список желаний

День начинается с того, что Ацуши игнорирует его приветствие, и Дазаю кажется, будто кровь вскипит в жилах. Он, как теперь стало совершенно обыденным, отворяет дверь офиса за пять минут до начала рабочего дня, таким образом, до всей муторной тягомотины с бумагами и делами у него остается время на глоток горького кофе. Прежде, чем сесть за место, нужно пожелать всем хорошего дня — Куникида фыркает, демонстративно отворачиваясь от него на девяносто градусов, — и улыбнуться не самой искренней, но веселой улыбкой. Зубы немного желтят от кофеманства и любви к сигаретам. А кто из нас безгрешен? Сначала Дазай даже не обратил внимания на то, что Ацуши не скопировал его приветственную улыбку. Он был занят своими мыслями: скоро станет совсем тепло, повылезают надоедливые жуки, все забронируют лучшие даты для отпуска… Как бы не досталось какое-нибудь запутанное и нудное дело, на распутывание всех нитей которого уйдет уйма времени. Летом нужно сидеть в офисе, дивиться современным технологиям (едва сводящим концы с концами кондиционером) и, похлебывая остывший кофе, играть с Танидзаки в судоку (с Рампо — бесполезно, с Куникидой — опасно) на время. Неплохо было бы съездить с Ацуши на море, посмотреть на красивых девушек, наслаждающихся летним солнцем и теплыми волнами. Да. — Ацуши-кун! — Дазай подпрыгнул на своем стуле и подъехал к месту ученика. — Как ты смотришь на то, чтобы съездить на курорт? — и закинул руку ему на плечо. Ацуши не дернулся, испугавшись внезапного оклика и прикосновения, а сжался. Его голос наставник едва расслышал — системный блок древнего компьютера тарахтел громче: — Не знаю, — и он ловко изогнулся, отъехав вбок, практически вжавшись в свой стол. Дазай поднял бровь. Коллеги неожиданно замолчали — тоже заметили неожиданную реакцию Ацуши, точнее, ее полнейшее отсутствие. Осаму обвел взглядом всех присутствующих — те уткнулись носами каждый в свой источник информации. Только Кека делала вид, что занята: ее грустные глазки блеснули и уставились в перевернутый вверх ногами журнал. Ну прямо как страусы попрятались. Ладно. — Что-то случилось? — он нагнулся и прошептал так, чтобы услышали только они двое. Ацущи повел плечами, снова отодвинувшись — еще чуть-чуть, и он переселится к Кеке. — Ничего, — ученик облизнул сухие губы. Высокая интонация заставила Дазая думать, что за таким бесполезным ответом последует что-то поинтереснее, но он ошибся, а, может, Ацуши передумал объясняться. — То ли я дурак, — Дазай почесал затылок, — то ли лыжи не едут, — и вернулся на свое место. Вполне разумно Осаму решил, что нечего мучить человека — пусть Ацуши сам разберется, почему у него не задался день: встал ли он не с той ноги или налил прокисшее молоко в чашку с кофе. Он и подумать не мог, что все оказалось настолько серьезным, что ученик ни разу — а он следил, уж поверьте! — не посмотрел на него. Должно быть, стряслось что-то, чего мир раньше не видел. Пару раз Дазай даже заносил руку, чтобы снова опустить ее на плечо Ацуши, но в последний момент передумывал. Впервые за день его окликнули: — Дазай-сан, — послышался детский голос сзади, и мужчина обернулся. На него привычно безжизненными и безэмоциональными глазами смотрела Кека, и делала она это намного страшнее и неприятнее, чем обычно. — Вы нужны мне. Сейчас. — М? — мычит он вопросительно, немного склоняясь к девочке. Неужто помощь с работой нужна? Почему-то верится с трудом. — Что-то случилось? — Случилось, — фыркает Кека, и с ее губ слетает странный смешок, очень несвойственный ей. Ее нежному детскому — или подростковому, если так удобнее, — всегда не хватает улыбки, румянца или более живого выражения, чем обычно, и все эти признаки счастливого человека объявляются только в присутствии Ацуши. Без него рядом вся эта попытка в эмоции выглядит ненастоящей, пластилиновой и ужасно вымученной. — Мне нужно поговорить с вами. Наедине. — И где же мы это сделаем? — Там, где нет лишних глаз и ушей, — логично пояснила Кека. — Не в Агентстве. Пройдемте на улицу. Дазай только и смог кивнуть и последовать за девочкой, открыв перед ней дверь и пропустив ее вперед. Они молча вышли из здания. Красные одежды Кеки волочились по земле, и Дазай удрученно рассматривал узоры на них, ему казалось, что разговор выдастся увлекательным, но не в лучшем смысле. Он ушел из мафии незадолго до того, как там появилась Изуми, и они никогда не пересекались. Одно можно сказать точно: просто так он бы сейчас не следовал за ней куда-то в парк. — Скажите, как долго вы будете играться с Ацуши? — выдала девочка, как только они прошли первые скамейки. Людей в округе почти не наблюдалась. — О чем ты, Кека-чан? — Вы знаете, о чем я, — терпение в этом небольшом, но крепком теле очевидно утекало с чрезвычайной скоростью. — Не прикидывайтесь. — Ты говоришь про то, что в последнее время мы сблизились, верно? — Дазай наклонил голову вбок. — И