Глубже, чем под кожей

До окончания месяца Уилл получил ещё два письма, оба — во всё тех же щегольских конвертах без опознавательных знаков. Уилл не знал, как Потрошитель вообще умудрялся высылать эти письма без обратного адреса, но они продолжали исправно появляться в его почтовом ящике. В первом письме оказалась датированная ровно семью годами ранее вырезка из местной газеты маленького городка в Индиане. Вырезка была с первой полосы, но название городка ничего Уиллу не сказало. На вырезке красовалось чёрно-белое неотцензурированное фото трупа. Мужчина, высокий и мускулистый, хотя последнее можно было определить только по очертаниям его обнажённых рук и ног: убитый был разрезан от рта до пупка. Прищурившись и присмотревшись, Уилл увидел, что все его внутренние органы находились не на своих местах: печень — там, где должно было быть сердце; желудок и мочевой пузырь — заменяли собой лёгкие; одно из лёгких — виднелось на месте диафрагмы… Это смотрелось жутко, и Уилл почти расхохотался. Это было убийство Потрошителя, которое, несмотря на угадываемый почерк, никогда ему не приписали, потому что оно никогда не пошло дальше новостей маленького городка в Индиане. Может, это было одно из ранних убийств Потрошителя, совершённое вдалеке от его типичных «охотничьих угодий» и во времена, когда он ещё не был известен на всю страну, как сейчас. А может, маленький городок просто не хотел выносить свои проблемы «за порог». Но у Уилла вызвало улыбку не только понимание, что, возможно, он был единственным, кто вычислил автора данного «произведения», но и явная шаловливость, с которой Потрошитель его создавал. Потрошитель жил гедонизмом, но это было его версией незамутнённого баловства; что-то вроде того, что большинство людей назвали бы чит-днём. Отмахнувшись от своих хирургических знаний и творческих способностей, Потрошитель просто играл, как ребёнок в песочнице. Злонамеренность его действий при этом была всего лишь побочным фактором жестокого веселья, присущего сказочным фейри. Взгляд Уилла скользнул к прикреплённой к вырезке коротенькой записке. «Кое-что для твоей доски. Теперь у тебя более полное досье, чем у ФБР». Уилл повесил эту записку на свой не-алтарь, но не возле записки, оставленной Потрошителем во время их последнего обмена телами. Туда должно было отправиться убийство, которое Уилл пока не нашёл. Второе письмо оказалось таким же коротеньким, но конверт был до краёв наполнен мягкими лепестками маленьких белых цветов, таких же, которые цвели внутри лесного трупа. И это письмо прибыло за ночь до полнолуния. «Мне не терпится завтра тебя навестить, Уилл. Хороших тебе снов». Ни в этом, ни в предыдущем письме не было приветствия или подписи. Они больше напоминали маленькие послания, оставляемые по дому любимым человеком, чем угрозы. Надо полагать, Потрошитель не собирался прибегать к угрозам, пока Уилл не предпринимал против него никаких враждебных действий. Уиллу всё меньше и меньше хотелось их предпринимать. Разум Потрошителя был прохладным бальзамом для его истерзанных нервов, в который было так легко погружаться. Уиллу почти хотелось Потрошителя поблагодарить. «Открываться» весь этот прошлый месяц было пугающе, учитывая постоянную угрозу потерять себя, но Потрошитель помогал ему прийти в чувство почти безболезненно. Уилл эмпатировал коллегам при разговорах, вызывался поработать сверхурочно и прикрыть чужие смены, а когда чувствовал себя перегруженным или измученным — передавал контроль Потрошителю. И тот неизменно выметал у Уилла из головы любые другие разумы, одалживая уверенность и обаятельную ухмылку, очень эффективно маскировавшую, что Уилл пытается снова собрать себя по кусочкам. Но что самое лучшее — Потрошитель его отпускал. Внутренний Потрошитель Уилла разрешал ему