It's my destiny to be the king of pain

– Госпожа Ли тоже хочет чай, – маленькая девочка ставит чашку перед одной из кукол. – Как мы можем ей отказать, – учтиво улыбается и наливает уже остывший чай в игрушечную посуду, – прошу вас, – обращается с чужой игрушкой, как с живым человеком, чем вызывает на лице сестренки искренний детский восторг. – И мне пожалуйста еще немного налейте, милорд, – девочка двигает и свою чашку тоже, стараясь сохранять образ. – Снова бездельничаете с самого утра, – проходящая мимо девушка, нависает над Хосоком на что получает недовольный детский возглас. –Ты портишь игру! – Тебе пора бы научится играть одной, – делает строгое замечание младшей сестре. – Не ссорьтесь, прошу, – Чон поднимается на ноги и поправляет помявшийся пиджак, – мы просто решили немного поиграть, пока есть время. Я все равно не горю желанием присутствовать на завтраке с партнёрами отца. – Он просил передать, что хочет видеть своего наследника рядом с собой на любых важных встречах, – кидает на парня короткие взгляды, пока собирает игрушки по полу. – Старшая в этой семье ты, а видеть он почему-то хочет меня… – выдыхает с легкой грустью и отворачивается к дверному проёму, где слуги снуют туда-сюда, готовя дом к приему важных гостей. – Мы же это уже обсуждали, – раздраженно выдыхает, – прекрати возвращаться к этой теме и просто делай как велено. – Что-то я не замечал за тобой такой покорности, ­ – дарит колкость в ответ, – снова ночью в подвалы спускалась. – Не смей, – шикает на него, чтобы говорил тише, – это мое дело, ясно? – подходит к нему в плотную и заглядывает в глаза, где нет даже намека на уважение к старшим. – Тогда почему ты позволяешь себе лезть в мои с отцом дела… – не успевает договорить, чувствуя как его тянут за рукав пиджака. – Хосока-а, не злись пожалуйста, – смотрит испуганно и нос морщит от смешения запахов старших брата с сестрой, в каждом из которых сейчас слышатся нотки агрессии. – Прости, принцесса, – присаживается на корточки и тыкает в маленький носик, – закончишь чаепитие сама, хорошо? – Но я не хочу одна… – дует по-детски пухлые губы. – А я с тобой вечером съезжу в парк при дворе короля, хочешь? Говорят, там как раз зацвели розы, – мечтательно вздыхает, уже предвкушая прекрасный вечер вдали от вечной грязи его работы. Пока только будущей, но Хосок уже ощущает на себе отпечатки семейного бизнеса, что выжигают на невинной душе уродливые метки. – Розы? – хмурится, ведь плохо еще растения по названиям различает. – Они такие же красивые, как моя маленькая сестренка и такие же красные, как портьеры в главном зале, – увидев понимание в детских глазах поднимается назад, – значит договорились, – последний раз дарит ей лёгкую улыбку и отворачивается, чтобы тут же убрать ее с лица.       Собственное сравнение больно резануло по сердцу. Каждый в том доме знает почему всё украшено тканями именно этого цвета. В те дни, когда редкое в их стране солнце заглядывает в окна, красные блики по стенам растекаются, создавая ощущение разводов крови, на которой это место и построено. Это как вечное напоминание о том, что в этой жизни существует лишь одно единственное правило: уничтожь врагов своих, погуби собственных близких, позволь их крови окрасить все стены вокруг тебя и только тогда сможешь заслужить шанс на счастливую жизнь. Закон – всего лишь оправдание для слабых, для тех не способен принять эту идеологию.       Именно от нее Чон бежит, когда широкими шагами движется по коридору к своей комнате, одной из двух в этом доме не покрытую в столь мрачные цвета. – Стой, – старшая сестра все равно успевает его догнать и преградить путь. – Вы никуда не пойдете вечером. Отец запретил даже смотреть в сторону королевской семьи. О чем ты думаешь, когда в слух заявляешь о том, что поедешь к их замку? И все из-за каких-то цветов! – Мы совершим там небольшую прогулку, как и все обычные горожане, без лишнего шума. Это ты с ножом под подушкой спишь, а мы с Со Хи способны просто наслаждаться окружающей нас красотой без лишних мыслей и ненависти к каждому встречному. Успокойся. – Некоторым даже заряженный револьвер не поможет, ни то что нож под подушкой, – обречённо вздыхает, – ее смерть будет на твоей совести. – С ума сошла? – напугано распахивает глаза. Чон не терпит лишних упоминаний смерти, что и так лучшей подругой их семьи является, а тут еще и в отношении его младшей сестрёнки – единственного лучика света в его жизни, той у кого комната в таких же бежевых тонах оформлена, как и у самого парня, – ты перегибаешь. – Это ты ничего не понимаешь, – кривится, выказывая все свое презрение к такому поведению брата. – А может я и не хотел понимать, – бросает безэмоционально и уходит прежде, чем ему успевают ответить, оставляя после себя лишь тягучий запах карамели.

