список желаний

Бог создал Дазая Осаму ради хаоса. Ацуши в этом уверен. Все его существо стремится к тому, чтобы посеять в мире раздор. Куникида говорит про него: «В нем нет ничего святого». С ним тяжело не согласиться. Одно из его постоянных зол — это вечные опоздания на работу. Не каждый день, почти не каждый. Но понедельник — всегда, постоянно, без исключений и десяток других синонимов. Добрые час-два Дазай досыпает то на футоне, то где-нибудь на бордюре в районе красных фонарей, то в чьей-то едва знакомой квартире. Другие вариации спальных мест Ацуши не знает, и это к лучшему. Отсутствием детектива за своим рабочим местом никого не удивить, скорее, обратное считалось бы чудом. Чрезмерно ответственный Куникида проклинает Дазая за вечные опоздания, отчитывает, как мальчишку, нередко доходит до угроз здоровью и жизни. Совершенно никто уже не удивлен такой реакции. Большую часть времени его возмущения походят на ворчание родителя на свое чадо, которое нарушило важное — или нет — правило. Иногда Ацуши все же становится страшно и хочется спрятаться под стол, закрыть уши руками — все что угодно, но только не слышать громкие препирательства. Дальше шуток внутри коллектива и причитаний Куникиды не доходит. Дазай, черт возьми, слишком ценен для агентства. Будь он хотя бы клерком, может, Фукудзава-сан и задумался бы над увольнением. Но даже самый неприметный работник ВДА — звено огромной жизни этой организации. Разбрасываться ценными кадрами могло бы любое другое детективное агентство… Уж точно не Великое. Это воспринимается как данность, как изюминка их особенного коллектива. Ацуши вполне нормально воспринимает недостаток своих знаний, он открыт к критике и всегда желает улучшить свои способности. Но позиция по вопросу опозданий непреклонна — это ненормально. Разве Дазай опаздывает лишь потому, что не хочет идти на работу? Очевидно же, что нет. Даже за первые пару недель работы Ацуши уяснил, что поведение его наставника объяснить невозможно, бесполезно это все — настоящее положение дел все равно будет тайной. Да что там недели? Дни! Не будет нормальный человек топиться в реке, шутить про суицид и предлагать его двойную версию первым встречным девушкам. А если его поведение объяснить не получается, то нечего и пытаться — просто смирись и расслабься. Но расслабиться Ацуши не может. Он искренне не может понять, почему все так равнодушны к состоянию Дазай-сана. Почему никто не реагирует на его монологи о суициде? Почему игнорируют кошмарные синяки под глазами и кровоточащие губы? Понятно, что можно принять это за внешние признаки недосыпа, жизнь ведь нелегка, тем более для детективов, и тут каждый не высыпается, кроме, наверное, Рампо-сана — тот уж точно держит в приоритете сначала свои потребности, а потом все остальное. И вовсе он не эгоист, самовлюбленный выскочка или поехавший из-за своей гениальности вундеркинд, нет, он умеет различать рядовые дела об убийствах и что-то серьезное, причем за считанные секунды. Жаль, что даже такому умному человеку плевать на своего коллегу, думает Ацуши. Черт возьми, почему, когда все уходят на обеденном перерыве в кафе на первом этаже, в общежитие или трапезничают своими запасами, Дазай-сан никогда не ест? Ни разу Ацуши не видел, как он обедает. Максимум — кофе. . Этот вариант все равно не одабривается. И не только потому, что Ацуши его ненавидит и предпочитает любым напиткам зеленый чай. Осаму Дазай — второй самый важный человек в его жизни. Ацуши ведь человек, а не робот. У него сердце кровью обливается, стоит завидеть наставника с чашкой кофе в кафе после длинного рабочего дня. Ничего более, никакой булочки или другой сладости. Однажды они остались в кафе вдвоем, еще в первые дни после принятия Ацуши в агентство. Для него все было ново́ (да и сейчас остается), глаза разбегались, глядя в меню — от картинки к картинке, от названия к названию, ингредиенты, порция, калорийность и, самое главное и удручающее, цена. — Не волнуйся, Ацуши-кун, я угощаю, — сказал Дазай, чуть наклоняясь вперёд, поближе — они сидели друг напротив друга. Ацуши дернулся, не ожидав того, что к нему обратятся, и неловко улыбнулся, скрываясь за меню. — С-спасибо, Дазай-сан. Я верну вам все с зарплаты, обещаю, — заверил он, взглянув собеседнику в глаза. — Не нужно. На зарплату детектива не разгуляешься особо, но за тебя я уж точно смогу заплатить. Я же твой наставник. Дазай подмигнул, и Ацуши опять стушевался. Уже тогда он понял, что привыкнуть к характеру наставника будет тяжело, но куда деваться? Он будет достойным учеником и не будет доставлять проблем ни Дазай-сану, ни Агентству, ни кому-либо ещё. Подошедшей официантке Ацуши озвучил ягодное пирожное и