что же в этом плохого? — В этом плохо все. Я уважаю вас, Дазай-сан, и вашу личную жизнь тоже, но не давайте ей смешиваться с непосредственными обязательствами. Дазай смотрел прямо ей в глаза, умело скрывая замешательство. Хотелось, чтобы девочка продолжила и объяснилась, что же она имеет в виду, но озвучивать это означало бы проигрыш. — Если вы назвались наставником — так и оставайтесь им, не нужно пытаться впутать ученика в свои интрижки. — Я никуда не впутываю Ацуши-куна, Кека-чан, — миролюбиво заверил Осаму, улыбнувшись. — Что конкретно ты имеешь в виду? — Вы знаете, что. Не прикидывайтесь, будто вы — ангел во плоти. Не знаю, чего вы добиваетесь, но мне это и не важно, ведь единственное, что могу гарантировать — в конце Ацуши будет страдать. Я не хочу, чтобы так было. Конечно, никто другой, кроме непосредственной соседки Ацуши, не сможет уличить Дазая в плохом наставничестве. Разве они правда занимались чем-то плохим? Вряд ли документалки можно назвать пропагандой чего-то сомнительного, наоборот, кому как не детективу пригодятся знания, рассказанные в них? По части алкоголя Осаму правда виноват, признается, но один несчастный глоток пива вряд ли послужит составом преступления. И если в смехе после полуночи Кека может его уличить и пожаловаться, например, Куникиде, чтобы впредь они соблюдали уровень шума и расписание сна Ацуши, то в чем-то более провокационном — нет. — Я и не зову себя ангелом, никогда не звался. В чем же моя вина? Все, что я сделал — это сблизился с твоим другом, — своим учеником — вот и все. Не думаю, что наставник не может смотреть с учеником фильмы вечерами, ведь я показываю ему познавательные документальные фильмы. Ты тоже можешь присоединиться к нам, если хочешь, Кека-чан. — Опять вы шутите свои глупые шутки, — беззлобно, скорее удрученно, заметила девочка. — Я пришла с миром. Этот разговор останется только между нами. Все, что мне нужно, это спокойствие Ацуши. Вы же знаете, что после эйфории идет апатия, знаете, что он будет страдать без вас. «И откуда она понабралась таких слов?» — задается вопросом Дазай, вглядываясь в ее лицо с изогнутыми бровями — сейчас оно более походило на лицо человека, не дотягивало до ребенка, но и на восковую статую смахивало с трудом. — «И к чему клонит? Не понимаю». — После чего он должен страдать? Я не собираюсь его никак обижать или обделять. — Это вы говорите пока, после наиграетесь и точно бросите его. Найдете себе новую пассию и забудете о нем, бросите, как котенка. А он будет мяукать и плакать. — С чего ты взяла, что я брошу его? И как моя… пассия связана с ним? — Все хуже, чем я предполагала: вы совсем не поддаетесь уговорам. Влюбили в себя Ацуши и питаетесь его обожанием… Теперь вы довольны? Теперь вы зажили счастливо? — Так вот ты про что… Да, именно такое он и предполагал — наедине с собой, на балконе, пока курил. Ну или в туалете, пока тоже курил, но в вентиляцию. Для себя давно уяснил, — слишком давно, чтобы вспомнить, когда это случилось в первый раз, хотя бы примерно — что человек без чувств, влюбить кого-то близкого в себя будет фатальной ошибкой. Влюбить дорогого ученика, правда дорогого, бесценного даже, это фатальная ошибка в кубе, это безнадега. Почему это именно Ацуши? Почему не какая-то из прошлых увлечений на пятницу и близлежащие вечера? Ответ вполне простой: Дазай — человек без чувств, уяснил он это сам, убедили ли его в этом или это обычное заблуждение абсолютно не важно. Пока он в это верит, это и является реальностью. А вот Ацуши не такой. Ацуши — это жизнь во всех ее, черт возьми, проявлениях, он — это безграничная любовь без слов, слепое обожание. Будь то исключительно дружеская, к Люси и Кеке, любовь, граничащая с безмерным уважением к коллегам или вот такая вот… Странная, неправильная, но ужасно искренняя в своей нелепости. К нему, к Дазаю, к самому последнему человеку в Йокогаме, в Японии и вообще во всем мире, которого стоит любить, в которого есть, за что влюбляться. Да. — Да, — вторит девочка его мыслям. — Именно про это. Вы должны что-то сделать с этим. — И что же? — Дазай решил пойти на компромисс, разумно полагая, что Кека останется при своем мнении. В ее глазах он — настоящее зло, которое испортит Ацуши. Для того, чтобы победить, им обоим нужно что-то уступить, но что? — Ты — человек со стороны, мимо которого это не прошло, его близкая подруга, тебе виднее. — Вы эту кашу заварили, вам и расхлебывать, — укорила девочка. Чуть погодя, она добавила: — Если вы еще не обсуждали с ним это, скажите, объясните, вы же, в конце концов, взрослый. У него доброе и светлое сердце, но чем раньше вы разрешите это, тем лучше. «Да я и без тебя знаю, какое у него сердце». — Я услышал тебя, — миролюбиво проговорил Дазай. — Спасибо за твою внимательность, Кека-чан. — Всегда пожалуйста, — хмыкнула девочка и, погодя несколько секунд, развернулась и направилась назад — должно