вернуться к себе. Ни один другой разум никогда не отпускал его без боя. Правда, Уилл понимал, почему Потрошитель поступал иначе. Его доброта была продиктована не альтруизмом или вежливостью (хотя сам он наверняка настоял бы на втором), но очень сознательным манипулированием. Казалось бы, как Уилл мог манипулировать самим собой в собственной голове? Но если кто-то и мог забраться к нему под череп достаточно глубоко, чтобы попытаться подобное провернуть — это был Потрошитель. Он знал, что ему не нужно упрямо цепляться за разум Уилла, потому что тот вернётся к нему сам. Добровольно. Уилл понимал, что происходит (как он мог не понимать: Потрошитель ведь был у него в голове, когда он разрабатывал этот план), но всё равно никак не сопротивлялся. Он готов был променять толику здравого рассудка на возможность безболезненно вернуться к Уиллу Грэму. А кроме того, ему ведь требовалось продолжать всё это лишь до тех пор, пока настоящий Потрошитель не увидит ещё одно место преступления. Получив его имя, Уилл мог незамедлительно вернуться к своему стилю антисоциального одиночки. Если ему повезёт, ждать оставалось недолго. В этом месяце Уиллу уже поручали больше горячих расследований, чем за все предыдущие полгода. Несколько коллег начинали странно на него поглядывать, но ему достаточно было позвать своего внутреннего Потрошителя, чтобы тот их заблокировал или успокоил бессмысленными любезностями. Наступил день новолуния. У Уилла дома уже лежала заранее приготовленная записка, а ещё одну, покороче, он сунул в карман — на всякий случай. Когда его вызвали на место преступления в десять утра, он тихо выругался — это ну никак не могло растянуться до полуночи. Да и само преступление не было сколько-нибудь интересным: непредумышленный наезд со смертельным исходом и скрывшимся с места водителем. Скорее всего, тот был пьян, несмотря на ранний час. Очевидцев наезда не обнаружилось, но стоило проверить соседнюю улицу и камеры на витринах магазинов (хотя Уилл сомневался, что камер будет много, учитывая, что речь шла о просёлочной дороге). Этот случай был настолько очевидным, насколько вообще бывали расследования: им не требовалось угадывать ход мыслей убийцы — только дождаться улик. Тело жертвы тоже должно было обеспечить несколько зацепок, не считая направления, в котором двигался совершивший наезд автомобиль. Уилл подавил стон, проделывая все эти рутинные действия. К тому времени, как они поехали обратно, он успел мысленно составить свой отчёт. Всё было готово и убрано по папкам даже до окончания его смены — в дни расследований такого никогда ещё не бывало! Уилл всё равно остался на работе допоздна. Два преступления за день — это было бы необычно, но не неслыханно, и Уилл отвесил бы себе крепкого пинка, если бы узнал от работавших в ночную смену коллег, что сразу после его отъезда поступил новый вызов. В десять часов пятьдесят семь минут вечера, за три минуты до запланированного ухода Уилла, к соседнему рабочему столу, за которым до сих пор пила свою первую чашку кофе молоденькая дежурная ночной смены, подошёл старший по званию офицер. — Стивенсон, у нас взлом с двумя трупами. Выезжаем через пять минут. — Давайте я поеду, — слетело с губ Уилла даже раньше, чем он успел принять осознанное решение. — Грэм? Что ты здесь до сих пор делаешь? Уилл пожал плечами, не сдаваясь. — Тебе что, так не хватает часов? — Просто хочу поймать того, кто это сделал. Пока мы ждём, трупы свежее не становятся. — Ладно. На выход через пять минут. Зайди ко мне за адресом. Когда они приехали, на полу дома лежали мужчина и женщина: если верить соседям, жившая в этой сравнительно дорогой квартире пара. Приехавшие с Уиллом полицейские решили, что это был взлом, поскольку неподалёку недавно произошло несколько взломов