зелёный чай, надеясь, что не слишком этим обременил Дазая. Стало интересно что же закажет наставник, и Ацуши приготовился запоминать его предпочтения в еде на будущее, надо же узнать чем угостить. Но тот заказал лишь кофе. Заказ принесли, и Ацуши почему-то ожидал услышать от Дазая ещё одну просьбу, но нет. Он довольствовался небольшой чашечкой кофе, ничем больше. Ацуши неловко было есть, когда у наставника ничего не было, и он предложил попробовать пирожное Дазаю. Тот отказался, улыбнувшись. Ацуши был уверен, что кофе подали ему без сахара. Кофе, улыбки, бинты — вот три слова, которыми Дазая можно описать, и Ацуши это не нравится. Ему совсем ничего не нравится, он искренне возмущен чужим безразличием. Нет, ну, улыбки — это хорошо, но не в исполнении его наставника, потому что так они утрачивают свой изначальный смысл — улыбки должны быть искренними, приятными и заражать весельем. Ничто из этого ему не соответствует. Опять он задумался о наставнике. Сегодня понедельник, день тяжёлый, поэтому все невыспавшиеся и раздраженные; Ацуши не лучше — его опять полночи мучали кошмары, и он с пробуждения в три часа больше глаза не закрывал, боясь снова увидеть те страшные сны. Вот и пришел на полчаса раньше рабочего времени, чтобы не торчать в комнате — помещение его душило. Поэтому он (не)охотно сменил его на другое. Даже Куникида-сан пришел позже него, неверяще глядя на человеческий силуэт за рабочим местом. Впрочем, удивление через секунду сменилось обычным его выражением лица, но Ацуши все же похвалили за рвение. Постепенно появились и Кека, и оба Джуничиро, и Кенджи, и Рампо, Йосано поздоровалась и ушла в лазарет. Фукудзава занялся своими делами. Не хватало лишь Дазая, но это, опять же, неудивительно. Ацуши скучающе смотрел в окно, вздыхал и считал ворон в буквальном смысле. Особых дел тоже не наблюдалось. Единственной задачей к концу дня стояли горячо любимые отчеты, и Ацуши бы порадовался, но из-за однотипной работы всегда появлялся туман в голове. Тем более у него, не привыкшему даже к телевизорам, не говоря уж о телефонах, смартфонах, компьютерах… возникали проблемы. Дазай-сан смеялся над его несмышленостью и боязнью гаджетов, но все равно учил. Во время отсутствия Куникиды он скучал, слушал музыку на плеере, затыкая одно ухо наушником, чтобы услышать приближающиеся шаги коллег, разминал плечи, что-то искал в интернете — в общем, делал все, кроме своей непосредственной работы. Поэтому, заметив, как Ацуши пугается трещанию в системном блоке компьютера, он подкатил на кресле к нему. Обстоятельства позволяли — их столы соседние. В некоторых случаях это удобно, но в других… Он улыбался, смеялся, утешающе гладил его по спине, по макушке, что-то рассказывал-рассказывал-рассказывал, а Ацуши изо всех сил старался сидеть спокойно и вслушиваться в его слова, но получалось не всегда удачно. С Дазай-саном всегда было приятно — он никогда не ругал, не грубил, мог, конечно, жестко разговаривать, но только по делу, когда Ацуши необходимо вынырнуть из своих угнетающих мыслей и посмотреть на мир вокруг, оценить ситуацию трезво. Хотелось быть рядом с ним — и не важно, составлять отчёты, расследовать дела (которые, к сожалению, считались только его обязанностью — Дазай сказал, чтобы Ацуши разбирался сам и обращался только тогда, когда дело заходит в тупик) или просто сидеть в кафе. Опять Ацуши погряз в своих мыслях вместо работы, но о никто его за это не поругал бы — Куникида вышел из кабинета. Парень бездумно смотрел на монитор, надеясь, что отчёт напишется сам. Переключался то на рабочий стол, смотрел на заставку с сочным зеленым лугом и радугой, возвращался обратно в текстовый редактор. Такая себе прогулка, но хоть виртуальная. Прошел час с начала рабочего дня, полтора часа с момента его прихода, около четырех часов с пробуждения, но спать хотелось очень. Вдруг дверь открылась, и Ацуши вздрогнул от неожиданности. Это был не Куникида. Дазай-сан обычно осторожно пробирался в агентство, когда опаздывал: боялся встретиться носом к носу с Куникидой. Хотя, правда боялся ли? Всякий раз поворачивался к нему спиной и корчил рожицы, передразнивал, а Ацуши, глядя на его кривлянья, пытался сдерживать смех. В этот же раз дверь открылась быстро и закрылась также, с хлопком. На него оглянулся Танидзаки и через секунду вернулся к своим делам. Кенджи также не заострил внимания, возвращаясь к книге. Кека, сидевшая чуть поодаль от Ацуши, взглянула на вошедшего и фыркнула. А Ацуши… Хотел что-то сказать, поприветствовать, но не стал. Конечно же, сегодня понедельник, поэтому ничего необычного — что опоздание, что внешний вид. Каждый понедельник от Дазая пахло новыми духами, женскими, и этот раз — не