Глубже, чем под кожей

Уиллу казалось, что к этому времени он уже миновал стадию терзания. Ему казалось, что единственными стимулами в его жизни теперь были письма и подаренные сцены. В них сквозила страсть, некая одержимость, устроившаяся у него в груди, словно новорожденный птенец. Уилл чувствовал одержимость и со стороны Ганнибала: Потрошитель был жестоким существом, которое сейчас пыталось позволить себе показать мягкий живот — поступок, идущий вразрез со всеми инстинктами самосохранения, благодаря которым он выживал всю жизнь. Уилл хотел ему за это отплатить, поблагодарить каким-то образом. Показать, что его усилия будут вознаграждены, а опасения — развеяны. Уилла ничто больше не держало в Луизиане, если держало хоть когда-то. Он был один в этом мире, оставленный гнить заживо в личной изолированной капсуле. Словно живущее в заповеднике животное исчезающего вида, он выходил, показывал свои трюки и прятался обратно в безопасную одинокую нору. Но какой был прок в безопасности, если у него не было ничего, что стоило защищать? Какой был прок в высокоморальных принципах, если у него не было никого, ради кого он хотел бы их придерживаться? Ганнибал его хотел — Уилл чувствовал его искренность в каждом слове. Если бы Уилл сумел доказать, что не навредит ему, возможно, Ганнибал действительно приехал бы и увёз его в свой мир. Уиллу нужно было написать ещё одно письмо. «Доктор Лектер, Доверие и безрассудство — одного поля ягоды. Ты не жаждешь стабильности — её у тебя и так с избытком. Ты контролируешь каждый аспект своей жизни, от чёлки на лбу до хорошо одетых знакомых, с которыми поддерживаешь общение. Ты играл в свои игры в темноте так долго и так хорошо, что они стали почти утомительными. Уверен, что твоя кладовая по-прежнему полна запасов, а твой прекрасный разум по-прежнему полон идей, которые тебе хотелось бы воплотить, но за тобой никто не гонится и у тебя нет равного. Ты хочешь, чтобы я тебя преследовал — или чтобы я к тебе присоединился? Даже без полицейского значка и оружия, я всё равно мог бы усложнить тебе жизнь множеством способов. Я дам тебе время, если ты в этом нуждаешься, но обещаю: ненадолго. Я сыграю в твои игры и заслужу твоё доверие, но если потом ты всё равно оставишь меня томиться ожиданием, я примусь расковыривать твою безупречную жизнь, пока не расчищу в ней место для себя. Пока ты не начнёшь изнывать точно так же, как уже изнываю я. Мы не можем начать сливаться, будь то досрочно или нет, продолжая полагаться на защитную разлуку. Впервые за всю мою жизнь кто-то меня увидел, и впервые за всю мою жизнь кто-то захотел увидеть меня в ответ. Тебя тоже никто никогда не видел. Все, кто подбирались близко, или пугались, или начинали отбиваться. Я буду желать каждую грань тебя, от безупречных костюмов до окровавленной обнажённости. Покажи себя — и я отвечу тем же. Я подожду, но недолго. Я не из терпеливых. Твой, Уилл» Уилл сунул письмо вместе с распечатанными статьями в конверт, чувствуя жаркий прилив крови. У него участился пульс, хотя он ничего не делал. Развязка уже маячила у него перед глазами, но аккурат за пределами досягаемости. Уиллу хотелось схватить её на лету, голыми руками. Он чувствовал себя уникальным диким животным, и сам до конца не зная, на что пойдёт ради своей единственной цели. Он готов был убить, если бы Потрошитель этого потребовал. Если бы Потрошитель гарантировал, что они разделят этот порок друг с другом. Уилл не был уверен, что сможет полностью окунуться в этот тёмно-красный порок, но ожидание грызло его заживо. Больше всего на свете ему хотелось перемен и понимания. И не потерять при этом себя. Он уже видел это будущее: прямо над горизонтом, аккурат за пределами досягаемости. И готов был схватить его голыми руками на лету, если понадобится. * * * Арест должен был пойти совсем не так. В считанные минуты ситуация превратилась из более-менее обычного приезда по вызову в полномасштабный кризис. Отдел по расследованию убийств редко оказывался втянутым в перестрелки — сложившаяся ситуация, наверное, больше подпадала под юрисдикцию управления по борьбе с наркотиками, но из-за коряво составленных отчётов и нехватки людей Уилл сейчас отпрыгивал от двери, чтобы не быть продырявленным