быть, обратно в Агентство. Дазай остался наедине со своими мыслями, и они начали съедать его куда быстрее обычного. Свежий воздух не помогал, редкие прохожие раздражали, от светлого неба болели глаза. Он закурил и нервно щёлкал зажигалкой всю дорогу то ли в надежде подпалить себя, то ли унять тревогу повторяющимися движениями. Нельзя курить, пока голова забита удручающими мыслями, вот в чем он снова и снова утверждался: дым царапал горло, пепел летел прямо в лицо. Все, что он имел сейчас в своей жизни, было этой чертовой сигаретой — только над ней Дазай имел контроль, и даже этот объект ему не по силам. Как смехотворно. Как ужасно. Итак, пора принять это: он влюбил в себя ученика. Не просто кого-то, а Ацуши, значит это будет очень болезненно и закончится не лучшим образом. Нельзя давать парнишке надежд, этим он только сильнее привяжет его к себе. Либо выудить признание, чтобы развить из этого поучительный разговор, либо бросить эту затею и перейти к категоричным мерам. К каким — ещё не придумал, но искурил ещё три паршивые сигареты. Осталась одна. За несколько минут до конца перерыва он вернулся в офис, терзаемый болью в горле. Ацуши не было. Взяв самую толстую папку со стола Куникиды — тот удивился так, что чуть не выронил чашку с кофе из рук, — и принялся заниматься канцелярской работой. Ученик вернулся вовремя, впрочем, все еще не обращая ни на кого, а тем более на Дазая, внимания. Да и тому уже стало все равно: даже если бы хотел, разговор поддержать не смог — в горле першило. Впервые за все время, сколько себя помнит, Дазай увлекся бумагами. Куникида, должно быть, поседел на полголовы, не понимая, что стряслось с его двумя особо бедовыми коллегами: почему один молчит, в рот воды набрав, а другой разбирается с документацией так остервенело, словно от этого зависит его жизнь.

***

Вечерело медленно. Ацуши с трудом дождался конца рабочего дня; вскочив с кресла, он быстрее всех убежал домой. Провести все восемь часов рядом с человеком, контакт с которым он себе запретил, не просто мучительно — это невыносимо. Способность в этом не помогала совершенно: как только удавалось отвлечься, в нос врезался аромат, который исходил от Дазая. Одежда — кондиционер для белья, кожа — одеколон, а вот волосы пропахли табаком. Как можно так вычленить каждую нотку аромата наставника, Ацуши не знал и знать не хотел. Должно быть, теперь он вычислит его из миллиона. Хоть по запаху, хоть по фигуре, одежде, манерам, тембру голоса… Ацуши уверен, что Дазая Осаму обнаружит за считанные секунды, с этого момента его жизни — чтобы избегать. После того, как помыл руки и переоделся, Ацуши принялся за готовку — пожалуй, одно из немногих занятий, которое его успокаивает, так еще и результат приятный. Очистить, помыть, нарезать, оставить, чтобы стек сок; высыпать, промыть, оставить; промыть, нарезать, замариновать… Готовка требует отлаженных и четких действий, тут передержишь — не получится, там не доваришь — будет прилипать к зубам. Отвлечешься — натрешь свои пальцы на терке. В общем, строгая организованность позволяет избавиться от посторонних мыслей, что сейчас крайне необходимо. За перемешиванием овощей Ацуши не заметил, как пришла соседка. Выключив последнюю конфорку, Ацуши развернулся и чуть не напоролся спиной на еще горячую сковороду — Кека, так неожиданно появившаяся сзади него, не на шутку напугала. — Осторожно, — она взяла его за руку, чуть оттащив от плиты и, смутившись, сразу же отпустила. — Я тебя не заметил. — Что ты приготовил? Пахнет вкусно. — Терияки с рисом и мисо-суп, — Ацуши выдавил из себя самую нежную улыбку из оставшихся сил. — Почему не твое любимое отядзукэ? — не дождавшись ответа, Кека удрученно выдохнула. — Даже когда ты совсем без сил, все равно пытаешься угодить другим. Ацуши повел плечом, шмыгнул носом, почесал затылок, опустил голову, разглядывая свои ноги. День, полный тишины, словно отучил его от выстраивания диалога. Теперь ему казалось, что на любую неудобную фразу можно просто не ответить. Кека нагнулась так, чтобы заглянуть в глаза: — Спасибо, — ее глаза блеснули, — ты всегда заботишься обо мне… — Всегда пожалуйста, — на этот раз искренняя улыбка тронула его губы, — он выровнялся, — мне несложно, — и дотронулся до ее головы, потратив на это прикосновение всю нежность, что бурлила внутри. — … Даже когда я этого не заслуживаю, — закончила Кека, словно нырнув под руку парня, как котенок. Ацуши остановился, запустил пальцы в ее волосы, и, наклонившись, обнял свободной рукой. — Не смей так думать, — сказал он, сжав ее плечи. Убрав ладонь с ее головы, он обнял ее крепко обеими руками. — Я очень дорожу тобой. — Спасибо, — в голосе Кеки послышались нотки грусти, она явно не соглашалась со словами старшего, но усердно старалась убедить его в обратном. — Ты моя подруга, соседка и коллега и просто близкий человек. Я бы не стал разбрасываться подобными