исключение. Тигриное обоняние учуяло аромат ещё до того, как открылась дверь, но Ацуши не предал этому значения сначала. На лице Осаму покоилась расслабленная улыбка. Он, лишь кивнув Ацуши, прошел и сел за свое место. Никаких шуток, смеха, никаких цитат из литературных произведений, которыми он сопровождал свое появление, никакого ворчания из-за начала рабочей недели, неудавшегося суицида (Ацуши все еще неприятно слышать это слово, но что поделать), чего-то еще. Ничего. Ни-че-го. Даже на воспитаннике его взгляд долго не задержался. Ацуши обиделся, потому в его сторону даже не смотрел, а продолжил пялиться в монитор. Кроме одной-единственной мысли о наставнике в его голове было пусто. На деле Дазай трясся, как осиновый лист. Если бы Ацуши не сосредоточился на отчёте и на том, что голову вправо ни в коем случае поворачивать нельзя, если б мельком взглянул на него, то сразу заметил бы. Но он, как и остальные, занялся работой. Лишь Кека, прищурившись, неодобрительно смотрела на Осаму, но это ее привычный ответ на данную персону поблизости. Вдруг дверь неожиданно распахнулась во второй раз, и вздрогнул не только Ацуши, но и Дазай. Впрочем, тот быстро принял расслабленное положение — настолько, насколько мог. — Явился — не запылился! — запричитал Куникида, захлопывая дверь. Сложил бы руки в боки, если бы не папки с бумагами в обеих. Ну все, началось. Приготовьтесь не дышать и не привлекать к себе внимание, иначе достанется не только Дазаю. — Нормально тебе на час опаздывать? Дазай, я скоро выгоню тебя жить на улицу. Будешь прохожих своим видом распугивать. Дазай приложил забинтованный палец к губам и прошипел «тш-ш», зажмурив глаза. Ацуши за всем этим следил, и ему стало немного смешно и страшно; опять Осаму дошутится, и Куникида его чем-то огреет. Теми же папками у него в руках. Килограмм на семь, между прочим. Дазай выглядел так, будто каждое чужое слово отдавалось ему болью, и этих бы предположительных семи килограммов он бы не пережил. — Это что ещё такое? Опять твои шуточки? Или головой ударился? — уже нахмурился Куникида, но после на его лице промелькнуло что-то — не понимание ли? — Никаких шуток, я опоздал совсем чуть-чуть, а не на час, — скривившись против воли, объяснился виновник. И добавил, показав кивком в сторону: — Ацуши подтвердит. Ацуши подпрыгнул на месте, громко сглотнув, так, что чуть не захлебнулся слюной. Куникида мгновенно перевел на него взгляд, и парень забоялся уже за свое благосостояние. Опять Дазай его куда-то приплел, обидно, так ещё и не поздоровался нормально, но что говорить? Прикрыть? Ему ведь самому попадет… — Да, — выдавил он из себя. Нога затряслась, тихонько стуча по полу, и этот звук показался Ацуши ужасно громким. Дазаю — просто оглушительно. — Что «да»? Ты этого бездельника теперь покрываешь? Ацуши, не ври мне, — не дождавшись ответа, Куникида все же бросил папки, но не на Дазая, а на свой стол, и даже не бросил, а аккуратно положил. Опасность миновала, но Ацуши все равно в эту обыденную перебранку вляпался. — Простите, Дазай-сан… Дазай лишь хмыкнул. Складка меж бровей Куникиды разгладилась, и он сказал: — Выйди. — М? — расслабленный взгляд перешел на говорящего. Куникида смотрел прямо в глаза, в два расширенных зрачка и покрасневший белок. — Выйди, говорю, из кабинета! — прикрикнул он, и Дазай дернулся. Снова. Атмосфера накалялась и совсем не привычно, на что обратил внимание не только Ацуши. В кабинете будто стало совсем тихо. За кабинетом — тоже, птички перестали щебетать, а машины — шумно проезжать по дороге. Ацуши немного повернулся и поймал взгляд Кеки. Она нахмурилась. — Выгоняешь меня, Куникида? — Нет. Поговорить хочу, — и тон его стал серьезным. Он и до этого звучал серьезно, будто вот-вот треснет Дазая, но перемены нельзя не заметить. Дазай будто был под чем-то — красные глаза, нервозность, тремор. Но быстро дал понять, что это не так: отбивался, блокировал, зажимал руки Куникиды, пытался убежать, споткнулся, чуть не полетел через весь коридор, но он все же добрался до его руки, рывком стянул плащ с одного плеча, закатил рукав и добрался до бинтов. Дернул — ничего. Дазай ухмыльнулся и укорил: «ну вот видишь, все нормально». Куникида его не слушал, легонько ударил в солнечное сплетение; дезориентированный из-за своего плачевного состояния Осаму сопротивляться уже не мог. Да не хотел он, они оба это знали. Куникида немного осторожнее, чем в прошлый раз, но все равно быстро, повторил манипуляции и закатил рубашку, пальто кое-как держалось на плечах. Бинты немного сочились кровью, поэтому Дазай и намотал несколько пар. Основную свою задачу они все же выполняли — стягивали рану, не давая ей расползтись. Все это происходило