потоком пуль. Его крики «Ни с места! Полиция!» не возымели никакого действия. Насколько он мог определить, в обшарпанном доме-трейлере находился всего один стрелок, но Уилл заметил как минимум два трупа за те доли секунды, после которых вынужден был отступить. Один из трупов принадлежал приехавшему на вызов полицейскому. Второй — молодой женщине. Скорее всего, именно с ней стрелка и отправили разобраться. Уйдя с линии огня, Уилл сразу же вызвал подкрепление, но его очень обеспокоили разбросанные около трупа женщины детские игрушки. Он не слышал плача и не видел маленькой фигурки, но это не значило, что ребёнка в трейлере не было. Молчание и парализующий страх были типичными реакциями на опасную стрессовую ситуацию. Было уже поздно. Уилл точно не знал, насколько, но учитывая, что сегодня было новолуние, у него оставалось мало времени. Ему стоило действовать прямо сейчас, пока не стало слишком поздно. Дверь трейлера прошила новая серия не попавших в цель пуль, и Уилл высунулся из-за двери, чтобы прицелиться самому. Стрелок и пистолет в его собственных руках исчезли. Уилла затопило непрошенное спокойствие, потому что в его кровеносной системе больше не было накопившегося адреналина. Нет-нет-нет! Не может быть, чтобы уже наступила полночь! У него должно было оставаться время! Он ведь вылез прямо на линию огня — кто знает, что могло случиться с сознанием Ганнибала и его собственным телом! Когда Уилл осмотрелся, его наполнили противоречивые чувства нервозности и умиротворения. Его окружало тройное зеркало, словно он находился в каком-то дорогом бутике. Над ним, завёрнутый в белую ткань, висел мёртвый парень с точно такими же непослушными кудрями, как и у Уилла. Его глаза были закрыты, будто в блаженстве, а из длинных зияющих ран на теле выглядывали маленькие белые цветы. Крови, впрочем, не было: труп, цветы и белая ткань были безупречно чистыми. У ног парня виднелись три человеческих органа и тарелка с едой, украшенная гравировкой на латыни. Уилл опознал цитату из Ветхого Завета. Мозг, сердце и желудок были разложены, словно приношения, и в каждом отсутствовало по небольшому кусочку. Уилл сообразил, что на тарелке, любовно приготовленные, лежали именно они. Больше не думая о высоких ставках и пистолетах, Уилл запихнул все кусочки в рот. Ему ужасно хотелось неспешно ими насладиться, но на это не было времени. Не исключено, что он сейчас проживал последнее мгновение своей жизни, поэтому он хотел выжать из этих драгоценных секунд как можно больше. В зеркалах Уилл увидел, как ест в теле Ганнибала Лектера. Тот был без пиджака и с расстёгнутыми верхними пуговицами рубашки, поэтому румянец на его острых скулах был очень заметным. Уилл глазел на это зрелище, продолжая торопливо есть, восторгаясь идеально приготовленными органами и завораживающими движениями реального, живого Ганнибала. Поспешное проглатывание последнего кусочка ознаменовало возвращение Уилла к бешеной активности. Он больше не стоял у входа в трейлер или в дверном проёме — одной рукой крепко держа стрелка за шею, другой рукой Уилл приставил к его виску пистолет. Стрелок продолжал пытаться освободиться. Палец Уилла замер на спусковом крючке; предохранитель был уже снят. Уилл нажал на крючок самую малость сильнее. «Разве тебе не любопытно?» — прошептал его внутренний Потрошитель. Секундного колебания Уилла хватило, чтобы стрелок сумел вывернуться из его хватки. «Мой дорогой мальчик, разве ты не хочешь меня увидеть? Ты знаешь, что должен сделать». — Ни с места! Стрелок метнулся к своему пистолету, лежащему на полу всего в нескольких футах от них. «Сейчас! Я не могу сделать это за тебя, дорогой». Уилл выстрелил стрелку в плечо, но тот продолжил двигаться к пистолету. Уилл выстрелил ещё раз, ниже. Брызнула кровь, описав высокую дугу. Пули Уилла прошили грудную клетку стрелка снова и снова, заставляя того пошатнуться назад. Наконец стрелок замер. Последний свистящий вдох сквозь пробитые лёгкие — и его не стало. Уилл выпустил из рук пистолет, который со стуком упал на пол, но всё застилал звон у Уилла в ушах. Он не знал человека, которого только что убил. Не видел его прегрешений за пределами этой комнаты. Может, убивать его вынудили или заставили… и он