готовясь к долгому и неприятному разговору. — Не ваше дело, — бросил он куда-то в сторону Мори, уводя взгляд на стоящие возле стен полки с книгами по медицине, военной стратегии и другим узким специальностям. Некоторые из них Осаму уже прочёл по настоянию Огая, несмотря на то, что они были ему явно не по возрасту. — Ты ведь почувствовал, что ещё не готов ко всему этому, не так ли? — Огай приблизился к Дазаю и снова встал напротив него, заметно сократив расстояние между их телами. — Нет, не так. Мне просто там не понравилось. Разве вы не слишком заняты, чтобы тратить время на наставления? — Осаму почувствовал, как по телу пробежались обеспокоенные мурашки от явно излишней близости мужчины напротив, и поспешил избавиться от мерзкого ощущения. — Дела подождут, а ты — нет. То есть ты хочешь сказать, что достаточно зрел для подобного? — Мори продолжал напирать, словно пинцетом пытаясь вытянуть из Дазая по слову. — Я удивлён, что до вас всё-таки дошло, — Осаму поздно понял, что сказал не то, что следовало бы, но упорно продолжил делать вид, что не облажался. — Не язви мне, — сказал Огай с более строгой интонацией, чем планировал, а в глазах загорелся огонь постепенно умаляющегося терпения, — До сих пор ты не понёс наказания за все свои осечки только потому, что я относился к тебе снисходительно и ссылался на твой возраст. — Я в состоянии нести ответственность за свои слова и за то, какие места посещаю. — Ладно. Если докажешь, что можешь считать себя достаточно взрослым для посещения борделей, то я больше не вернусь к этому разговору. — И как мне это сделать? — Не знаю, — протянул Мори и принял задумчивый вид, — скажи, ты уже с кем-нибудь целовался? — К чему вы это? — Дазай подозрительно прищурил коньячные глаза, пытаясь уловить нить мысли визави и понять, как эти мысли повлияют на его дальнейшее существование. — Просто ответь. — Ну, — на пару мгновений Осаму задумался, а после с неуверенностью, правильный ли выбрал вариант, ответил, — нет, и что с того? — Если поцелуешь меня и не дашь заднюю, я признаю, что ты достаточно взрослый для этого, — Огай проговорил это настолько спокойным и повседневным тоном, что Дазай успел засомневаться, не ослышался ли? — Мори-сан, вы серьёзно? — Осаму неверяще улыбнулся и мысленно уже приготовился как можно скорее ретироваться из кабинета прочь. — Конечно. А ты уже испугался? — Ничего подобного. — Тогда садись на стол, — после этих слов Дазай заметно опешил, но всё же решил не устраивать сцен и спокойно повиноваться, чтобы не заработать лишних проблем. Он кинул раздумывающий взгляд себе за плечо, а после упёрся руками в край стола, отталкиваясь и садясь на твёрдую прохладную поверхность. Только почувствовав под собой массивное дерево, Осаму испытал желание стечь с этого стола вниз и прожечь собой пол, а когда встретился с пылающим багровым взглядом, то и вовсе захотел превратиться в едкую кислоту и растворить собой всё здание вместе с людьми, находящимися в нём. Огай приблизился к нему вплотную, но вжаться в напряжённое тело помешали словно прибитые друг к другу гвоздями колени Дазая, которые тот напрочь отказался раздвигать перед этим человеком. — Ты должен сделать это сам, помнишь? Я тебя ни к чему не принуждаю, всё зависит от того, насколько ты хочешь изменить моё мнение о тебе, — вкрадчивым приглушённым голосом проговорил Мори, ненавязчиво кладя ладонь на острую коленку Осаму, который вслушивался в его голос так внимательно, словно Огай выносил ему приговор. Дазай дал себе мысленную пощёчину, которая станет реальной и вполне ощутимой, как только он останется один, и медленно раздвинул ноги в стороны, вместе с тем отсаживаясь как можно дальше от всё приближающегося и приближающегося Мори. Осаму поджал губы и кинул серьёзный взгляд на входную дверь, которая была незаперта, но это было неважно, так как никто, кроме него, не смел входить в этот кабинет без приглашения. Взгляд словно прилип к двери, и оторвать его оттуда стоило таких усилий, что Дазай почувствовал, как по виску скатилась капля солёного пота, но ещё сложнее было посмотреть на лицо терпеливо ожидающего его действий Огая. Мысленно выругавшись всеми матерными словами на всех языках, которые знал, Осаму решился раз и навсегда прижечь