словами. — Я поняла, — Кека попыталась кивнуть, — спасибо. — Хватит благодарить меня за то, что я озвучил элементарные вещи, — сказав это, Ацуши отстранился — девочка потянулась за ним, но ничего не сделала. В последний раз улыбнувшись, он развернулся и принялся раскладывать еду по тарелкам. Кека кивнула сама себе. С первой ложкой супа во рту Ацуши забыл обо всем, что творилось в его жизни до этого момента. Во-первых, это оказалось очень вкусным, но не исключено, что он просто сильно проголодался и устал за день. Во-вторых, утоляя первичную потребность, он забыл про все остальные. Теперь хотелось доесть ужин и лечь спать, даже не принимая ванну. В жизни любого человека рано или поздно наступает момент, когда усталость берет над телом и разумом верх, и хочется просто слиться с землей воедино, обрастая травой и другой растительностью. Но это слишком категорично. Иногда приятно просто отключиться от мира и остаться наедине с собой или с кем-то близким, но не разговаривая. Эдакое одиночество вдвоем. Прислушаться к телу, в какой его части пульсирует больше, чем обычно; почему так устали глаза и болит поясница. Прием пищи прервался стуком в дверь — Кека продолжила трапезничать, не реагируя на звук, а Ацуши нахмурил брови. Он никого не ждал. Признаться, где-то в груди, в опасной близости от сердца, кольнуло. Уж больно знакомым показался этот звук. С замиранием сердца он открыл дверь, за которой, спрятав руки в карманы брюк, стоял наставник. Дазай, в свою очередь, смотрел на Ацуши в одной из своих — уже бывших — футболок, в таких же любезно отданных домашних штанах, которые пришлось подкатить из-за разницы в росте. Ацуши, который выглядит так по-домашнему нежно, с ярко-розовыми губами (что это он там делал?) и какой-то крошкой на левой щеке (а, теперь понятно). — Ацуши, — Осаму повернул голову в сторону, — мне кажется, нам нужно поговорить. — Мне кажется, что вам кажется, — парировал ученик, уставившись в пол. Рука его опасно скользнула обратно к двери, ясно давая понять: если чаша терпения переполнится, то они снова разойдутся по комнатам. — Пожалуйста, — Дазай шагнул ближе и вытащил руки из карманов, — будь хоть немного благосклонен ко мне. Ацуши взглянул на него коротко, как испуганный зверёк. За его спиной материализовалась Кека в пижаме. — Что-то случилось? — юноша дернулся, услышав третий голос, и несильно ударился локтем о косяк. — Дазай-сан? — Не знаю, — с беззлобным смешком ответил он, пытаясь разгадать выражение лица девочки. — Я потому и пришел. Нужно кое-что прояснить. Кека осторожно потянула друга за рукав, привлекая внимание, и очень выразительно моргнула, как бы спрашивая: «Тебя нужно защитить?». Ацуши мотнул головой, накрыв ее ладонь. Кивнув, девочка скрылась в комнате, прикрывая за собой дверь, но все же оставила небольшую щель. — Черт, Ацуши, — начал закипать Дазай, всматриваясь в побледневшее лицо ученика, — я как со стенкой разговариваю, а это, между прочим, неприятно. Я, конечно, понимаю, что я не Мать Тереза, точнее, не то, какой благочестивой ее выставляют, но не суть важна… Понять не могу, чем я тебя так сильно обидел? Объясни, пожалуйста. Только будь честным. — Все в порядке, Дазай-сан, я не выспался, вот и все. — Я же попросил быть честным, — ласковый, но требующий тон наставника невозможно игнорировать. Скажи он что угодно таким голосом еще раз, Ацуши бы повиновался беспрекословно. — Ну… — Ацуши шаркнул тапочкой по полу, пытаясь найти хоть какую-то внушительную причину оправдания своего не самого лучшего поведения. Справедливости ради, он все эти рабочие часы страдал. — В общем, мне опять начали сниться кошмары, и мне не хотелось ни с кем говорить. — Я не злюсь на тебя, — пояснил Дазай, — мне всего лишь важно знать, что происходит в твоей жизни. Ты хоть уже давно не ребенок, но я, так-то, за тебя в ответе, Ацу-кун, — тон его смягчился, морщинка между бровями разгладилась. — Если тебе опять будут сниться плохие сны, пожалуйста, обращайся ко мне, я помогу тебе, чем смогу. Ацуши кивнул. Он не нашел в себе больше слов, только немного обрадовался: шалость удалась. Настроение улучшилось не на много. — Что ж, надеюсь, следующего такого раза не будет, — Дазай шаркнул по полу, гоняя невидимые пылинки, и вернул взгляд на лицо ученика. — Я имею в виду и кошмары, и твое странное безмолвие. — Не будет, Дазай-сан, — повторил за ним юноша, — мне сейчас не хочется с кем-либо общаться, простите. — Все хорошо, — он мягко улыбнулся, — Я понимаю. Возьми себе столько времени, сколько нужно, отдохни. Спокойной ночи вам обоим. — Спасибо. И вам спокойной ночи, Дазай-сан, — Ацуши попытался скопировать улыбку, но она вышла ломаной — губы скривились лишь в неком ее подобии. С ним так чертовски спокойно, пусть и сердце бьется быстрее обычного… Ацуши уже вспомнить не сможет, с каких пор это началось. Не помнит, было ли когда-то по-другому. Но это нужно прекратить.