уж точно был виновен гораздо меньше, чем убийца, которому Уилл разрешал (и даже поощрял его в этом) за собой ухаживать. Уиллу необязательно было убивать этого человека. Он мог ограничиться единственным выстрелом, но вместо этого разрядил стрелку в грудь полную обойму, просто чтобы посмотреть, как тот танцует в перерывах между расцветающими вспышками алого. Вызванное Уиллом подкрепление приехало лишь через пятнадцать минут. За это время он нашёл маленького, не старше четырёх лет, ребёнка, съёжившегося под кухонной раковиной, зажав уши крошечными пухлыми ладошками. Уилл стёр с себя как можно больше крови, прежде чем попытаться уговорить мальчика покинуть укрытие. Тот почти ни на что не реагировал, и от Уилла было мало толку до прибытия социального работника, который увёз мальчика прочь. По дороге обратно в участок Уилл чувствовал себя немного как в тумане. Обстановка стояла невесёлая — убийство полицейского никогда не поднимало моральный дух, — но Уилл был героем дня. Он «спас» ребёнка и свершил правосудие над убийцей их бывшего сослуживца. Он должен был хоть что-то чувствовать. Какую-то скорбь или товарищеское участие, вызванное травмой, но не чувствовал ничего подобного; по крайней мере, собственным сознанием. Его наполняли всего две эмоции: мрачное удовольствие от тускнеющих воспоминаний, как его пули заставляли человека дергаться, словно марионетку, и от оставленного ему Потрошителем подарке. Вторая эмоция была странным уколом одиночества из-за понимания, что этот восторг останется только его собственным. Одиночество было Уиллу не в новинку. В отличие от тоски и знания, что это одиночество можно было бы утолить. Той ночью Уилл не спал. Письмо, которое он в алкогольном тумане написал и бросил в почтовый ящик, наверное, получилось почти нечитаемым, но Уилла это не волновало. Отчаянное желание выговориться тому, кто мог его понять, пульсировало у него в висках до тех пор, пока он не оказался выжатым и опустошённым. Кусочек из своего потока бессвязных слов Уилл всё-таки запомнил. «Мне было хорошо. Боги, Ганнибал, ты что, каждый раз так себя чувствуешь?» * * * «Мой дорогой Уилл, Похоже, ты снова ищешь ответы на дне бутылки. Нашёл ли ты там озарение? Находил ли ты его там хоть раз? Впрочем, не могу тебя винить: впервые отнять жизнь никогда не бывает просто, какая бы густая эйфория ни отравляла твои вены. Боюсь, мой дорогой, эмоции, вызванные убийством, никогда не повторятся. Твои ощущения сегодня ночью были уникальными. Но разве тебе не любопытно, какие другие удовольствия ещё появятся? Восторг использования ножа очень отличается от восторга использования пистолета. Ты охотник, Уилл? Я могу научить тебя чудесам плоти и костей, мышц и костного мозга, если ты начнёшь тонуть в чувстве вины приличного общества. Ты был героем, но предполагаемое удовлетворение отозвалось в твоей божественной груди пустотой. Я обеспечу тебе удовлетворение, которое ты заслуживаешь. Обещаю, тебе осталось ждать недолго, мой дорогой. Я решил безрассудно тебе довериться. Приюти меня втайне, подпитай моё помогающее тебе влияние, и вскоре я покажу тебе все удивительные творения божьи. Твой, Ганнибал» Сердце Уилла замерло, чтобы тут же забиться снова. Его удары отстукивали быстрое аччелерандо, вторя льющейся у Уилла в ушах музыке и охватившему его восторгу. Ганнибал собирался к нему приехать. «Скоро», он сказал. Уиллу полагалось бы испугаться — умом он понимал, что должен был бы прийти в ужас, но каждая клеточка его тела была наполнена лишь радостным предвкушением. Он хотел быть узнанным, хотел быть полностью увиденным, и хотел, чтобы в кои-то веки кто-то остался рядом. Если убить одному оказалось так приятно, убийство в присутствии Потрошителя, наверное, было сладчайшим ощущением из всех возможных. Уилл едва мог дождаться следующего месяца, но пока что ему стоило выкопать свои неглубокие корни, пущенные в Луизиане. * * * В своём последнем письме Ганнибал попросил, чтобы Уилл куда-то ушёл из своей квартирки. В последний раз обошёл город, который так никогда и не считал своим настоящим домом. Это казалось ненужной и бессмысленной затеей — Уилл не испытывал к этим краям тёплых чувств и ничуть не возражал бы покинуть насовсем, — но он