без убийств, но Уилл скептично отнёсся к этой версии, учитывая неповреждённый дверной замок и тот факт, что из квартиры не вынесли никакой техники — явно недешёвой. У обоих трупов виднелись отчетливые пулевые ранения, но самого оружия не было. Входная дверь оказалась приоткрытой, а дверная ручка — перепачканной кровью. Женщина лежала на полу в кухне-студио, скончавшись от пули в висок ещё при падении. Мужчина растянулся на боку на диване, словно просто уснул. Пуля прошила ему череп сразу за ухом. Это не был взлом. Судмедэксперты это вскоре подтвердили бы, определив время смерти мужчины и проверив отпечатки на пистолете. «Первой выстрелила женщина. В момент смерти у неё были слишком расширенные зрачки — я бы проверил кровь этой парочки на стимуляторы, скорее всего, бензоиды. Они вошли в квартиру вместе, о чём-то споря; по его вине, хотя он этого не признавал. Ну почему он не мог её послушать, хотя бы раз? Женщина достала из-под раковины пистолет. Заряженный. Она не собиралась стрелять… но мужчина упал. Он ещё не умер: пуля прошла на волосок от мозгового ствола, но ему осталось жить считанные минуты. Однако женщина этого не знала и не прожила достаточно долго, чтобы узнать — она застрелилась, потому что у неё в голове билась единственная мысль, что в тюрьме ей не выжить. Мужчина услышал второй выстрел и увидел, как женщина упала. Он был зол: «Она в меня выстрелила, с чего бы мне не злиться?!» Но женщина не двигалась и у него адски разболелась голова. Он сообразил, что пистолет сулил неприятности — нужно было от него избавиться, пока проблем не стало ещё больше. Он выбросил пистолет в мусоропровод на этаже, говоря себе, что придумает, как со всем разобраться, когда у него перестанет болеть голова. По возвращении в квартиру он едва держался на ногах и успел лишь добраться до дивана, прежде чем отключиться. Больше он так никогда и не проснулся». Привёзший Уилла офицер скептически поднял бровь. — В твоей теории куча домыслов, Грэм. А в этом районе произошло несколько взломов. — Взлом, при котором всё их имущество на месте? — Может, вор испугался, обнаружив, что хозяева дома, после чего быстренько их убил и сбежал. — Просто проверь мусоропровод, и ты найдёшь там пистолет с отпечатками, — Уиллу пришлось вытащить на поверхность своё сознание, удерживаясь от погружения во внутреннего Потрошителя. Сегодня он Уиллу не понадобится — не тогда, когда вскоре Уилла должен был заполнить настоящий Потрошитель. Офицер закатил глаза, но всё-таки пошёл проверить мусоропровод. Похоже, после успехов Уилла за последний месяц, к его теориям относились с хотя бы толикой уважения, пусть и неохотного. Уилл повернулся обратно к мёртвому мужчине, но, хотя его взгляду определённо предстал труп, это был не тот труп, который он ожидал увидеть. По крайней мере, сейчас. Однако прежде чем Уилл успел осмыслить увиденное, он почувствовал на языке тёплый, медный вкус крови. Словно это было продолжением последней оставленной Потрошителем сцены, Уилл снова очутился в лесу, хотя на этот раз в другом: здесь было больше лиственных деревьев, чем хвойных. Труп сидел у основания дерева. Это был мужчина с благородными чертами лица и спортивным телом. Он протягивал к Уиллу руки… точнее, Уилл только сейчас заметил, что, вообще-то, держал этот труп за руки. Те были ещё тёплыми. В сложенных ковшиком ладонях трупа лежало его сердце. С отсутствующим — откушенным — куском. Уилл до сих пор чувствовал, как этот кусок скользнул ему в горло. У убитого были знакомые черты лица: не совсем такие, как у человека, которого Уилл увидел в отражении, но достаточно похожие, чтобы Уилл понял, кого он олицетворял. Лицо трупа, полное благоговения, было обращено к Уиллу, который смотрел на него снизу вверх. Сердце было подарком, подношением, несмотря