эту рану, хотя и где-то на задворках сознания понимал, что как только он это сделает, то кожа тотчас же покроется страшными язвами и его уже будет не спасти. Он резко подался вперёд, неожиданно даже для Мори вжимаясь в губы напротив, и переступил через свою юношескую гордость, чтобы тотчас же не отстраниться. И тут Дазай почти на физическом уровне почувствовал, как по телу начали распространяться гноящиеся раны, которые стали следствием прикосновений чужих властных ладоней. Когда Осаму понял, что натворил, Огай уже запустил руку в каштановые волосы и сжал их на затылке, лишая его возможности отстраниться. Дазай упёрся руками в плечи Мори, пытаясь оттолкнуть внезапно крепко вжавшееся в него тело, но в ответ цепкие руки стиснули его так сильно, что ещё немного, и послышался бы жалобный хруст его маленьких костей, который, несомненно, порадовал бы слух Огая. Осаму протестующе замычал, когда между его губ настойчиво протиснулся юркий язык, начиная требовательно исследовать его рот, проникая так глубоко, что Дазаю приходилось делать усилия, чтобы не подавиться. Теперь, когда Дазай сам шагнул в его капкан, который в ту же секунду схлопнул свои челюсти, металлическими зубьями раздирая мясо и перемалывая кость, Мори не стал продолжать испытывать своё терпение и свободной рукой стянул пиджак с костлявых плеч Осаму, заставляя того опустить руки, чтобы окончательно снять одежду и отбросить её в другой конец стола. Ладонь перестала давить на затылок, но Дазай всё равно не стал даже пытаться отстраниться, продолжая держать рот приоткрытым и изредка морщась от болезненных укусов, а Огай стал рваными движениями сдирать с него одежду, обнажая худощавое, угловатое тело. Осаму вздрогнул и широко распахнул помутнившиеся чайные глаза, когда рука прикоснулась к ремню на его брюках, умелым движением расстёгивая пряжку, а следом и пуговицу вместе с ширинкой. Дазай, поражаясь своей реакции, почувствовал, как глаза зажгло надвигающейся грозой непрошенных солёных слёз, но не подал вида, продолжая сидеть неподвижно и почти задыхаясь под натиском губ Мори, которые так мокро и грязно забрали его первый поцелуй. Огай заставил Осаму приподняться, опираясь на плечи мужчины, и стянул с худых ног брюки вместе с нижним бельём. Одежда зацепилась за лаконичные чёрные туфли и Мори пришлось самому оторваться от припухших губ Дазая, чтобы опуститься на колени и снять обувь с напряжённых стоп, а затем окончательно стянуть с не знавшего, куда теперь себя деть, Осаму ненужную ткань. Внезапно накативший стыд захлестнул Дазая с головой, и он почти захлебнулся в нём, но не опустился до того, чтобы попытаться прикрыть наготу, при этом до скрипа стискивая жемчужные зубы. Огай заметил тень усиленного старания и показной сдержанности на смазливом лице и растянул губы в насмешливой улыбке, поднимаясь с колен и вытаскивая из кармана пиджака излюбленный скальпель, забравший столько жизней, что уже на половине можно было сбиться со счёта. Увидев блеснувшее в приглушённом красноватом свете лезвие, Дазай машинально отодвинулся назад, но тут же был притянут за запястье обратно, а острый скальпель прикоснулся к краю намотанных на руку бинтов, одним движением вниз распарывая несколько слоёв марли. Лезвие в нескольких местах задело испещрённую шрамами кожу, поэтому вслед за повязками на стол закапала рубиновая кровь, которая теперь была для Осаму до того незначительна, что он даже не поморщился. Сделав то же самое и с другой вытянутой конечностью, Мори смёл бесформенные белые обрезки со стола и вновь спрятал скальпель в карман, к внутреннему облегчению Дазая больше не намереваясь его доставать. Осаму, окончательно принявший своё положение, но не смирившийся с ним, лёг спиной на обжигающе-холодную поверхность, отчего бледная кожа тут же покрылась бессчётным количеством мурашек. Стараясь не встречаться с кроваво-алым взглядом, несколько удивлённо вцепившимся в его лицо, Дазай отвёл красноватые от подступивших слёз глаза в сторону стоящего почти рядом массивного кресла с багровой обивкой, тщетно пытаясь успокоить сбивчивое дыхание и беспорядочно вздымающуюся от чувства обволакивающей тревоги грудь. Огай больше не стал заставлять Осаму смотреть в свои глаза, но стоило ему подхватить