ещё в коридоре агентства. Дазай молча, слегка раздражённо и устало, вернул все, как было, настолько быстро, как только смог одной рукой. Накинул пальто. Куникида подхватил его под здоровую руку и повел вниз, на первый этаж, в их излюбленное кафе. — Рассказывай, — подал голос Куникида только после того, как они сели за столик и сделали заказ. — Что рассказывать? — спросил Дазай на выдохе. Получилось слишком жалко. Наверное, мог так только с Куникидой, и это пугает. Этот очкарик хочет забраться в его голову, и это раздражает. — Вчера ночью. Почти отключился. Наглотался таблеток, но от всего этого мне досталась лишь головная боль и рвота. — Ты идиот, — обречённо произнес Куникида, зарываясь руками в волосы, испортив прическу. — Дазай, ты просто несравненный идиот, — повторил он, глядя исподлобья. Очки слетели почти на кончик носа. Вкупе с синяками под глазами это выглядело страшно. — Я тебя уволю. Я направлю тебя в психдиспансер, иначе скоро он понадобится мне. — И что с того? Я знаю, что доставляю тебе много проблем. Но психдиспансер этого не решит, — произнес он спокойно, сложив руки в замок. Краем уха ловил чужие разговоры. Чувствовал запахи, свет из окна, и мечтал уже поскорее вернуться в общежитие. — Ты же знаешь, что там накачивают транквилизаторами. Я потеряю разум и стану овощем, ты этого хочешь? Умно́. Так и знал, что ты ждёшь не дождешься, чтобы избавиться от меня. — Нет, я не этого хочу! — хлопнул он по столу, так, что посетители обернулись. — Я хочу, чтобы ты перестал делать это. Чтобы ты жил. — Как эгоистично. А я не хочу, — усмехнулся он с совершенно пустыми глазами. — Почему ты вообще в офис заявился? Так уж и быть, остался бы дома. Я б тебе это простил. — Потому что я о-бо-жа-ю свой работу, — произнес по слогам Осаму. — Люблю людям помогать, знаешь ли. Да и не был ты такого же мнения двадцать минут назад. — Люби-люби, я не против, — передразнил его собеседник, игнорируя последнюю фразу. — Только себе бы помог. Надолго ли тебя хватит? Лицо Дазая скривилось как раз в момент, когда к ним подошла официантка и принесла чашечку чая и стакан апельсинового сока со сладкой булкой. Он обворожительно улыбнулся ей — настолько, насколько способен в таком состоянии; но она лишь фыркнула. Конечно. Дазай ведь задолжал в кафе добрую часть своей зарплаты и возвращать не собирался, но усердно делал вид, что вот-вот расплатится. А еще не прекращал безнадежные попытки совершить с красивой работницей двойное самоубийство. Наверное, это перевешивало бесконечные долги, которые на деле не были такими ужасными, как сказки внутри агентства за них. — Пей сок, — выдохнул Куникида. — набирайся витаминами. И булку ешь, — он придвинул сладость, борясь с садистским желанием затолкать ее в рот собеседника. Но тогда бы их точно выгнали. — Я лучше кофе закажу… — Не закажешь! Не продаст тебе никто. Пей давай. Ешь. Куникида правда о нем заботился. И выделил время из своего графика. Это льстило, но Дазай, мучавшийся от головной боли, этот факт умело пропускал в голове, думая о других вещах. Хотя, он вообще не думал — любой намек на зарождающуюся мысль у него также отдавался зарождающейся болью в голове. Не до этого было. Как-нибудь припомнит. Как-нибудь отблагодарит. Никто не понимал его увлечения самоубийствами. Никто не понимал приятное ощущение, волной расплывающееся по всему телу, когда организм готовится к смерти. Никакая из попыток, конечно, не сравнится с первыми, когда тело действительно к смерти готовилось и паниковало, теперь же… мозг свыкся. Способы менялись тоже, Дазай старался подобрать что-то менее болезненное и неприятное, жаль, что таких не существует. Он не достиг еще того уровня, чтобы пихать в глотку дуло ружья, да и это совсем не весело — в чем же смысл сего действия, манящего ритуала, если оно почти исключает шанс выживания? Самоубийство совершенно не безболезненное, нет, это агония. Это тревога, отдающаяся в каждой клеточке тела, паника, это судороги, рвота, слюноотделение и подобные реакции организма на то, с чем он не знаком. Дазай знаком. Но тело не понимает этого, каждый раз содрогаясь в приступах рвоты, пальцы сами по себе хватаются за петлю, готовые ее разорвать, а бинты все также накладываются плотным слоем на поврежденную кожу. Тело болит до, во время и после. Ещё некоторое время Дазай будет страдать от последствий, нежить шрам, может, расковыривать его. Годы в мафии прошли не зря — он сам научился более-менее обслуживать свои болячки; особенно хорошо, если характер ранения известен. Сейчас, конечно, известен. В больницу не пойдет — порезал недостаточно для того, чтобы кожа разошлась в обе стороны и обнажилось мясо. Мог бы ещё пробить бедренную