***

Они почти не разговаривают в течение конца недели, а также половину следующей. Итого, Дазай считал, пять дней. В четверг они сталкиваются друг с другом у дверей своих комнат. Осаму ищет во внешнем виде ученика что-то новое, что мог упустить на работе… Нет. Выглядит совершенно обычно. Чуть уставший, но не чрезвычайно. — Как ты? — спрашивает он, надеясь хоть на сколько-то интересный ответ. — Все в порядке. За эти дни Ацуши пересмотрел свои жизненные ценности и понял, что больше не перенесет этой молчанки. Хватило его на немного. Да, отвыкать от любимого человека больно и тяжело, но кто запретил ему говорить с Дазаем? Он сам. Кека лишь предупредила его и сняла с него розовые очки, о существовании которых, похоже, знала только она. Рука задерживается на ручке двери. — Дазай-сан, — негромко, почти шепотом Ацуши окликает наставника. Заметив боковым зрением, что тот обратил на него внимание, он выдает слова, крутившиеся в голове в последнее время: — Я скучал. Ти-ши-на заставляет Дазая задуматься над ответом усерднее обычного; скажет, что тоже соскучился — прозвучит глупо и даст Ацуши ложные надежды, промолчит — ещё хуже. — Мне тоже тебя не хватало, — и еле улыбается. — Можно к вам в гости? — А я все ждал, когда же ты предложишь… Очень сложно манипулировать, когда объект этой самой манипуляции не привязан к стулу крепко-накрепко, а в руках нет плоскогубцев. Правда, очень. Ещё тяжелее давить на больное близкому человеку, знать, как это неприятно, но преследовать свою цель во что бы то ни стало. Они смотрят какую-то второсортную мелодраму, и Дазай не в первый раз удивляется, к чему привела человечество массовая культура. Он мельком глянул на отзывы — много смотревших пустили слезу, значит, пойдет. Троп «правильный человек, неправильное время» еще никогда так не оскорбляли. Но Ацуши переживает, кусает губы и хватается за подушку, сжав ее коленями, Ацуши искренен и юн — и Дазаю больше нравится смотреть на его лицо, чем на скучную игру актеров. — А-ах! — Дазай поставил фильм на паузу одним щелчком пробела и потянулся так, что хрустнуло плечо. Он действительно заскучал. — Любовь прекрасна, Ацуши-кун, — он изобразил на своем лице выражение вселенской неги: представить несложно, всего лишь подумал об оплачиваемом отпуске, — она сожжёт тебя дотла. «Она уже сжигает. Я ещё не достиг ее, но уже чувствую, что от меня ничего не останется» — невесело подумал Ацуши. — Даже невзаимная? — произнес он с толикой надежды, от которой остались лишь последние крупицы песка прежней пустыни. Опустил голову. Начал ковырять заусенец. — Нет, эта в сотню раз хуже. Она ещё и разобьёт твое сердце, — с грустной улыбкой произнес Дазай, снова заглядывая в глаза — безнадежно. — Мой ученик несчастно влюблен? «Давай уже, скажи, и мы на этом закончим». — Нет, — максимально правдоподобно ответил Ацуши, посмотрев в глаза и не отведя взгляд, чтобы наставник не заподозрил ничего. Хотя, по всем законам, его проницательность должна была увидеть это намного раньше. — Просто интересно. Вы-то точно знаете об этом больше, чем я. — Как может человек без сердца знать что-то о любовных делах, Ацуши-кун? — Думаю, что человек без сердца и думать ни о чем не будет, Дазай-сан, — усмехнулся Ацуши. — Ему-то точно будет все равно. Но вы человек с мозгом, это намного важнее. На несколько секунд Дазай потерялся, не зная, что ответить. — Умно, — сказал он, прикрыв глаза. — Да, пожалуй, ты прав. — Не думаю, что у вас нет сердца, продолжил Ацуши. — Бессердечного человека не бывает. — Но близкие к этому бывают, Ацуши-кун. Бессердечные и отчаянные люди страшнее всех других. Отчаянный человек, особенно загнанный в угол, сделает все, чтобы достичь своей цели. Отчаянный и влюбленный… влюбленный по уши, — уточнил он, — всеми силами заслужит признание. «Видимо, я ещё не слишком отчаялся. А кажется, что дальше уже некуда». Дазай с нетерпением ждёт момента, когда Ацуши ему признается. Что будет после? Убеждением в том, что виноват наставник, подлый и гадкий человек, не вовремя решивший наладить отношения, точнее, заслужить прощение, и испортивший ту святую и непорочную связь между ними. Ацуши мало в своей жизни испытывал заботы, ласки и внимания, и ему легко принять потребность в принятии за симпатию. Дело даже не в том, что он своей, вероятно, заботой и лаской заставил в себя влюбиться наивного мальчишку, не видавшему никогда простой