длинные ноги под острые коленки и бесцеремонно раздвинуть их в стороны, как горький коньячный взгляд впился в его переносицу, наверняка желая прожечь в ней сквозную дыру. — Не волнуйся, я буду аккуратен. Думаю, ты достаточно взрослый, чтобы потерпеть небольшую боль, — с язвительной усмешкой на губах проговорил Мори свою очередную ложь, доставая из кармана небольшой тюбик смазки и несколько презервативов, которые положил на стол около лица Дазая. — «Знал. Планировал,» — пронеслось в голове Осаму, и внезапно в груди зажёгся испепеляющий гнев, направленный больше в себя, чем наружу, но готовый поглотить собой всё вокруг. Дазай плотно сжал челюсти, заставляя себя лежать спокойно и не пререкаться с тем, перед кем он находится в таком уязвимом и унизительном положении. Успевший снять белые перчатки Огай не стал долго ждать и распечатал презерватив, надевая его на два пальца и распределяя по нему прохладную смазку, а Осаму пытался решить, что легче: наблюдать за каждым действием нависающего над ним мужчины или закрыть глаза и погрузиться в темноту неизвестности. И то, и другое казалось одинаково отвратительным, и Дазай просто спрятал лицо в сгибе локтя, пытаясь не дать волю слезам, которых так давно не чувствовал на своих щеках. Он крупно вздрогнул, когда холодные пальцы прикоснулись к мошонке и провели вниз, надавливая на сжавшийся анус. — Будет больнее, если ты не расслабишься, — посоветовал Мори и с усилием протолкнул пальцы внутрь, стремясь сразу вставить их в тугое тело до самых костяшек. Осаму не сдержал вскрика, который тут же заглушил прижатой ко рту ладонью, и машинально поджал колени к животу, стремясь найти положение, в котором обжигающая боль была бы не настолько пронзительной. Пальцы начали двигаться, надавливая на неразработанные стенки, и заставляли Дазая дёргаться от каждого резкого движения, давя зарождающиеся в груди всхлипы. Взгляд застелила мутная пелена горячих солёных слёз, природа которых была больше физическая, чем эмоциональная, как хотел бы думать Осаму. — «Слёзы — это естественная реакция человека на боль, они облегчают болевые ощущения, это всего лишь рефлекс,» — повторял он про себя, в кровь кусая покрасневшие губы и беспорядочно мотая босыми ногами, которыми иногда попадал и по спине Огая, но тот делал поблажку, не обращая внимания на такую незначительную, но милую попытку сопротивления. Мори раздвинул пальцы на манер ножниц, как можно сильнее надавливая ими на неподатливые стенки, и Дазай распахнул губы в немом крике, всем телом содрогаясь от ощущения длинных пальцев, норовящих проникнуть настолько глубоко в его тело, насколько это в принципе было возможно. Растянутую кожу около входа нестерпимо жгло, и Осаму сам с силой приложился затылком о стол, а потом сделал это снова, и так до звона в ушах, который заглушил собой часть испытываемой боли. Но Огай не мог позволить ему самовольно получить сотрясение мозга, поэтому он пресёк все дальнейшие попытки разбить себе голову, вытащив пальцы из покрасневшего и опухшего отверстия и одним грубым движением перевернув Дазая на живот. Осаму не сразу пришёл в себя, и ему потребовалась бы пара минут, чтобы понять, как изменилось его положение, но пары минут у него не было, потому что уже спустя несколько секунд Мори приставил крупную головку, обтянутую презервативом, к сжимающемуся анусу, надавливая и с трудом проникая внутрь. Дазай упёрся ладонями в стол, выгнувшись до хруста костей, и сам не заметил, что буквально забыл, как дышать, от болезненного распирающего чувства внизу. Когда Огай двинул бёдрами и толкнулся глубже, разрывая девственные стенки, Осаму почувствовал подкатившую к горлу тошноту, и его действительно стошнило бы прямо на стол, если бы он наконец не сделал глубокий вдох и не зажал рот вспотевшей ладонью. Мори медленно вошёл в туго сжимающееся тело полностью, вжимаясь лобком в худые ягодицы, и к этому моменту Дазай уже бился в немой истерике, даже не пытаясь сдержать поток слёз, который уже образовал на деревянной поверхности расползающуюся во все сторону лужицу. Огай с самодовольной улыбкой смотрел на дрожащее и всхлипывающее под ним тело, удобнее устраивая ладони на мальчишеских бёдрах аккурат под выпирающими тазовыми косточками. Он медленно