послушался. Примерно в девять вечера он неторопливо побрёл от своей квартиры в сторону центра города. Ганнибал не сказал, где они встретятся: может, это должно было стать очевидным, когда они поменяются телами? Уилл оставил сумки со своими упакованными вещами в машине под домом, готовый в любую секунду ринуться обратно. Может, Ганнибал готовил где-то поблизости ещё один труп — специально для Уилла? Он наверняка хотел, чтобы их первая встреча была особенной, пожалуй даже, поэтичной. Новый Орлеан был не слишком поэтичным городом, по крайней мере, для Уилла, который видел лишь его обнищавшее подбрюшье. Но находить ошеломительную красоту в чём-то гротескном было кредо Ганнибала, так что, возможно, он увидел бы больше, чем Уилл. Несмотря на такие мысли, улицы показались Уиллу более полными жизни, чем раньше. Он несколько часов бесцельно разглядывал паутину трещин в мостовой, сквозь которые пробивались отчаянные растения, и крупных москитов, кружащих вокруг оранжевых фонарей. Людей вокруг было полно; в основном пьяниц, но были и те, кто просто вышел насладиться остывшим, хоть и всё равно липким, ночным воздухом. У Уилла не было желания зайти в какой-то бар, чтобы убить время, хотя небольшая порция алкоголя точно помогла бы ему снять нарастающую нервозность. Ганнибал не сказал напрямую, что сегодня его отыщет, но этого и не требовалось. Между ними повисло напряжённое предвкушение — не встреться Ганнибал с ним сегодня, и Уилл, хоть и разочарованный, собирался поехать в Балтимор и найти Ганнибала сам. Он уже подал заявление об увольнении (к шоку остальных детективов), отработал положенные две недели и обналичил свои скудные сбережения. Он расторг аренду своей квартирки и упаковал вещи; он сбрасывал толстый слой плесени, скопившейся у него на коже. Наступило десять часов вечера, а затем и одиннадцать. Под беспросветно-чёрным небом ноги сами несли Уилла вперёд. У него урчало в животе, но он надеялся, что его каннибал привезёт ему угощение, которым у него будет время насладиться. Уилл остановился на берегу океана. Тот выглядел иссиня-чёрным, освещаемый лишь яркими огнями города. Уилл моргнул… и он больше не сидел на бугристом камне. Он сидел за маленьким столиком. За своим маленьким столиком. Потёртая древесина и облупливающаяся краска были ему отлично знакомы, в отличие от разложенного на них богатого пиршества. Ганнибал Лектер, его Чесапикский Потрошитель, находился сейчас у Уилла дома, терпеливо ожидая его возвращения с роскошным ужином, который едва помещался на этом крохотном столике. У Уилла защипало в глазах от подступивших слёз. Те казались непривычными для этого лица. Как бы Уиллу ни хотелось наброситься на изысканное угощение, он понимал, что в этот раз ему лучше проявить вежливость. Этот ужин полагалось съесть собственным ртом, разделив на двоих. Уиллу стоило поторопиться, пока еда не остыла. Впервые за все их обмены телами ему показалось, что минуты тянулись бесконечно медленно. Ему не терпелось вернуться в собственное тело, чтобы увидеть этого человека лично — чего он не мог сделать, застряв в его роскошной коже. Как только Уилл снова очутился в ночной темноте, он помчался назад. К счастью, он не брёл слишком долго в одном направлении, предпочитая вместо этого нарезать вокруг своего жилья всё большие и большие круги. И сейчас он летел по знакомым улицам словно ворон, маневрируя между машинами и пешеходами, и изо всех сил стараясь не запутаться в собственных ногах. В окнах его квартирки на втором этаже горел свет, хотя Уилл знал, что выключил его перед уходом несколько часов назад. Он побежал по лестнице, перепрыгивая через две-три ступеньки за раз и пытаясь забыть, что его рубашку сейчас наверняка украшали пятна пота. Уилл распахнул дверь с отчаянием, которого ещё никогда не чувствовал. Ганнибал. Прямо у него перед глазами. Ганнибал мягко улыбался (еле заметное подёргивание уголков губ). В Луизианской жаре он избавился от пиджака, но оставил рукава рубашки чопорно застёгнутыми. Стоящий с идеально ровной спиной (совсем как Уиллу помнилось по пребыванию в его теле), он казался Уиллу на целую голову выше, хотя на самом деле их разница в росте, скорее всего, составляла всего дюйм или два. — Здравствуй, Уилл. Уилл