на почтительную позу Уилла. У Уилла перехватило дыхание, когда он осознал смысл этого послания. Поблизости не было никакой записки, но её и не требовалось: это было проявление доверия. И уязвимости, поскольку Потрошитель предлагал Уиллу выбор. Ни секунды не колеблясь, Уилл принял это подношение. Вонзив в сердце зубы, он оторвал от него ещё один кровавый лоскут. Это не было сочным, восхитительным лакомством, которое Потрошитель скормил ему в прошлый раз, но вкус сырого мяса обладал своей гротескной привлекательностью. Кровь и обжигающее тепло заставили Уилла почувствовать себя диким животным; собственные зубы показались ему острыми, словно специально созданными для разрывания этой мягкой плоти. Потрошитель предлагал ему свое сердце, свежевырванное из груди. Уилл был бы дураком, если бы от этого отказался. Вернувшись в своё тело, Уилл чуть не заплакал. Ему нужно было больше времени, чёрт побери! Он хотел доесть сердце и изучить все завуалированные тонкости, которые Потрошитель ему оставил. Машинально сжав кулак, он сообразил, что комкает в руке свою записку из кармана. «Ты задолжал мне своё имя. Не заставляй меня ждать». — …рэм? Грэм! Эй, ты меня слушаешь? — Угу. Извини. Что ты сказал? Один из приехавших с Уиллом полицейских помахал рукой у него перед лицом. — Соберись. Я спрашивал, откуда ты знаешь, что пуля прошла мимо таламуса? Ты, наверное, просто сочиняешь на ходу. Ты же не нейрохирург. Уилл не удивился бы, окажись Потрошитель нейрохирургом. — Если бы пуля разорвала таламус или мозговой ствол, наш убитый умер бы на месте — некоторые части мозга важнее других. — Думаешь, так и произошло со второй жертвой? — Очень похоже на то. Уилл рассеянно приступил к разбору этой сцены на кусочки и пересказыванию своих выводов другим полицейским, но в глубине души продолжал думать о сердце, которое съел. Оценил ли бы по достоинству этот драгоценный дар кто-нибудь другой? Сумел ли бы? Может, поэтому судьба и свела их вместе: потому что только Уилл был способен понять человека, с которым менялся телами. * * * Уилл знал, что вёл себя малость одержимо, ежедневно проверяя почтовый ящик по возвращении с работы. И чувствовал тянущую пустоту в груди, видя лишь привычные счета и рекламные листовки. К счастью, ему не пришлось долго мучиться ожиданием: конверт со знакомой восковой печатью в виде анатомического сердца появился уже через четыре дня после того, как Уилл съел сердце Потрошителя. От радости Уилл чуть не выронил письмо в лужу у порога. На этот раз на конверте значился обратный адрес: абонентский ящик в Балтиморе, без имени. Потрошитель хотел, чтобы Уилл мог написать ему в ответ. Уилл открыл это письмо ещё более бережно, чем обычно. «Дражайший Уилл» От этого обращения у Уилла подскочило к горлу сердце, и ему оставалось лишь гадать, было ли это его собственное сердце, или фантомное движение того, которое он проглотил. «Ты действительно так жаждал узнать моё имя, что не смог подождать ещё месяц? Твоё отчаяние вызвано стремлением привлечь меня к правосудию — или желанием быть узнанным? Я бы хотел тебя узнать, Уилл Грэм. Сколько лет прошло с тех пор, как кто-то знал о твоей агонии, которую ты прячешь за агрессивностью и одиночеством? Знал ли кто-то о ней вообще? Я искренне насладился твоими словами, стоявшими за показанными тобой образами. Твой острый ум поистине растрачивается впустую на этих твоих кошмарных коллег. Интересно, до чего тебе пришлось опуститься, чтобы убедить их, что активные расследования подходят тебе больше, чем изнывание за кипой бумаг? Ты облегчил им эту задачу? Воспользовался ли ты своей прекрасной эмпатией, чтобы показаться им более удобоваримым, чем обычно? Был ли ты самим собой, когда ел моё сердце? Надеюсь, что да — в конце концов, это был подарок