вышел из тёплого нутра, и вслед за его членом из порванного ануса вытекла алая кровь, тонкими дорожками устремляясь вниз по внутренней стороне бедра, но Мори это зрелище, казалось, заставило возбудиться лишь сильнее прежнего и уже более грубым толчком вновь войти на всю длину со шлепком кожи о кожу и характерным хлюпаньем смешавшейся с кровью смазки. Осаму до крови прокусил нижнюю губу и раздражённо стукнул трясущимся кулаком по столу, пряча лицо руками и уже в открытую рыдая горячими слезами. Тяжёлая ладонь звонко обожгла шлепком бледную кожу ягодиц, оставляя на ней ярко-алый след, и Дазай вздрогнул, слабо дёрнув ватными ногами в ответ на очередную грубость. По-видимому, Огаю очень понравилось то, как крепко Осаму сжался вокруг его члена после удара, поэтому он, замахнувшись, с громким шлепком опустил ладонь на другую ягодицу, на этот раз не жалея силы и намереваясь оставить на коже долговременные и болезненные синяки, которые ещё долго будут мешать Дазаю спокойно сидеть на стуле. Осаму сдавленно что-то промычал, сильнее зарывшись головой в сложенные руки, и раздражённо вцепился зубами в кожу на своём запястье в яростной попытке заставить себя заткнуться. Он не мог заставить своё тело не дёргаться от каждого нового удара и не биться в судорогах от ощущения того, насколько неприятно глубоко проникает член Мори, почти заставляя чувствовать, как головка натягивает тонкую кожу внизу живота. В глазах мутнело, каштановые волосы промокли от пота и завились в причудливые кудри, из-за сбитого дыхания кружилась голова, и Дазай был почти на грани того, чтобы отключиться, но, к собственному сожалению, никак не мог этого сделать. Он старался как можно дольше задерживать дыхание, чтобы целиком сосредотачиваться на жжении в груди и при каждом вдохе чувствовать, как голова становится настолько лёгкой, что внимание притупляется и боль от жёстких толчков остаётся где-то далеко за гранью его сознания. Вскоре Огай заметил, что реакция внезапно расслабившегося Осаму изменилась, и запустил ладонь в спутавшиеся волосы на затылке, натягивая их и резко дёргая на себя. Дазай сделал непроизвольный вдох, и из приоткрытых губ вырвался звонкий болезненный стон, который разорвал на куски относительную тишину, до этого прерываемую только хлюпающими звуками смазки и его приглушёнными всхлипываниями. Осаму широко распахнул заплаканные остекленевшие глаза, мысленно поражаясь собственной несдержанности, и даже на пару секунд забыл и о руке на своём затылке, и о внезапно прекратившем рваные фрикции Мори, который заинтересованно приподнял чёрную бровь. Дазай упёрся дрожащими руками в стол, пытаясь ослабить тянущую хватку на затылке, но не успел сделать и пары вдохов, как его буквально стащили со стола, обхватив руками вокруг талии. От резкого движения закружилась голова, и понять цель Огая он смог, только когда оказался брошен спиной на холодный кожаный диван, а почти машинально раскинувшиеся в стороны ноги были подхвачены под коленями. В ушах до сих пор стоял звон от биения затылком по столу, и Осаму даже при всём желании не смог бы сфокусировать зрение на чём-то конкретном, его замутнённый взгляд расплывался, цепляясь за смазанные яркие пятна висящих под потолком люстр. Тяжело дышащий от возбуждения Мори с жадностью наблюдал за тем, как из разорванного ануса вытекала алая кровь, постепенно образовывая небольшую лужицу на чёрной коже дивана, и внезапно вновь приставил требующий разрядки член ко входу, одним жёстким движением входя на всю длину. Дазай поспешил заткнуть уже распахнувшийся для нового вскрика рот собственными ладонями, но Огай схватил его за обнажённые запястья, прижимая руки к дивану по обе стороны от его головы, и теперь Осаму оставалось только жмуриться и кусать губы, из всех сил пытаясь сдерживать рвущиеся наружу крики и потоки слёз. Мори с улыбкой наблюдал за стараниями Дазая, нарочно двигаясь резче, чем недавно, чтобы заставить новый сладкий стон сорваться с его уст. Огай завёл руки Осаму за голову и стиснул тонкие запястья одной рукой, толкаясь так глубоко, как это было возможно, и задерживаясь в этом положении. Свободную руку он положил на самый низ впалого живота Дазая, который вжался затылком в поверхность дивана и теперь пытался вернуть