артерию, но это было бы слишком вкупе с таблетками. Тогда он точно бы затопил все общежитие, провонял бы и свою, и соседние комнаты. Нет, спасибо. А потом кто-то должен был бы вытаскивать его труп из ванной, его безжизненное уродливое тело, не более уродливое, чем в обычном, живом своем состоянии. Скорее всего это сделал бы Ацуши, и именно поэтому этого не случится. Из жизни не хотелось уйти, это была очередная проверка пределов своего тела, Дазай с таблетками переборщил лишь слегка и встретился с привычными тошнотой, головной болью и головокружением в многократном размере. И ещё несколько симптомов, про которые лучше не вспоминать. Да, это была очередная проверка — но ничего страшного не произошло бы, если бы она закончилась трагически. Дазай бы этого уже не узнал. Его бы это не заботило, да и сейчас не заботит. Заботит, заботит, заботит. — Женские духи — это коллективное помешательство, да? — спросил Куникида, отпив чай. Вопрос риторический, он и сейчас чувствовал сильный запах. — Все агентство ими провонял, а у Кенджи аллергия, между прочим. И Ацуши слишком чувствительный к запахам. — Дазай помотал головой, и Куникида удивлённо переспросил. — Ты был с девушкой? — Нет, не был. Единственное, что под руку попалось после… Ну, ты понял чего. Я все и вылил, обеззаразить нужно ведь. Прижечь. Вот такой я дамский угодник. Дазай умолчал, что прижигать там нечего было. Точнее, только этим не обошлось. Он выучился многим полезным вещам у своего бывшего босса, и это не только манипуляции, стратегии и другие искусства, но и вполне полезные для здоровья аспекты — первая помощь, как не спать сутками, как рассчитывать дозы различных веществ на примерную массу тела, чтобы не допустить — или допустить — летальный исход. И прочие прелести. Вот, сейчас первая помощь и техника наложения швов пригодились, правда Дазай был не на поле боя, а у себя в квартире. — Ни за что не поверю, что у тебя не оказалось хотя бы водки. Откуда у тебя духи женские, Дазай? — Подруга забыла. — Ясно, — усмехнулся Куникида. — За общежитие отвечать будешь. И за агентство. Вот выдраишь все, тогда помирай, — он снова отпил чай, после устало потёр глаза, не снимая очков. Спохватившись, добавил: — Нет, подожди, не надо помирать. Ты же всерьез это воспримешь. — Долго сидеть будем? — скучающе протянул Дазай, потянувшись. Он старался как можно быстрее снова стать привычным для всех раздражающим коллегой. Может, пошутил бы про самоубийство, но только вне слышимости Куникиды — его искренне жалко. Уж кого он никогда не хотел злить — так это его; нет, бытовые препирательства, опоздания, нежелание делать отчеты и спихивание их на Ацуши — это милое дело. Дазай бы ни за что не задел вот этого Куникиду, который устало трёт глаза, но продолжает работать, который ни за что не расстается со своим блокнотом (он почти уверен, что, по возвращению в кабинет, Куникида примется усердно записывать их разговор) и который, к сожалению, слишком серьезно воспринимает его шутки. — Работа не ждёт, ты же знаешь, — и он приподнялся, собираясь уходить. — Сядь, — скомандовал Куникида. Впрочем, голос Куникиды обладал немыслимой силой и заставил его обратно сесть — и вовсе не внезапное темное пятно перед глазами и возвратившееся головокружение, нет. Гравитация. Мягкость стульев, которую он через два слоя одежды все равно не чувствует. — Не встанешь, пока не допьешь сок. — Хорошо, пап, — с ехидной улыбкой согласился Дазай. На самом деле, сок и правда немного спасал от тошноты, может, из-за кислинки, а может горечь блокировала желание есть что-то вообще, и о еде он не думал, особенно сидя в кафе. Но ароматы, некогда возбуждающие его аппетит, сейчас казались тошнотворнее, чем запах сероводорода. — Я знаю, что ты никогда меня не послушаешь. Хотя, в этом вопросе от тебя искренности не добиться. Черт, от тебя никогда не добиться искренности и тебе на всех плевать, я знаю, — бегло проговорил Куникида, сложив руки. Дазай только бровью дернул на последнюю фразу: он сам не понимал, плевать ему или нет. Это не важно. — О да, вижу, как ты на меня посмотрел. Так докажи мне, Дазай, что тебе не плевать. Но в первую очередь себе: «Я человек, я уязвим, мне нужна любовь». И успокойся. — Мне не нужна любовь. Мне ничего не нужно. Раз ты такой умный, почему в психологи не пошел? — съязвил он. — Не отвечай, я знаю! Потому что человека до петли своими принципами доведешь! Зачем я тебе это вообще говорю… — Ну вот. Не нужна любовь — значит нужно что-то другое. Найди это. Да, тяжело, но ты не один, Дазай. — Интересно, что же тогда нужно тебе, умник? — усмехнулся Дазай, умело проигнорировав последнюю часть. От этих разговоров его мутило ещё сильнее. Неужели Куникида