для тебя. Не могу описать, какой сладкий восторг меня охватил, когда по возвращении я почувствовал скользящую по моему горлу плоть. Тебе необязательно было есть мой подарок — я бы считал себя везучим, если бы ты его попросту не раздавил или не выбросил, но ты продолжаешь меня удивлять. С нетерпением жду вскоре от тебя услышать. Твой, Ганнибал» Ганнибал. Это имя пронеслось у Уилла в голове, словно эхо от выстрела. Оно было достаточно редким, чтобы Уилл сумел отыскать Потрошителя, порывшись в базе данных Балтимора — неудивительно, что тот так не спешил представляться. Но сперва — наступил черёд Уилла ответить на письмо. Теперь, раздобыв адрес, он мог больше не беспокоиться, что ответа придётся ждать целый месяц: он словно обзавёлся другом по переписке. Другом по переписке, общаясь с которым, он активно препятствовал правосудию. Уилл перестал притворяться, будто руководствовался исключительно целями расследования — он был одержим. Во время бодрствования его мысли почти непрерывно поглощало воображаемое присутствие Потрошителя, а в снах Уилла тот принимал физическую форму. Его облик менялся между размытым образом одетого в расфуфыренные костюмы мужчины с высокими скулами и человеком-оленем с чернильно-чёрной кожей и рогами, сливающимися с древесными ветвями. Но какую бы форму он ни принимал, он всегда оставался окровавленным, грозным и полностью сосредоточенным на Уилле. Его взгляд — а иногда и острые рога — пригвождали Уилла на месте, не давая улизнуть от этого изучения. Он словно разглядывал Уилла в микроскоп — и восхищался каждой увиденной молекулой. Зачастую Уилл просыпался, тяжело дыша, испуганный и возбуждённый. Он клял себя за то, что забыл заговорить в теле Потрошителя, потому что в его снах тот молчал, как призрак, даже когда тянулся провести своими холодными пальцами по дрожащему телу Уилла. Уилла убивало незнание. Он чувствовал, как его здравый смысл медленно таял из-за желания узнать Потрошителя… Ганнибала целиком. К утру его ответное письмо отправилось в почтовый ящик. «Ганнибал, Я разочарован твоими мыслями, что я могу отвергнуть твоё подношение после того, как ты приложил столько усилий, чтобы убедить меня во вкусности предпочитаемой тобой плоти. Ты так хорошо готовишь для каждого приёма пищи или это был особый случай специально для меня? Оба предложенные тобой угощения были гораздо питательнее, чем я привык. Ты был прав: я очень давно так хорошо не ел. Убил ли бы ты меня, если бы я преследовал тебя во имя закона? Поверишь ли ты мне, если я скажу, что это не так? С твоей стороны было бы безрассудно в это верить, но я не могу не надеяться, что тобой движет этот отчаянный импульс… точно так же, как и мной. Ты хочешь быть увиденным точно так же, как и я. Кокетливо обмениваться письмами и беглыми взглядами в чужую жизнь — этого недостаточно. Похоже, твоя свобода значит для тебя меньше, чем считают другие. Или ты доверяешь мне гораздо сильнее, чем даёшь понять. Раз уж ты согласился открыть мне своё имя. Когда я ел твоё подношение, я был самим собой больше, чем во все последние годы, хоть и находился в твоём теле и разуме. Ты знал, что это ты помогал мне в прошлом месяце? Это в твой разум я уходил, чтобы спастись от мёртвых птиц, которых бросает мне под ноги моя эмпатия. Ты перенимал контроль, давая мне время собрать хрупкие осколки себя, и целовал меня в лоб до тех пор, пока я не просыпался. Ты когда-нибудь бывал так нежен? Наверняка в тебе это где-то дремлет — моя эмпатия никогда не ошибается. Я подожду, пока ты будешь готов к моему визиту, и оставлю дверь незапертой к твоему, но до тех пор… не думай, что я не стану тебя искать. Между нами ведь всё ещё дисбаланс. Твой, Уилл» Он что, действительно готов был отбросить все моральные принципы, за которые цеплялся? Слова