***

      Долго прятаться в своей комнате не выходит. Если он придет сам будет еще хуже. Но прямо сейчас Чона не особо волнует последующая ссора с отцом. Она не первая и она не последняя. Уже не важно.       Хосок бродит по темным коридорам их дома, что не освещаются в дни таких важных приемов, как сегодня. Они мало чем отличаются между собой, только картины на стенах помогают понять в правильном ли направлении ты идешь. В дальней части дома практически нет красного цвета, ни ярких ковров, ни тяжелых портьер, лишь холодные каменные стены.       Стоит спустится вниз к столовой и в глаза снова бросается яркие украшения, намекающие о богатстве их хозяина. Последние минуты прежде, чем войти к остальным, Чон проводит, подняв взгляд на люстру, где каждый день зажигается полсотни свечей. В детстве она заменяла ему солнце, когда отец неделями не выпускал своих детей на улицу, опасаясь мести от опасных партнёров в виде похищения кого-то из членов семьи.       Тогда еще совсем маленький Хосок сбегал из-под присмотра старшей сестры и любовался этими самыми огоньками в гостиной. Смотрел и мечтал, что когда-нибудь все будет по-другому: им больше не придется прятаться и жить в постоянном страхе, а свечи заменят лучи солнца, когда он уедет далеко отсюда, туда, где всегда будет светить солнце.       Эти воспоминания лишь забавляют. Он больше не обязан сидеть в стенах дома, но с удовольствием бы забился бы в самый дальний угол и просто бы ждал, пока не придет старшая сестра и не скажет что все закончилось.       Резной стул громко скрипит ножкам по дубовому паркету, скрывая тем самым ту недружелюбную интонацию, что использовал Хосок при приветствии. Он сидит по правую руку от своего отца и имеет полное право смотреть на всех присутствующих с высока, но лишь опускает взгляд в стол, краем глаза замечая, как заиграли желваки на лице отца в ответ на его столь неуважительный жест. В этот раз совершенно не со зла это делает и даже не ради возможности позлить отца, ему самому не комфортно в этом обществе. Он не вслушивается в чужие наверняка важные разговоры, все его внимание сейчас сосредоточенно на тихой музыке, идущей из граммофона в гостиной. «Красиво», – отмечает про себя, хотя слышал эту композицию уже десятки раз. Все лучше доклада выступающего сейчас мужчины об объеме новой поставки.       Отвлекается Хосок лишь в тот момент, когда перед ним ставят чашку крепкого черного чая. – Благодарю, – кивает женщине из прислуги, плевав на то, что ему постоянно твердят не общаться с людьми ниже по статусу без сильной необходимости.       Приятный вкус с легкой горечью позволяет расслабиться, на сколько это возможно в окружении верных псов отца, готовых убить по одной команде. Чон единственный из присутствующих, кто не пьет алкоголь ни в каком его виде. Лишь нос морщит, являя окружающим свои омежьи привычки. – Господин Чон, когда мы сможем увидеть вашего сына в настоящем деле? – Не пора ли уже и делами семейными заняться? – Или вы готовите его в мужья? Из него получится красивое украшение к достойному мужчине.       В открытую насмехаются, не стесняются присутствия своего босса, по совместительству отца омеги, которого они окидывают столь откровенными и пошлыми взглядами. – Я лично отдам ему приказ избавиться от каждого, кто прямо сейчас не закроет свой рот, – не дождавшись ответа от сына, пресекает такое поведение сам.       А Хосоку все равно. Может быть так было бы даже лучше? Сидеть дома, посвящая все свободное время лишь чтению книг и заботе о любимых детях. Знать, что какие бы дела не вел твой муж: законные или не очень, он в любом случает защитит тебя от внешнего мира и от собственного бизнеса. Даже, если Чон так и не сможет полюбить того, с кем его мог бы связать отец. Все лучше, чем пачкать собственные руки по локоть в белом порошке, ломающем чужие жизни. – Завтра утром он поедет с нами. С головой окунётся в тонкости нашей работы, – успокаивает членов собрания и предлагает обсудить более важные темы, чем и так очевидное будущее его сына.       Чон чашку роняет, позволяя ей разбиться о пол с громким звоном, меланхолично наблюдает, как темное пятно растекается по узорчатому ковру и как только абсолютно все взгляды оказываются прикованы к нему, поднимается из-за стола и окидывает присутствующих усталым взглядом. – Прошу меня простить господа, вынужден удалиться.

