Отступники / High Fidelity

Он охотится за тем, кем она стала — во имя того, кем она была.

      1 мая 2002 года       Азкабан, Северное море, Великобритания       Тяжелые шаги отбивают такт в тишине коридора — темного, пропитанного насквозь сырым, липнущим к стенам воздухом. Гарри смотрит, как две мрачные тени скользят вверх по высоким каменным сводам, чувствуя приближение привычной смеси отчаяния и тревоги: она преследует его с тех пор, как он впервые вышел с допроса в этой чертовой комнате.       Один год.       Прошел целый год с того дня, когда он в последний раз видел ее.       Поттер не осмеливается называть ее имя. Даже в мыслях не может сложить в слово несколько букв — только крепче сжимает палочку и отсчитывает шаги.       Холод ползет по запястью — фантомный след, что она оставила. Гарри кажется, что он чувствует женскую руку в своей руке — почти настоящую.       Хмурый охранник останавливается у барьера, где другой надзиратель выдает ему черный шар с номером шесть-восемь-три. Он лениво поглядывает на часы, отсчитывая обратный отсчет механизма, и спустя минуту протягивает Гарри портключ.       Поттер смотрит на него секунду-другую, пытаясь набраться решительности — он проделывал этот путь сотню раз за последние двенадцать месяцев, но все еще не может совладать с тревогой. Если нервные клетки когда-то и были предусмотрены в системе его организма, то, должно быть, давно сгорели дотла, став окровавленным пепелищем.       Гарри вытягивает руку вперед и касается портключа. Стоит ему почувствовать холод черного шара на коже, как все вокруг необратимо съедается в блеклые полосы. Доля мгновения — и он, немного пошатываясь, оказывается перед дверью с номером шестьсот восемьдесят три.       В такие моменты он почти ненавидит магию. Тело нихрена не выдерживает этих жестких скачков — здоровье в последнее время просто ни к черту. Гарри стирает капли пота со лба и опрокидывает в рот бутылек восстанавливающего зелья.       Ему нужны силы для предстоящего разговора.       — Палочку, сэр, — звучит робкий голос охранника. Поттер знает его — работал с этим аврором на заданиях несколько раз и, кажется, даже спас ему как-то шкуру.       — Что?       — Вашу палочку, сэр, — уже смелее повторяет тот. — Мне придется ее изъять. Временно.       — На каких основаниях? — Гарри с подозрением выгибает бровь, инстинктивно сильнее сжимая оружие.       Охранник тяжело сглатывает. Моргает два раза кряду и, немного придя в себя, распрямляет плечи.       — Распоряжение Министерства, сэр. Таковы правила для… посетителей.       Поттер дергает губы в нервной усмешке. Разумеется, Кингсли отправил им уведомление.       — Правила вообще не предусматривают посетителей на уровне С, — цедит он. — Тем не менее, как мы знаем, к этому заключенному их допускают.       Уровень С — верхняя часть тюрьмы, отведенная для особо опасных преступников. Почти все заключенные здесь — Пожиратели Смерти или их последователи. Дементоров тут почти в три раза больше, чем волшебников — и они, благодаря реформе Кингсли, существуют здесь на правах узников, а не надзирателей.       Неудивительно, что у него все еще периодически темнеет в глазах. Гарри шарит в карманах в поиске шершавой обертки из «Сладкого королевства» и закидывает леденец под язык.       Когда Волдеморт был убит и Темное Правительство пало, во главе руин былого режима встал Кингсли. Он не сразу принял свое назначение — считал, что перед тем, как стать новым Министром Магии, нужно сначала отстроить Министерство, которое планируешь возглавлять. Он начал с малого: восстанавливал объекты первой необходимости, собирал временный послевоенный парламент, формировал антикризисные отделы, пересматривал сомнительные законы.       Только спустя четыре месяца после падения Волдеморта были проведены министерские выборы. Шеклболт выиграл их с перевесом в восемьдесят шесть процентов.       Главные активы Ордена считали это пустой тратой времени — в конце концов, они были и оставались людьми действия. Солдатами, что за долгие годы войны забыли о ценности юрисдикции и здоровых структурах общества. У них была цель — уничтожить Темную сторону. У них также был лидер. И они за ним следовали: через боль, через страх, через потери. Им не нужны были выборы, чтобы идти за ним дальше.       Кингсли считал иначе.       Он был против самоуправства. Против поспешных решений и радикального захвата власти. Он собирался сделать все правильно. Говорил, что если Орден хочет настоящих изменений, то должен действовать по-другому.       Гарри очень поддерживал его в этом стремлении… пока не осознал, что именно имел в виду Кингсли, когда говорил, что будет решать вопросы иначе.       Он имел в виду честно. Он имел в виду по закону.       Гарри никогда не признает, но порой он ненавидел Кингсли за это. Он провел так много времени в бегах, нарушая эти чертовы правила, что, когда они действительно начали иметь хоть какой-то смысл, он все еще отрицал их. Все еще не мог заставить себя им подчиняться. Разумеется, большинство волшебников назвали бы это звездной болезнью. Старая история: герой слетел с катушек. Ведь кто следит за смотрителями?       Но для Гарри это все еще был он сам против всего мира. Он почувствовал себя по-настоящему преданным, когда Шеклболт взялся лично модерировать допросы Малфоя, запретив переходить черту. Гарри знал, что Кингсли прав; знал, что превышал все возможные полномочия. Но речь шла о ней — и он просто не мог по-другому.       Охранник демонстративно прочищает горло и раскрывает обернутую в перчатку ладонь. Гарри недовольно ведет челюстью, но отдает палочку. Тот помещает ее в сейф слева от камеры и запечатывает его заклинаниями, после чего принимается звенеть большой связкой ключей.       Скрежет железа неприятно царапает тишину. Характерный щелчок — и дверь камеры открывается.       — Помните, в случае нападения или другой нежелательной ситуации, вы можете воспользоваться персональным портключом, который находится справа от входа, — напоминает охранник.       Гарри кивает и делает шаг вперед. Дверь за ним с грохотом закрывается.