лились из-под его ручки так естественно… Неожиданные обещания, которые ему искренне хотелось сдержать, продолжали вспыхивать перед ним яркими чёрно-белыми образами. Если вкратце: да. И он хотел узнать Ганнибала. Хотел увидеть его как есть, без прикрас и нависающей, словно топор над шеей, угрозы закона. Уилла разбирала некая новая жажда, вызывая желание бросить хрупкую жизнь, которую он для себя выстроил: крохотное жильё, отсутствие друзей и работу, на которой никто не видел его потенциала. Ганнибал его видел. Ганнибал считал его разум — который Уилл прятал от всех остальных — прекрасным. И чем больше сцен Потрошитель ему показывал, тем отчётливее Уилл видел, что разум Ганнибала тоже был прекрасен. * * * Уилл ожидал, что ему придётся днями, если не неделями, прочёсывать онлайн-источники, полицейские отчёты и базы адресов. Может даже, зарыться в телефонный справочник Балтимора. На самом деле его поиск занял от силы несколько минут. Ему почти хотелось дать себе пинка. Всё, что ему потребовалось, чтобы найти Потрошителя — это вбить в интернет-поисковик простенький запрос: «Балтимор, Мэриленд, Ганнибал». В результатах тут же высветились десятки статей, и во всех красовалось скуластое лицо некоего доктора Ганнибала Лектера. «Доктора» в обоих смыслах слова, кстати: Ганнибал оказался бывшим хирургом, переквалифицировавшимся в психиатры. Когда Уилл вбил в поисковик «Доктор Ганнибал Лектер, психология», появилось ещё больше результатов, включая веб-сайт Ганнибала. При желании Уилл мог прямо сейчас записаться к нему на приём: на сайте был указан телефонный номер, адрес и всё такое. Уилл вернулся к первым найденным статьям — те походили на светскую хронику. Оказывается, Ганнибал был богат и часто посещал всевозможные великосветские мероприятия: благотворительные акции и сборы, открытия галерей, оперы… И на всех без исключения фотографиях Ганнибал был одет в идеально подогнанные костюмы, а лёгкий изгиб его губ почти напоминал улыбку. Которая никогда не достигала его глаз: те оставались холодными и убийственно-жёсткими глазами хищника. Уилл был напрочь очарован. Размытое, искажённое отражением лицо, увиденное им в нержавеющей стали, смотрело прямо на него — и, боги, Ганнибал был красив. Костюмы рисовали неопределённо-прямоугольный силуэт, пряча под собой — Уилл это знал — жгуты крепких мышц. Должно быть, регулярное таскание безвольных тел было замечательным видом тренировок. Уилл почти воочию видел, как Ганнибал воспринимал окружающих. Он знал, какое место занимали все эти любители светской жизни по сравнению с его высокой фигурой; знал, как выглядели его перевитые венами руки, раздающие вежливые рукопожатия. Замечал ли хоть кто-то скучающее отвращение, прячущееся за его железными чертами? Наверное, нет. Уилл готов был поклясться, что все считали его добрым, но благопорядочным. Ни у кого не было причин видеть в его тёмных глазах натуру хищника. Но это было не всё, что Ганнибал хотел, чтобы Уилл нашёл: он бы никогда не оскорбил интеллект Уилла подобным образом. Уилл снова перевёл взгляд на аккуратно пришпиленные к доске письма, упорядоченные по датам. Пространство между подтверждёнными и предполагаемыми убийствами было почти заполнено — единственный пустой клочок остался возле оставленного Ганнибалом стикера. Но Уиллу не удалось найти никаких убийств Потрошителя, которые могли быть вдохновлены произведениями Боттичелли. Должна была быть какая-то зацепка, которую он пропустил: или какая-то мелочь в истории Потрошителя, которую попросту проморгали, или что-то в жизни самого Ганнибала, не вызывающее ни у кого подозрений. Уилл нашёл множество информации о психиатрических и хирургических достижениях Ганнибала, включая несколько статей и опубликованных исследований его авторства, но