себе возможность дышать, и надавил, заставляя Осаму ещё ярче почувствовать, насколько глубоко Мори проникает в его тело. Когда Огай надавил ещё сильнее, Дазай не смог сдержаться и откровенно закричал и задёргал ногами, срываясь на звонкие всхлипы и громкие рыдания, звук которых для Мори оказался настолько сладок, что уже спустя несколько грубых толчков он излился в презерватив. Он вышёл из всё ещё узкого тела, отпустил посиневшие запястья, которые всё равно остались в том же положении над головой, и накрыл искусанные в кровь губы своими, затягивая Осаму, с не свойственной ему покорностью приоткрывшего рот, в долгий, мокрый поцелуй. Дазай попытался выпрямить ноги, но столкнулся с невыносимой тянущей болью, от которой мелко вздрогнул, и оставил их согнутыми, надеясь, что это не вдохновит Огая на ещё один раунд. Мори же с почти любовной аккуратностью обхватил ладонями заплаканное лицо, проводя большими пальцами по ещё влажным солёным дорожкам и размазывая их по гладкой, словно мрамор, коже. Дазай в ответ на это поморщился и приподнял тяжёлые веки, тут же сталкиваясь с пытливо глядящими на него кроваво-алыми глазами. Осаму мысленно насчитал уже три пощёчины, которые должен был от себя получить, и третья была за то, что этот жадный, голодный взгляд смог вызвать совсем не свойственное ему смущение, пусть и на жалкие мгновения. Дазай попытался отвернуться, чтобы избавиться от ставшего ещё более мерзким ощущения прикосновений чужих губ к своим, и Огай, на удивление, не стал ему препятствовать, позволяя отстраниться и отвести коньячный взгляд в сторону, вперив его в кожаную обивку спинки дивана. Мори приподнялся, медленно провёл ладонями по бёдрам, которые сохранили на себе синеватые отметины в форме его пальцев, и свёл длинные ноги вместе, от чего Осаму болезненно поджал губы, чувствуя кровь, до сих пор продолжающую вытекать из его тела. Огай окончательно поднялся с дивана и ненадолго оставил Дазая одного, чтобы выбросить использованный презерватив и смыть с себя алую кровь. Осаму не мог найти в себе сил даже пошевелить пальцем, не говоря уже о том, чтобы встать и куда-то уйти, поэтому он остался неподвижно лежать на лаконичном кожаном диване, закинув руки за голову и борясь со стоящим в ушах гулом. Всё внимание обратилось на воцарившее в голове отсутствие мыслей, и Дазай наслаждался этим вакуумом, даже несмотря на то, через что пришлось пройти его телу ради этого ощущения лёгкости и свободы. Полностью ушедший в себя Осаму не сразу обратил внимание на возвращение Мори, поэтому мелко вздрогнул от внезапного прикосновения прохладных рук, на которые вновь были надеты белоснежные перчатки. Огай подхватил его под колени и, придерживая спину, поднял на руки, направляясь к смежной с кабинетом комнате, которая была обустроена подобно хирургическому кабинету со всеми необходимыми инструментами и препаратами. В небольшом помещении царила прохлада, от которой Дазай поёжился, а больничная кушетка обожгла спину таким холодом, что пришлось приложить немалые усилия для того, чтобы не вскочить с неё на пол, несмотря на непреодолимую ломящую боль во всём теле. Прежняя мутная пелена, застилавшая взгляд, несколько рассеялась, но Осаму и без того был слишком хорошо знаком с этим кабинетом, чтобы разглядывать ничуть не изменившуюся с последнего приёма обстановку. Услышав откуда-то позади себя шуршание разорванной упаковки и знакомый металлический стук, Дазай напрягся и попытался повернуться, чтобы понять, чем занят Мори. Попытка была безуспешна: каждое движение головы отдавалось ужасной ноющей болью в затылке, а приоритетом Осаму обозначил именно максимальное уменьшение болезненных ощущений. Огай, заметивший встревоженность подчинённого, насмешливо улыбнулся и вернулся к нему, склоняясь над кушеткой. Мокрая вата мазнула по предплечью, и Дазай почти машинально дёрнул рукой в сторону, но Мори крепкой хваткой впился в место чуть повыше локтя, не позволяя сдвинуться с места. Чайные глаза наткнулись на сверкнувшую в холодном свете ламп иглу, и Осаму показалось, что теперь его положение ещё более уязвимо, чем было до этого. — Это просто успокоительное, — проговорил Огай и слегка покачал шприцем перед лицом Дазая, будто это могло подтвердить его слова, которым Осаму не имел привычки верить, особенно после случившегося, — тебе лучше поспать, пока я буду обрабатывать раны. Дазай не успел сказать и слова перед тем, как игла медленно вонзилась в предплечье, а Мори надавил на поршень, вливая препарат в кровь. У Огая, как у врача с большим стажем, была лёгкая рука, и Осаму это знал не по-наслышке, а потому ощутил лишь бледную тень колющей боли, когда Мори наконец убрал опустевший шприц. Лекарство подействовало почти моментально, и уже через несколько секунд Дазай устало прикрыл глаза, тут же проваливаясь в глубокий сон, лишённый сновидений.