***

      Единственный источник света в камере — маленькое окно, защищенное тысячей заклинаний. Лунный свет льется из него, подобно надежде, проводя четкую линию по силуэту волшебника, сидящего за столом.       — Не спится, Поттер?       Гарри не видит, но чувствует: Малфой ухмыляется, когда выпускает густое облако дыма, звеня металлическими браслетами на запястьях.       — Никак не удается выбросить тебя из головы, — с неожиданным спокойствием в голосе отвечает он.       Что-то ломается в напряжении между ними, но Гарри не сразу удается распознать, почему. Только когда он отталкивается спиной от стены и обессиленно опускается на место напротив Малфоя, он понимает: это усталость. Безвыходная и обреченная.       Они перепробовали все.       Сыворотку правды. Пытки. Угрозы.       В ходе первичных допросов им не удалось выведать ни-че-го. Малфой лишь затягивал процесс следствия: сводил их с ума своим безразличием, говорил сухими фактами, не выдавал ни одного лишнего слова о ней. Все знали, что он удерживает информацию — горы свидетельских показаний указывали на то, что он находился с ней в постоянном контакте.       Но никто не мог выбить из него правду.       Малфой никогда не врал. Только увиливал и воздерживался от ответов — даже под ударными дозировками зелья; даже, когда они допрашивали его сутками напролет. Гарри пробовал пытать его — хотел залезть ему в голову, выпотрошить его наизнанку.       Но Драко был искусным легилиментом. И он не поддавался даже самым жестким допросам.       Когда они, наконец, поняли, что у него выработалась толерантность, было уже слишком поздно: они поили его зельем так долго, что собственноручно помогли повысить ему резистентность. В день, когда Малфой признал, что принимал сыворотку в малых дозах на протяжении нескольких лет, Гарри впервые по-настоящему слетел с крючка.       Он просто набросился на него — даже не потянулся за палочкой. Пытался размозжить Малфою череп о металлический стол. Пытался задушить его.       Пытался убить его.       Рон остановил его прежде, чем Гарри удалось это сделать. С тех пор Кингсли лично присутствовал на каждом допросе.       Поэтому, сидя напротив Драко — человека, которого он истязал несколько месяцев кряду — сейчас, Гарри неожиданно понимает, как сильно устал.       От пыток. От поражений. От чувства вины.       От собственного отражения в зеркале.       Малфой смотрит на него с отблеском искр от сигареты в потухших глазах:       — Что, слышишь мои стоны всякий раз, когда прикладываешься головой к подушке?       — Иногда, — признается Поттер.       От лжи он устал тоже.       Драко беззвучно усмехается и откидывается на спинку стула.       — Так в чем план? — спрашивает, доставая из пачки еще одну сигарету; в воздухе мелькает запах спелой вишни. — Ты пришел сюда, чтобы что? Освежить воспоминания?       Теперь, когда между ними ничего, кроме голой правды, Гарри чувствует себя намного увереннее.       — Я не собираюсь пытать тебя, Малфой, — он приподнимает очки, чтобы потереть переносицу.       — Не знал, что в вашем меню есть другие позиции.       Вообще-то, он собирался.       Вчера, когда оформлял пропуск на посещение в Министерстве. И даже сегодня утром.       Гарри думал, что за пару месяцев без сыворотки толерантность Малфоя к зелью ослабнет, и он, наконец, сможет выпытать из него правду. Сможет понять, что случилось с ней — и со всеми ними.       Он не ожидал, что придет на встречу с покойником.       По крайней мере, таким Малфой казался — уже не совсем живым, еще не совсем мертвым.       Должно быть, так выглядят смертники. Люди, знающие, что их ничего не ждет.       И что-то в этой картине заставляет Гарри сложить оружие. Он не хочет пыток, не хочет угроз. Он настолько на грани, что хочет просто поговорить с Малфоем. Просто попросить его рассказать правду. В конце концов, они оба любили ее — в этом у Гарри не осталось сомнений, как бы он ни хотел отрицать.       — Я устал воевать с тобой.       — Я никогда не воевал с тобой, Поттер.       Драко не врет. Это всегда был бой Гарри с собственной тенью. С последствиями поступков, которые он сам совершил. Но он не собирается окунаться в это темное озеро, поэтому просто тянется за пачкой сигарет и закуривает вслед за Малфоем.       — Я пришел поговорить.       Щелчки зажигалки натягивают тонкую нить диалога.       — Тебе не хватило сотни наших других… разговоров?       — Подумал, что время и обстоятельства развяжут тебе язык, — пожимает плечами Гарри. — Я пришел не как следователь. Я пришел как ее друг. Я… Я просто хочу поговорить с кем-то, кто тоже знал ее. Мне нечего больше терять. Тебе — тоже.       — Не думаю, что ее кто-либо по-настоящему знал.       — Свидетельства указывают на другое, — нехотя цедит Гарри.       — Ревнуешь, Поттер?       На мгновение — всего на мгновение — ему кажется, что он потеряет контроль. Эти… колкости, эти намеки… Они слишком сильно напоминают о времени, когда Малфой злорадно выплевывал всю свою ненависть к нему на допросах. Когда он скалил рот в едкой ухмылке и бил его двусмысленностями ниже пояса.       Гарри тяжело вздыхает и прикрывает глаза.       — Поздновато для этого, не находишь?       — Ты никогда не отличался быстрой сообразительностью.       Дым стоит между ними, словно завеса. Блеклая грань между правдой и вымыслом. Что есть черное, что есть белое? Гарри не знает — слишком давно сбился с пути.       — Послушай, — нервно теребит пальцы, пытаясь мысленно построить порядок вопросов. — Давай начнем все с начала. Просто расскажи мне о том, как все случилось. Помоги мне понять, как она оказалась… на другой стороне.       Драко выгибает бровь и еле заметно ведет голову в сторону — так, словно пытается расслышать что-то в давящей тишине.       — Я уже говорил, что не участвовал в ее похищении.       — Но ведь я спросил не об этом, — многозначительно говорит Гарри.       — А о чем именно ты спросил? — интересуется Малфой, заставляя его тяжело вздохнуть и сцепить руки в замок.       — Я хочу, чтобы ты рассказал о том дне, когда она впервые переступила порог твоего дома. И о том, что случилось после. Что она делала, как себя чувствовала. Я просто… — Гарри сглатывает ком в горле. — Я просто пытаюсь собрать все, что знаю о ней. У меня есть воспоминания ребят из Отряда о тех нескольких месяцах в Хогвартсе до ее исчезновения. И у меня есть воспоминания тех, кто видел ее… после, — образ волшебницы в темной мантии всплывает в его голове, и он живо отметает его к черту. — Но этого все еще ничтожно мало, и в контексте общей истории в них нет никакого смысла. Я… Мне нужно это, Малфой, — отчаянно говорит он, оставив в стороне всякую гордость. — Прошу.       Драко какое-то время молчит, не отрывая взгляда от точки в другом конце комнаты. И только спустя несколько долгих мгновений задумчиво произносит:       — Знаешь, в чем между нами разница, Поттер?       Гарри не утруждает себя ответом, позволяя ему продолжить.       — Ты был готов пожертвовать ею, чтобы уйти спасать свой гребанный мир. Я же был готов выжечь его дотла, чтобы с ней остаться, — с опасным огнем в глазах говорит Малфой. — Вот почему ты пришел ко мне за ответами. Потому что я был рядом. А ты — нет.       Гарри хочет убить его. Снова.       Но он учится на своих ошибках, поэтому лишь платит Малфою той же монетой:       — И посмотри, куда это нас привело.       Драко выглядит так, будто его оглушили. Просто замирает на месте с пугающим, бездушным холодом в стеклянных глазах. Словно пытается понять, не совершил ли ошибку. Словно внезапно осознает, что все произошедшее — возможно, и его вина тоже.       Они молчат какое-то время, прежде чем Поттер пытается снова:       — Слушай, мне плевать на твои преступления. Мне даже плевать, вербовал ли ты ее сам или нет. Твое дело настолько крепкое, что в моем отделе буквально выделили деньги на новый шкаф под твои документы. Что бы ты ни сказал сейчас… для суда уже не имеет значения. Я говорил, что пришел не как следователь. Так что этот разговор останется между нами.       И это, кажется, что-то меняет для Малфоя.       — Ты не станешь документировать разговор?       — Нет.       — И не станешь вносить файлы в дело?       — Я даже не смог бы пронести ничего для ведения протокола, — говорит Гарри, указывая пальцем на бейдж с большими буквами ПОСЕТИТЕЛЬ, на месте которого раньше значилось ГЛАВНЫЙ АВРОР. — Так что можешь не переживать об ужесточении срока.       — Думаю, — губы Малфоя отчего-то тянутся вверх, — к концу нашего разговора, переживать о жестокости моего срока уже будешь ты, Поттер.       — Значит, согласен?       — Да, — с ухмылкой отвечает он. — Но тебе совсем не понравится то, что я расскажу.