о его личной жизни не было почти ничего, не считая появлений на великосветских мероприятиях, к которым Ганнибал, похоже, питал слабость. Уиллу отчаянно хотелось большего. Временно оставив академические труды Ганнибала (с твёрдым намерением изучить их попозже), он переключился на низкосортные сплетнические газетёнки. Не то чтобы Ганнибал был знаменитостью, но он обладал статусом в определённых кругах, поэтому местные газеты и новостные сайты уделяли ему немало внимания. Несколько этих не слишком достойных источников упоминали, что Ганнибал любил устраивать роскошные званые ужины. Уилл без труда представил, какие блюда он там подавал. Порывшись в ещё нескольких изданиях, Уилл сумел найти кое-что по-настоящему полезное. Ганнибал родился в Литве, вырос во Франции и обучался в Италии: настоящий человек Ренессанса. В Штаты он переехал лишь позже, поступив в ординатуру в госпитале Джона Хопкинса благодаря своим — действительно впечатляющим — анатомическим рисункам. Внушительное резюме, мягко говоря. Уилл не знал, где Ганнибал находил время, чтобы в довершение ко всему этому ещё и быть серийным убийцей. Но он наверняка убивал до приезда в Штаты. Уилл успел повидать немало его творений, и за ними явно стояли годы опыта. Взгляд Уилла привлёк стикер на пустом клочке его доски. «Я скорее любитель Боттичелли». Первый поиск Уилла: «Франция, Боттичелли, убийство» не увенчался большим успехом, но когда он заменил «Франция» на «Италия», поисковик запестрел множеством результатов. Уилл с первого взгляда распознал уверенную руку Ганнибала на всех высветившихся фото. Эти творения выглядели чуть менее элегантно — Ганнибал всё ещё разрабатывал свой стиль, — но всё равно были гораздо более искусными, чем «труды» любого другого убийцы на памяти Уилла. Невзирая на тогдашний возраст Ганнибала. Сколько ему было, когда он создавал эти артистические трупы и увиливал от властей? Восемнадцать-девятнадцать? Двадцать с хвостиком? Наверное, примерно столько, сколько сейчас Уиллу. Насколько Уилл понял из газет, Ганнибал был его старше менее, чем на десять лет. Ругаясь на отсутствие у себя дома работающего принтера, Уилл снова поспешил в местную библиотеку, чтобы вернуться с распечатками нескольких найденных онлайн-статей. Половину из них он повесил на доску, а другую половину запихнул в незапечатанный конверт, ожидающий его ответа на последнее письмо Потрошителя. «Дражайший Уилл, К сожалению, ты не единственный, кто пробовал приготовленную мной еду. И я бы сказал, что пока что у тебя всё-таки не было возможности её попробовать. Возможно, воспринятый твоими собственными вкусовыми сосочками, вкус окажется весьма иным. Как бы там ни было, я всегда стараюсь угодить вкусам всех, кого угощаю, и мне особенно хочется угодить твоим, детектив. Мои колебания при попытках защититься — это новый феномен, но, похоже, ты будишь во мне безрассудность. Я бы хотел тебе доверять. Я бы хотел увезти тебя прочь от бессонных ночей в Луизиане. Был ли бы ты доволен, живя у меня дома? Деля моё общество? Думаю, мне было бы с тобой интересно, и могу пообещать, что я точно обеспечил бы тебя достаточным количеством топлива, чтобы помешать разрастись обыденным сорнякам. Мне бы не хотелось, чтобы мои надежды оказались напрасными. Кто знает, на что я способен, будучи так глубоко разочарованным? Принесли ли твои поиски какие-то результаты? Что ты намерен с ними сделать? Нет нужды торопить наше общение: мы провели в обществе друг друга всего шесть минут. Определённое сладкое напряжение, вызываемое другим человеком, бывает так редко, что мне ужасно не хотелось бы разбивать наше досрочным слиянием. Боюсь, вскоре любопытство перерастёт в голод. Надеюсь, мы сумеем отыскать решение, прежде чем голод перерастёт в терзание. Твой, Ганнибал»