любви. Такому человеку, обделенному примерами нормальных взаимоотношений, очень легко спутать дружескую симпатию с чем-то посерьезнее. Да, Дазай понимал, что палку перегибает, но разве это плохо? Он лишь считал, что Ацуши не помешает испытать на себе заботу. Ученик не позволяет себе ничего лишнего, только слишком тоскливо смотрит, как побитый щенок, надеется на незаметность происходящего и краснеет время от времени, пытаясь это скрыть. Переступит через себя и признается — Дазай найдет ему девушку, достойную отношений, и избавится от последствий своих проблем. И Ацуши будет счастлив, и надёжные руки будут его обнимать. Впрочем… а зачем ждать? Дазай понимает, насколько это будет тяжело для такого мнительного и стеснительного юноши, поэтому зачем его изводить ещё сильнее? Правильно! Нужно заняться решением этой проблемы сейчас, пропустив нежелательный этап. Да, к черту это признание. Изменит ли что-то пара озвученных слов, если все и так очевидно? Дазай просто тратит свои силы и нервы впустую. Набрать девушке по вызову? Весьма заманчиво, но этот вариант, пожалуй, останется на крайний случай. Ацуши не нужен разврат, чужая постель (или своя, но с чужим человеком в ней), скомканное белье и чувство сожаления после. Даже мерзко представлять что-то подобное. На секунду Дазай почувствовал себя сволочью. Да, может любовь и решает проблемы, думает он, как говорил Куникида. Более сильная любовь, чем есть сейчас, более правильная и непорочная. Потом он понимает, что нужно по налаженной схеме: клуб. Или бар. Сайты для знакомств это круто, но Ацуши слишком юн для них. В плане, девушек, подходящих по возрасту, там не будет. Слишком стрёмно до совершеннолетия искать пару на сайтах знакомств. Молод для сайтов знакомств, но не для баров, правильно. Необязательно искать ему девушку на одну ночь, он понимает, что Ацуши ни за что на это не согласится или согласится из-за давления, но разнервничается и это может кончиться плохо. Ха. Такому бы знакомиться в кафе, в библиотеках; позволяет ли библиотечный этикет — это уже другая история. Дазай сам сказать не может, когда в последний раз бывал в библиотеке и бывал ли вообще. Архив мафии и/или ВДА не считается, это не то. Найти пассию ученику не получится ни в клубах, ни в барах, ни на сайтах знакомств. Не из-за того, что девушки, коротающие вечера в увеселительных заведениях плохи, нет, среди них можно сыскать и достойную собеседницу, и советчицу в каком-либо вопросе, и компанию на ночь, в конце концов. Просто Ацуши заслуживает чего-то более искреннего. Дазай понятия не имеет, как нужно знакомиться с людьми — он может, он умеет, но он не знает, как это делают вне помещений, разливающих алкоголь. Как с этим справляются люди, которые ищут отношения, дружбу, приятелей по интересам? Понятное дело, что прежде всего смотрят вокруг себя и уж потом присматриваются. Дазай бы посоветовал это, учись Ацуши в университете, но он ведь уже вполне состоявшийся молодой человек, занимающий достойную должность не просто мальчика на побегушках, а детектива. Ну с кем его сводить? Клерки годятся ему в матери, Йосано-сан — не дай Бог!.. Подружка из Гильдии? Вариант неплох, но все равно что-то Дазаю не нравится. И если отношения с девушкой-одногруппницей или с кем-то из потока ещё можно пережить, а при расставании как-то абстрагироваться, то на работе нет. Тем более на той работе, которая Ацуши нравится и которую он менять не будет, только если ВДА не придет крах. Нужно ведь сразу продумывать не только то, как отношения начать, но и то, как их безболезненно закончить и поскорее забыть, переступить через это происшествие. Безболезненно — в случае Ацуши. Дазай бы не стал подбирать слов, если нужно с чем-то покончить. Более того, он бы не вступал ни в какие такие отношения, которые требовали бы стабильность. Глупо вести Ацуши в развратное место и надеяться, что он найдет себе самую милейшую девушку из всех. Ему подошла бы нежная, добрая и мягкая натура, чтобы они были похожи как две капли воды. Дазай понимает, что раздражается только от одной мысли о том, что Ацуши нужна девушка. Наверное, таких ангелов, отвечающих по всем его требованиям, не бывает на Земле. У него слишком завышенные запросы по этому поводу. Список идеальной партнерши для Куникиды и рядом не стоит. Может, виноват демоненок, сидящий на его левом плече и визжащим в ухо: «Осаму, ты просчитался! По