думает, что пламенные речи как-то повлияют? Забавно. Может, он только хочет сделать вид заботливого друга, а потом припомнит это. И потребует приходить вовремя, например. Или перестать заставлять Ацуши писать за него отчёты. Да он лучше уволится. — Ты и так знаешь. Мне нужно, чтобы все было под контролем, чтобы все были живы и здоровы. Я этого никогда не скрывал, — улыбнулся Куникида и почему-то посмотрел тепло-тепло, но только на секунду. Моргнув, смыл нежность с радужки; Дазаю просто показалось, точно. На самом деле, Куникида немного паниковал и уже начал трясти ногой, но так, чтобы это выглядело почти незаметно, потому что он отставал от графика! От своего золотого эталона. Ещё чуть-чуть, ещё немного его драгоценного терпения, и Дазай получит подзатыльник по своей больной голове и пойдет отрабатывать свой апельсиновый сок, который он едва на половину выпил. Булку проглотил сразу после просьбы и не подавился, хотя там и есть было нечего — меню разочаровывало пропорциональностью цен и объемом предлагаемых вкусностей, но что поделать. Дазай хмыкнул. Отпил немного из стакана, лишь бы не сказануть лишнего и снова почувствовать отрезвляющую горечь на языке. Почему Куникида из кожи лезет, чтобы ему помочь? Это ведь бесполезно. Бесполезные слова, бесполезные усилия, все это не повлияет на него абсолютно никак. — У тебя есть ученик, — напомнил он так, словно собирался отчитывать; по сути, он это уже делал. — Он на тебя как на маму-утку смотрит. Так возьми его под свое крыло. Забери к себе в комнату, не знаю. Живи ради него. И если ты только посмеешь его расстроить, Дазай, я за себя не ручаюсь, так уж и быть — погибнешь от моих рук. Заберу у тебя возможность убиться самому. Это ведь единственное, чего ты боишься? Пожалуй, да. Это единственный его страх. Дазай ничего не боялся — за сиротское детство и почти полжизни в мафии он повидал многое и ко многому иммунитет выработал; наверное, настолько, что перестал чувствовать вообще что-либо. Но ладно, с этим можно смириться. Он не любил достаточно много вещей: чужие слезы (своих не существовало), боль, собак, грязь, намокшие бинты, Чую, беспечность. Не любил их, но все равно как-никак был связан со всем, кроме собак. Но псом его называли. И скулил он иногда, но только наедине с самим собой и своими мыслями. — Не хочу портить Ацуши. Ты же знаешь, что я его только плохому научу. Он уже умеет отлынивать от работы и делать вид, что пишет отчёты, а сам сидит в интернете. Ничего правдивее Дазай ещё не говорил — он не хотел быть с Ацуши ближе, чем сейчас. Их странные взаимоотношения являются смесью чего-то отцовского (этого — так, капельку, чуток; никогда Дазай не хотел и не захочет быть кому-то отцом), приятельского, но поучительного в меньшей мере. Да, Дазай может его научить основным приемам в борьбе, тому, как мыслит противник, потому как Ацуши будет учиться у главного врага народа, как Куникида его называл. И не только он. Научиться чему-то можно только у более сильного противника; Дазай, конечно, не зазнался, но учёт убийств на его имя впечатляющий. Он замечает, как Ацуши смотрит, чуть не в глаза заглядывает. Оно и понятно — никаких родителей, никакой семьи, только кнут без пряника. Не то чтобы у Дазая в детстве было по-другому, но. Он вообще о своем детстве не вспоминает. А о маленьком тигренке почему-то задумывался, тот ему снился даже. Причем сны были яркими, не менее психоделическими, чем его обычные, но более красочные. Он гладил котенка. Может, завести себе одного? Черненького, может, с вкраплениями белой шерстки, с характером. Нет. Лучше беленький, чистый, ласковый и мягкий, которого можно бесконечно гладить и слушать убаюкивающее мурлыканье, а не получать когтями по коже. Как хорошо, что даже у себя дома он не снимает бинтов — слой брони от цепких лапок. Нет, он не сможет такого белоснежного котенка оставить чистым. Тот будет терпеть ужасное отношение к своей мягкой, нежной, пушистой шерстке. Дазай его испортит. Противный голос ему подсказывает, что это не совсем о котятах. — Какой ты бессовестный, — спустя время выдал Куникида. Дазай пожал плечами. Вовремя он заметил знакомую фигуру на входе, благо, Куникида сел к дверям спиной; вскинулся, нацепил улыбку. Вспомнишь солнце — вот и лучик, или как там говорят? Куникида небось подумал, что это последняя стадия. Все, конец, Дазай сошел с ума, и уже принялся искать бы ему должную замену. Вот только он, сволочь, идеально дела раскрывал. Послышались шаги к их столику и неуверенный голос: — Дазай-сан?.. — когда Куникида в мгновение развернулся к нему, Ацуши подпрыгнул. — Простите, Куникида-сан. Я просто не мог сидеть на месте. Что-то случилось? — Все просто