***

Просыпаясь на следующий день после произошедшего, Осаму даже представить не мог, в какой кошмар превратятся следующие полтора месяца его жизни, которые понадобились на заживление полученных благодаря грубому обращению разрывов. Никогда Дазаю не приходилось чувствовать себя настолько унизительно, как во время ежедневного нанесения мазей, свечей и прочих процедур, через которые Мори вынужден был заставить его пройти «ради его собственного здоровья». Первые несколько недель Осаму почти всё своё время проводил в кабинете Огая, который с отвратительной заботливостью и словно в попытках заслужить прощение, конечно, на самом деле ему не нужное, продолжал трепетно залечивать его раны. За это время прикосновения ладоней Мори к самым интимным местам его тела стали настолько привычными, что Дазаю от самого себя становилось тошно. Осаму хотел провалиться под землю от стыда и кипящей внутри злобы, когда в первый раз понял, что не сумел сдержаться и возбудился от нежных поглаживаний по внутренней стороне бедра, а Огаю было только в радость неторопливыми движениями доводить подрагивающее тело до разрядки. Акция не была одноразовой, и с каждым разом Дазаю всё больше казалось, что вместе с наигранно-нежными прикосновениями его постепенно поглощает вязкая темнота, из которой он не сможет вырваться, если позволит сделать это снова. Осаму старался всё внимание переключить на процесс лечения, и на короткие мгновения он даже переставал думать о том, что, пока он находится рядом с Огаем, вероятность пережить всё с самого начала слишком высока. Дазай жил ожиданием, когда он снова попадётся в ловушку чужих рук и пройдёт по подготовленным специально для него кругам Ада снова, и даже не заметил, как смирился с тем, что позволил Мори взять в плен если не душу, то тело, и властвовать им, даря притворные ласки, которые в любой момент могли смениться первобытной жестокостью. Осаму по-прежнему пререкался, нарушал субординацию и страдал бездельем, как и раньше, но за каждый свой проступок продолжал ожидать наказания, хотя после случившегося в кабинете Огай сдерживал желание покалечить молодое тело на протяжении трёх месяцев, наблюдая со стороны за тем, как Дазай изводил себя сам, настороженно следя за каждым его движением, когда они оставались наедине. И теперь Осаму решился на второй самый глупый поступок в его жизни, который по своей рискованности превосходил все попытки самоубийства, совершаемые им раньше, но тревожное ожидание и без того постепенно убивало его, подобно смертельному яду, влитому прямо в вены. Поэтому он решил прижечь рану во второй раз. Дазай без стука вошёл в до отвратительности знакомый кабинет Огая, который стоял напротив панорамного окна, целиком погружённый в собственные мысли о делах организации и нескончаемых документах. Багровое марево мерцающего вдали заката кровавыми разводами покрывало бледное, уставшее лицо Мори, который из-за громкого звука захлопнувшейся двери потерял нить мысли и обернулся на шум, удивлённо приподняв чёрную бровь. Осаму, не говоря ни слова, решительно приблизился к внимательно наблюдающему за ним Огаю и, остановившись в нескольких сантиметрах от его тела, надавил рукой на затылок и почти отчаянно вжался в мягкие губы своими, мысленно поднимая руки в сдающемся жесте. На несколько мгновений Мори опешил, но после снисходительно улыбнулся прямо в губы Дазая, постепенно углубляя поцелуй и удобно устраивая ладони на тонкой талии. И тут Осаму понял, что ему буквально не оставили иного выбора, кроме как сознательно броситься в омут, который должен был заставить его захлебнуться в собственной боли и стремительно пойти на дно.