всем-всем фронтам!». Да знает он. Вот и ломает голову над тем, как найти Ацуши подружку, чтобы тот поскорее пережил всю эту хрень. «Осаму, ты просто сказочный придурок! Делаешь вид, что желаешь ему лучшего, что тебе нет места в его жизни, а сам куришь сигареты дрожащими руками, как последний наркоман, когда обо всем этом думаешь». Чтобы избавиться от назойливого голоса в голове, Дазай прикусил губу до крови — неприятное ощущение, с которой рвется ткань под зубами, отрезвило его. Он слизнул кровь и как ни в чем не бывало обратился к ученику: — Ацуши-кун, — он выдержал паузу, всецело завладевая вниманием, — не хочешь развеяться? — О чем вы? — Предлагаю тебе отправиться в одно развлекательное заведение… скажем, завтра, — верно. Пятничный вечер — лучшее время для посещения ночного клуба. — Вы про кино? — О, нет, — на момент Дазай пожалел, что отказался от варианта с кино. Безусловно, это понравилось бы Ацуши больше, но знакомиться в кинозале — то еще неблагодарное занятие. С другой стороны, разве Дазай когда-либо использовал сложности в общении? Все равно, клуб в этом своеобразном поединке выигрывает: мало кто идет смотреть кино, чтобы познакомиться. Даже звучит абсурдно. — Это интереснее. Ты ведь еще никогда не бывал в клубе! — Дазай-сан, я много, где не бывал… И это не значит, что везде меня ждут. — Ждут — не ждут, это не важно. Скажи честно, тебе никогда не хотелось побывать на какой-нибудь вечеринке? Прямо как в фильмах, которые мы смотрим. Там весело. Не хост-клуб и не бурлеск-шоу, конечно… — Что? — услышав незнакомые понятия, Ацуши немного растерялся. — Судя по тому, что я знаю из фильмов: в клубах нужно быть осторожным… Не очень весело звучит. — Ты прав, но быть начеку требуется всегда, не только в подобных заведениях. К тому же, если никогда не пробовал, то и не узнаешь всей правды. Ладно. Я не заставляю тебя ничего делать против твоего согласия. — Хорошо, — Ацуши поджал губы, — давайте сходим в этот ваш… клуб. — О, я знал, что ты согласишься! — Дазай хлопнул от радости в ладоши. Не сказать, что он был сильно удивлен. Не согласись Ацуши — придумал бы что-то другое или, на крайний случай, надавил посильнее. — Какая услада для ушей! Ох, нужно будет найти тебе одежду получше… и постричься. Ацуши не на шутку завелся: — Дазай-сан! — Да шучу я, шучу! Одежда — еще полбеды… Хохот Дазая прервала подушка, прилетевшая ему аккурат в лицо. Ацуши самодовольно сложил руки в замок и вздернул подбородок в шутку. — Вот как мы теперь обращаемся со своими дражайшими наставниками… — пробурчал Осаму, почесав пострадавшую щеку. — Я понял. Вместо извинений за оскорбление внешнего вида он накинулся на Ацуши, как кот на мышонка, и принялся щекотать его везде, куда достают руки. А достают они как раз туда, куда надо. Длинные пальцы с ухоженными, но достаточно длинными для мужчины ногтями нечаянно впивались в самые опасные места: шея, ребра, которые Ацуши усердно прикрывал локтями. Тот даже не думал сопротивляться: во-первых, при щекотке лучше всего расслабиться, из-за чего провокация не пройдет, а во-вторых… вряд ли будет еще момент, когда Дазай будет так близко. На этой мысли Ацуши понял, насколько серьезно влип; Дазай, ведомый неким азартом, зашел дальше и, согнув его ногу в тазобедренном суставе, начал щекотать под коленом. Если бы в этой провокационной позе их застал Куникида, то Осаму бы уже собирал чемодан для эмиграции куда-нибудь на другой континент. Если бы это была Кека… еще страшнее представить, учитывая ее озабоченность их отношениями. Шальной мыслью, насколько нежная и теплая у Ацуши кожа, обжегся уже Дазай. Испугавшись собственным голосам в голове, они оба стушевались и сели так, как находились до этого небольшого всплеска безумия. — В общем, завтра в девять вечера жду тебя у своей двери. С боевым настроем и полным желудком — буду знакомить с моим любимым баром. И барменом. — Дазай-сан, мы же уже уяснили, что я не любитель выпить… — Надежда умирает последней. Я все еще шучу. Но, знаешь, мало ли — всегда нужно быть готовым. И не пей ничего из чужих рук! Сам знаешь, чем может кончиться. По правде, все знают, но все равно игнорируют. — Все в порядке, Дазай-сан, я помню. Дазай смотрел в его лицо так усердно, что пересчитал почти все ресницы и даже обнаружил ту, что выбилась из рядов и вот-вот уколит глаз. Ладно. Не стоит так наседать. Уже ведь не маленький. — Ладно, — нехотя