замечательно, Ацуши-кун, — все с той же придурковатой улыбкой заверил его Дазай. — Твой милосердный начальник решил устроить мне перерыв сразу после начала рабочего дня. Правда, Куникида-сан? — Правда, — процедил тот через зубы, одним глотком допивая свою чашечку чая. — Ты такой бледный и хилый, Ацуши-кун, тебе срочно нужны витамины! Держи, выпей сока, он полезный и сладкий, — и уже собрался протягивать стакан, обхватил его пальцами. Ацуши сконфуженно улыбнулся и не знал, что делать, вытянул руки из карманов, где отчаянно пытался вырвать нитки из ткани, которые повылезали из-за его глупой привычки, но Куникида рявкнул: — Поставь на место! Ацуши, не пей, а то подхватишь от него ещё что-то. Я тебе новый закажу, если хочешь. Дазай не мог понять, Куникида правда не хотел, чтобы Ацуши пил именно из его стакана? За него говорит мизофобия? Или побочки своего любовно взращенного перфекционизма? Мысль о том, что Куникида хотел, чтобы в его, Дазая, организм поступили хотя бы какие-то витамины, он умело от себя отогнал. — Нет, спасибо… — промямлил парнишка. Глаза его бегали. — Правильно. Дазай-сан тебе закажет. Жду вас через пять минут в кабинете. Надеюсь, ты понял меня, Дазай, — взглянул в глаза. Протяжно так, с укором, Дазай едва не поежился. — Понял-понял, — заверил он и недовольно скривился, когда Куникида развернулся. Приглашающим жестом Дазай указал на освободившийся напротив себя стул, и Ацуши послушно присел; все же, несколько секунд он размышлял, стоит ему оставаться тут или сразу идти на рабочее место, забрав с собой Осаму. В конце концов понял, что последнее было бы бесполезным. Почему Ацуши нашел их именно здесь? Ну, это очевидно. Посиделки агентства в кафе на этаж ниже, да-да. Ещё и по аромату духов, которым пропах не только Дазай, но и, по ощущениям, все здание. Впрочем, настолько заметно это только для Ацуши — даже не перевоплотился в зверя, но обоняние работало как нужно. Как нужно хищнику, а не парнишке-детективу, который в последнее время охотится только за ошибками в своих отчетах. Всегда приятно пахнущий Дазай-сан теперь источал непереносимую вонь, и Ацуши изо всех сил сжимал руки в кулаки, чтобы не прикрыть ими нос. Нет, духи правда приятные. Сладковатые. Приятные для кого-то другого, но не для него. Кажется, подкрадывалась головная боль. — О чем вы разговаривали? Куникида-сан ругал вас? — обеспокоенно спросил Ацуши, на деле, старавшийся отвлечься от невыносимого запаха, и все равно его вдыхал. Дазаю хотелось одновременно потрепать его по макушке и заткнуть. Ну что он такое говорит? — Разве он может ругать меня, Ацуши-кун? Интересное слово ты подобрал, — усмехнулся мужчина. — Духи ему мои понравились. Хотел себе такие купить, теперь пошел из журнала выписывать, наверное. Только сейчас Дазай понял, что Куникида оставил его без денег. В карманах имелась только булавка и складной нож — этим, к сожалению, не заплатишь, только если заставишь кого-то другого… за себя заплатить. Никаких преступлений, конечно же, Дазай вообще-то борец за справедливость! Для таких целей у него есть безотказный юноша, который исполнит все его хотелки. Теперь Дазай понимал, что их свяжет что-то намного большее, чем спихивание отчётов, вдохновляющие речи и тренировки раз в месяц — и то в лучшем случае. — А-Ацуши, у тебя кошелек, случаем, не завалялся? После того, как Ацуши заплатил, Дазай еще пару минут пытался ворковать с официанткой, но та удачно сбегала к столикам или на кухню. «Больно надо», — подумал он у себя в голове, подобрал свое разбитое достоинство с земли и вернулся вместе с Ацуши в агентство. Там он по-прежнему умело делал вид, что чем-то занимается. Постепенно головная боль отступила, но ненамного, тошнота осталась. До обеденного перерыва он сделал лишь десятую часть от нужного объема. После наблюдал за тем, как кабинет, полный людей, почти опустел. Он остался с Ацуши вдвоем — почему-то юноша не ушел в кафе вместе с Кекой, как делал обычно. — Почему Ацуши-кун не пошел на обед? — поинтересовался Дазай, развернувшись к нему лицом на компьютерном кресле. Он не то, чтобы сильно волновался, просто давно не разговаривал, видимо, даже мышцы его лица привыкли к частым бессмысленным беседам. Да и интересно было, совсем немного, но не наигранно. Ацуши повернулся к нему. — Не хочу, — соврал он, улыбнувшись. — Даже если ты не голоден, то поболтал бы с подругами. — Кека-чан точно не соскучилась по мне, — парировал Ацуши. — Не успела. А Люси в последнее время занята работой, не хочется доставлять ей еще больших проблем. — Не думаю, что вы бы ее надолго задержали, но ладно. Ты же не выдержишь до вечера и проголодаешься, Ацуши-кун. Дазай обладал не всегда удобной способностью озвучивать