только теперь сообразил, что так и не заговорил в его теле, хотя обещал себе это сделать три последних месяца кряду. — У тебя акцент, — выпалил он, прежде чем сумел себя остановить. Вот что стало его первыми словами человеку, который снился ему месяцами. У Ганнибала снова еле заметно дрогнули уголки губ, приподнявшись ещё чуточку выше, и он протянул Уиллу руку. — Идём, ужин лучше есть свежим. Уилл на мгновение застыл с вытянутой кистью, прежде чем с облегчённым вздохом сжать его ладонь. Та была тёплой, с бархатистой кожей, но крепкой и увитой венами. — Я переживал, что ты не придёшь. — А я — что ты приведёшь с собой друзей. Уилл покачал головой, всё ещё чувствуя пережитки шока. — У меня даже мысли такой не возникло. — Ни на секунду? — Смутно задумывался об этом в наши самые первые несколько минут. Коротко сжав его ладонь, Ганнибал убрал руку, чтобы выдвинуть для него стул со всей галантностью, на которую намекали статьи. Уилл тут же пожалел об этой утрате физического контакта. — Что у нас на ужин? — на секунду задумавшись, он проказливо усмехнулся. — Или, точнее, кто? — Тушёное бедро в апельсиновой глазури, грилованные нектарины с мёдом и брускетта с голубым сыром. Бедро — от особенно агрессивной свиньи. Уилл почти почувствовал этот невидимый толчок локтем, это намекающее «Понял?» Ему пришлось прикусить язык, чтобы не рассмеяться. Ганнибал наверняка считал себя охрененно остроумным, делая такие комментарии во время своих званых ужинов. Не колеблясь, Уилл поднёс кусочек к губам, полностью осознавая, что это за мясо. На стоическом лице Ганнибала промелькнул лёгкий восторг. Это оказалось не менее вкусно, чем самое первое угощение. Может даже, ещё вкуснее, поскольку у языка Уилла ещё не было возможности привыкнуть к невероятно изумительным вкусам. — У меня было немало времени осмотреться у тебя дома, Уилл. Здесь как-то пусто — больше, чем в последние несколько месяцев. — Я упаковал все вещи и продал то, что не помещалось в сумки. Я еду с тобой. — О? А если я хотел всего лишь встретиться? — Тогда я поеду за тобой. Но ты мне не откажешь. Ты хочешь быть узнанным не меньше, чем я, и считаешь меня интересным. Не думаю, что в последние годы тебе многое кажется интересным. — Ты мне эмпатируешь, Уилл? — Мне не нужно этого делать — всё и так очевидно. Ты уже подарил мне своё сердце — ты не стал бы отзывать обратно свои широкие жесты. Ганнибал попытался скрыть своё восторженное выражение лица, откусив ещё кусочек, но Уилл чувствовал его настроение нутром; тёплое и тяжёлое, совсем как ужин, который они ели. — Разве я мог бы, после того, как ты так охотно их принял? Я ловлю себя на том, что наше случайное знакомство интригует меня меньше, чем ты сам — и то, как работает твой разум. Другие люди меня не видят и не наслаждаются порочным искусством. Почему в твоём случае это не так? — Потому что меня другие люди тоже не видят, и даже не пытаются. В отличие от тебя. И твоё сознание не пытается вытеснить моё. — Ты выскальзываешь из себя, как вода в водосток. — Обычно я так долго прихожу в себя, что едва могу спать. Но твои сцены… они с лёгкостью выметают у меня из головы всё остальное, оставляя только тебя и твоё кровавое искусство. Они меня убаюкивают, словно колыбельная. Ганнибал глубоко вздохнул. — Мой прекрасный мальчик, — встав со стула, он погладил Уилла по щеке тёплой ладонью. — Повтори мне, что ты видишь. Скажи, что видишь меня целиком — и не считаешь увиденное ужасным. — Твои творения ослепительны, божественны. Мне кажется чудом, что ты сейчас передо мной. В твоих сценах было столько замысловатых мелочей, которые ты оставил специально для меня, но которые я не успел рассмотреть. Если ты не захочешь оставить меня себе, я оставлю себе тебя. Мягкое прикосновение усилилось, когда Ганнибал приблизил лицо к Уиллу. Со звоном уронив столовые приборы, Уилл рывком сократил тающую между ними дистанцию и крепко обнял его за шею. Губы Ганнибала были тёплыми и требовательными; скользнуть в него было так же естественно, как скользнуть в свою вторую кожу. Порядочность и моральные принципы не могли предложить Уиллу ничего лучше — они казались совершенно неважными, и Уилл крепче сжал объятия, открываясь навстречу этому человеку. ~Fin~