***

– Хоть бы попытался проявить каплю уважения. Как ты в будущем собираешься работать с этими людьми? Как сможешь доверить им защищать собственную жизнь, если знаешь, что они тебя не уважают? – Чон старший сидит, откинувшись на спинку кресла в своем кабинете, куда пригласил сына после собрания. – Будто ты им доверяешь, – Хосок лишь фыркает и смотрит куда-то мимо мужчины. – О чем мы говорим, если ты собственного отца не уважаешь?.. – выдыхает устало.       Он давно уже не кричит на Хосока, бесполезно. С каждым разом тот лишь больше в себе замыкается, неделями игнорирует собственного отца. А руку поднять на сына он в себе сил не находит. Только не на собственного ребенка, только не омегу, чья редкая улыбка так о покойной жене напоминает. Они одинаково красивы. Поэтому мужчина из раза в раз прощал чужие оплошности, срывался лишь в крайних случаях. – Ты не прав. Я уважаю тебя и даже твое дело. Но не твой выбор на счет меня, – остается непреклонен в своих убеждениях. – Ты просто еще недостаточно распробовал вкус настоящей свободы. Думаешь она там, за стенами этого дома? Ты ошибаешься. Свобода в безнаказанности твоих поступков, во власти, что ты можешь удержать в своих руках. Как только ты поймёшь, что можешь распоряжаться чужими жизнями, только тогда ты станешь по-настоящему свободным, – его глаза блестят от восторга, не утихающего с годами работы, – стоит лишь позволить крови омыть свои руки и вот ты уже на пути к вершине. Ты скоро поймёшь эти простые истины. – А может я не хочу быть на вершине? Не хочу носить корону, пропитанную кровью невинных? – прячет дрожащие руки за спиной, пока смотрит все так же невозмутимо. – Те кто остаются внизу, становятся добычей для тех, кто не тратит время на глупые размышления и сомнения. – Не все люди участвуют в созданном тобой соревновании… Почему ты не возьмешь нуну? Она жаждет той самой власти, о которой ты говоришь. С ее рвением можно и до приближенных короля дойти. – При таком короле я даже злейшему врагу не пожелаю оказаться подле него, – черты лица ожесточаются, возвращая мужчине привычный вид, – Хосок. Я хочу, чтобы ты на всю жизнь запомнил одну простую вещь. Ты, – смотрит прямо в чужие глаза на дне которых читается страх, так тщательно скрываемый парнем, ­– в первую очередь мужчина, а уже потом омега. Женщины и омеги – слабые существа, им никогда не удастся удержать власть в своих руках. Забудь кем ты родился и думай только о том, кем ты можешь стать, если примешь то, что и так неизбежно.       Внутри Хосока что-то больно ломается. Так, что треск от образовавшихся на душе разломов в голову отдает, смешиваясь с криком маленького омеги, и так уже давно запертого внутри. Он скребётся в сердце и требует ответить на чужие слова, возразить и отстоять свою позицию. Но Чон лишь молча выходит из кабинета, заставляя внутреннего ребенка замолчать, в собственном отчаянии захлебнувшись, что в этот раз стал для него последним. Ведь так будет проще. Самому убить собственную надежду, не позволять ей влиять на принятие решений. Тогда все будет хорошо. Все будет правильно.