чужие мысли. Да, Ацуши думал, знал даже, что уже через час-другой его тело будет настойчиво требовать пищи и делать это шумно, чтобы каждый в комнате услышал. Но можно будет набрать воды из кулера и обмануть организм, чтобы урчание живота прекратилось. Почему же Ацуши решил пропустить прием пищи? Ему стало интересно, каким образом Дазай-сан умело не ест весь рабочий день, сможет ли он также. Может, в этом есть какие-то преимущества? Хотя при жизни в приюте вечно голодающий Ацуши их не заметил. — Все хорошо, Дазай-сан. Не переживайте. Он и не переживал, если честно. Но в голове назойливо прокручивались нравоучения Куникиды. «У тебя есть ученик, живи ради него», — мысленно передразнивал Дазай голос коллеги. Ацуши — прекрасный человек, подающий надежды детектив, сильный эспер, бесспорно, но не настолько он всемогущий, чтобы заставить его мысли замолчать. Он не сможет сдержать яростного порыва уничтожить все вокруг и себя, в частности, просто не сумеет, не сумеет никто, кроме самого Дазая, да и он перестал пытаться. Это бесполезно. Но крупицы совести, эта надоедливая фикция, привитая обществом, его мучили. У Дазая совести нет. Ацуши вполне своим наставником доволен, несложно догадаться, но Дазай собой — нет. Что он может такого для Ацуши сделать? Разумнее всего было спросить у самого парня, без каких-либо советов со стороны. Единственный человек, который мог вернее всех сказать, это сам Дазай (да, вполне самовлюбленно). Но этот вариант отпадает по причине временного помутнения рассудка, поэтому Ацуши справится сам. Так легче и разумнее. — Ацуши-кун, у тебя есть мечта? — спросил он спустя время, и Ацуши совсем чуть-чуть дернулся. — Мечта?.. — переспросил парень, будто не услышал. — Не знаю, — ответил он спустя время и добавил: — Для меня главное, чтобы у всех все было хорошо, вот и все. — Как это так — нет мечты? — возмутился Дазай, будто не был таким же. Но он — это одно, Ацуши — другое, их даже сравнивать нельзя. Ацуши искренний, нежный и влюбленный в жизнь, хотя бы самую малость, у него должны быть мечты, пусть иллюзорные или вполне реализуемые. — Не может быть! Нужно исправлять. У тебя должна быть мечта, которая придает твоей жизни смысл. Она может быть тяжело досягаема, но всё-таки должна существовать. — А у вас есть мечта? — поинтересовался юноша, взглянув наставнику в глаза. — Да, — соврал он. — но, скорее, это цель. — И какая же? — нежные-нежные глаза смотрели так, будто хотели прожечь дыру. Дазай отвел взгляд. — Не могу сказать, — улыбнулся. — это секрет, Ацуши-кун. Давай ты придумаешь себе свою мечту, цель — не важно? — Нечестно. Вы не говорите мне свою, а я должен? Мне ведь интересно узнать о вас. — Ты узнаешь, как только она сбудется, хорошо? — вкрадчиво проговорил Дазай, чуть наклонив голову для пущего эффекта, словно говорил с ребенком. — А я дам тебе задание: придумай свою мечту. Не стесняйся, даже если она будет детской, например: «хочу бесконечный запас сладостей». Это ведь тоже мечта. — Скорее не моя, а Рампо-сана, — Ацуши захихикал, и Дазай над его шуткой посмеялся тоже. — Хорошо, я понял вас. Но говорят, что мечты не сбываются, а к цели очень тяжело дойти. Можно что-то другое? — Ты все сможешь, Ацуши-кун. Ладно, давай задание попроще: напиши то, чего ты хочешь. Твои желания на данный момент. Например, какую-то книгу или вещь, где-нибудь побывать, познакомиться с кем-то? — «Чего еще желают люди?» — Все равно тяжело… ладно, Дазай-сан. Как скоро мне нужно вам показать это? — Как только придумаешь. Но давай на следующей неделе, у тебя будет время на то, чтобы прислушаться к себе и придумать на выходных. Отвечай честно. — Хорошо. Я понял, Дазай-сан. — Молодец, Ацуши. Я в тебя верю. Дазай говорил такие слова редко, во времена, когда им предстояла тяжёлая битва, и почти все зависело от Ацуши, но в данной ситуации? Это слишком неожиданно, но приятно. Как Ацуши может их пропустить мимо ушей, когда они бьют в самое сердце? Он не знал чего хотел. Для него главным было наличие дома, еды, работы, которая его всем этим бы обеспечивала, и это все уже есть. Друзья? Вроде как, члены агентства довольно приветливы с ним. У него есть Кека, хоть с ней Ацуши общается не так много, как раньше, из-за того, что она переехала, но она все же рядом. Сидит подле него, они болтают на перерывах и не только, когда ситуация позволяет. У него есть Кенджи и Танидзаки, с которыми тоже можно неплохо поболтать на рабочем месте. У него есть Дазай-сан, в конце концов, который не был другом, но все его функции почему-то исполнял. В таких заданиях чувствовались их отношения «учитель-ученик»: сделай то, реши то, что ты думаешь об этом? Впервые кроме кнута Ацуши получил ещё и пряник.