***

– Ты собрался? – Со Хи влетает в чужую комнату словно маленький ураган, – солнце скоро сядет. – Мы успеем, – подхватывает ее на руки и дарит яркую улыбку. Не важно, что творится на душе, он всегда будет готов дарить своей маленькой принцессе улыбку, получая такую же в ответ. Спускается с сестрёнкой вниз и усаживает на уже запряженную лошадь. «Может отец и прав: в большем количестве людей в подчинении есть свои плюсы...» – Крепко держишься? – садится за ее спиной и приобнимает одной рукой, пока вторая держит поводья. – Поехали быстрее, а то не успеем, – болтает ножками в воздухе, показывая все свое возбуждение от предстоящей прогулки. – Слушаюсь, мисс, – лишь усмехается на командные нотки в детском голосе и направляет черного коня к городу.       Их семья в отдалении от центра, окруженная домами людей, находящихся в подчинении отца. Это помогает обеспечить безопасность.       Тут так же грязно и темно, как и в остальных частях этого ненавистного города, но лишь одна вещь что сразу дает понять обычным жителям, что они зашли на запретную территорию: тут тихо. Цокот копыт, отражается от каменных стен, создавая слабую иллюзию жизни в этом месте. Тут нет привычного гомона толпы, спешащих с работы людей, нет криков торговцев, пытающихся заработать хоть что-то торгуя мелочами, а главное здесь не слышно стонов боли людей под веществами. Они часто остаются лежать на грязной земле, брошенными родными, не способные вернуться к себе домой или хотя бы раздобыть следующую дозу. А отсюда, въевшийся в узких улочках запах гнили, что уже ничем не выведешь. Излечить этот город от болезни, что такие как Чон сюда привозят, можно будет только, если сжечь его дотла и выстроить на пепелище новый. – Смотри, мы почти приехали! – детский радостный возглас помогает выйти из мрачных мыслей, полностью завладевших Хосоком за время пути.       Оставляет лошадь в конюшне возле парка и со всей галантностью подает руку Со Хи, но та убегает вперед, петляя между людей. – Мне бы столько энергии… – тихо смеется, но опомнившись пускается за ней следом. К собственному сожалению, он уже недостаточно мал, чтобы так легко маневрировать в толпе, как сестра. Несмотря на природную худобу, он может похвастаться высоким для омеги ростом. И сейчас это играет против него, когда он врезается в парня, которого сильнее всего беспокоит слетевший капюшон плаща, ­– прошу прощения, – успевает уловить ярко-огненного цвета волосы и озадаченный взгляд, прежде чем убегает дальше. – Больше не делай так, – присаживается перед сестрой на корточки и пытается отдышаться. Получив виноватое «хорошо», берет ребенка за руку и сам ведет в глубь парка, туда, ближе к стенам дворца, где говорят цветут самые красивые цветы в столице.       Хосок наслаждается каждой минутой тишины. Не той пугающей и давящей, что в их районе поселилась, а той, что дарит настоящей спокойствии, помогает навести порядок в израненной душе. – Они действительно красивые, – детский восторг кажется совсем невинным, чистым и правильным, на фоне всей жестокости жизни, которая не упускает шанса вернуть тебя в реальность, ­– ау, больно, – руки от шипов отдергивает и отходит на шаг от кустов. – На некоторые цветы мы может только смотреть, не мешая их безмятежной жизни, – гладит сестрёнку по голове, пока сам в запахе роз задыхается, – хотя, я бы тоже хотел иметь пару бутонов у нас дома, – все тот же красный цвет, но уже с совершенно другим смыслом. – Если вы захотите сорвать цветок, ни одни шипы вам в этом не помешают, – перед глазами снова мелькает яркая макушка, что по цвету напоминает пламя заката над замком. – Можем ли мы срывать цветы, если самой природой было задумано обратное? – копирует манеру речи незнакомца, говорит с долей высокомерия и пониженной до полушепота интонацией. Не хочется рушить атмосферу, что у них в это мгновение одна на двоих. – Природа создает мир, а люди решают как им распоряжаться, – легким движением руки в кожаной перчатке срывает один цветок. – Если каждый начнет ломать мир под себя, то от него ничего не останется, – поднимает взгляд с розы, заглядывая в чужие глаза. Те настолько черные, что Хосоку чудится, будто он отражения заката в них видит, переливы ярких красок в темных зрачках выглядят правильнее и красивее, чем на самом небе и, кажется, Чон на мгновение сомневается в природе, что так уверенно упоминал всего минуту назад. ­– Некоторые ломают мир ради общего блага, – протягивает парню розу и улыбается одним уголком губ, – думаю, я бы смог разделить свой разрушенный мир с омегой.       Хосок последнее слово как заклинание воспринимает, иначе он никак не может объяснить, почему принимает цветок и еще долго провожает незнакомца взглядом, жадно хватая ртом воздух, пропитанный сладкой горечью вина.       Чон Хосок никогда не пьет алкоголь ни в каком виде, но в это мгновение готов продать душу за возможность навсегда остаться в окружении этого аромата.