согласился он и перевел тему. — Тебе повезло, что у тебя такой проводник в этот мир, как я — пройдешь без всяких проверок, несмотря на твое несовершеннолетие. Ацуши кивнул. Посчитав, что тема закрыта, Дазай вышел из спящего режима, в который перешел ноутбук за время их болтовни, и они вернули свое внимание к фильму. Постарались — не получилось. Осаму строил свои наполеоновские планы, а Ацуши пытался себя настроить на хорошее. Все, как всегда. Ночью Ацуши долго ворочался на футоне. А на работе ему казалось, словно у них с Дазай-саном одна тайна на двоих, которую им необходимо сберечь всеми способами. День проходил медленно, но Ацуши и оглянуться не успел, как уже стоял возле двери наставника, переминаясь с ноги на ногу. Вот почему время такая странная штука? Он устало потер глаза, тут же дернувшись. Нужно быть аккуратнее! Нельзя растереть карандаш Люси по лицу, будет совсем кошмарно. Она ничего не говорила, когда усердно подводила ему слизистую, лишь улыбалась. Ну и пусть. Меньше знает — крепче спит. По лицу наставника, вышедшему из двери ровно в девять вечера, он понял, что все хорошо: ожидаемый эффект произведен. — Не передумал? — спросил он, закрывая бедром дверь. — Нет. — Замечательно, — рука Дазая потрепала его по затылку. Осаму особо не вырядился — темные джинсы да черная водолазка. Надел ее, чтобы не заматываться бинтами? А использует ли он их вообще, когда собирается в клуб? Ацуши бы все отдал, чтобы увидеть хоть кусочек голой кожи наставника — кажется, случись такое, вселенная схлопнется. Все же, у каждого человека есть своя роль. У девушек, которые проводят с наставником ночь после клуба, — видеть то, что простому смертному запрещено всеми высшими силами; Ацуши — представлять это и расстраиваться, почему же в этой жизни все так несправедливо. Такси. Ацуши не знал, куда они едут и не пытался спросить. Ему было все равно. Первые пару минут поездки он провожал свой район, хоть немного знакомый, а после пытался подметить детали экстерьера, чтобы не сильно волноваться: неоновые вывески, завешенные прилавки, таблички «закрыто», цветочные горшки. Потом перевел взгляд на сиденье напротив — фигура Дазая сидела ровно, не шелохнувшись. Конечно, кому как не ему привычна такая обстановка. Выгодно ли вызывать такси? Судя по похождениям наставника, ему лучше приобрести автомобиль. А, точно, пьяным же нельзя водить. Вспомнилось, как-то раз Дазай говорил, что страшно боится машин. Насколько правдива эта его ложь? Как только Накаджима погрузился в раздумья, такси уже остановилось, и Дазай вышел, открыв перед ним дверь. Ацуши даже не успел осмотреться, но, как только покинул комфортное пассажирское место, его лизнул прохладный воздух. Глаза резанула яркая розовая вывеска «Ночной клуб». Ну, хоть не ошибешься. — Вот оно — место, где творятся судьбы! Пойдем, пойдем скорее. У входа их встретил мужчина в темной одежде. Наставник что-то сказал ему, подмигнул и, получив невербальное одобрение, подтолкнул Ацуши ко второму входу. Как только они прошли глубже, сразу стало тяжело дышать, слышать и видеть. Клуб на то и ночной, чтобы веселиться всю ночь и забыть даже собственное имя, потому, наверное, его посетители отрезаны от внешнего мира. Светомузыка. — Чувствуешь, как трудно стало дышать? — спросил Дазай на ухо, прислонившись к Ацуши боком. — Это спертый воздух. Ничего, скоро привыкнешь. Давай пока к бару. И они направились туда — Дазай и Ацуши, наставник и ученик, завсегдатай этого места и впервые попавший сюда парнишка. Из-за вспышек тяжело разобрать то, как выглядят остальные здесь. Только присев на барный стул, Ацуши принялся разглядывать посетителей. Осаму тем временем уже о чем-то договаривался с барменом. Насмотревшись на девушек с интересными прическами и в вечерних нарядах, Ацуши вернул внимание к творящемуся за баром. Таро (пришлось прищурить глаза, чтобы прочесть имя или прозвище на его бедже) уже наливал в стопку какой-то алкоголь, светившийся всеми цветами радуги из-за особенностей освещения. — Что это? — спросил Ацуши, придвинувшись к наставнику. Ему начало нравится это место — проявляй все знаки внимания и оставайся непойманным. — Водка, — так же близко к нему ответил Дазай, а через секунду наклонился и выпил все содержимое. Без зазрений совести и изменений в лице. Просидев по ощущениям с двадцать минут у бара, Ацуши успел даже немного подружиться с Таро, хотя, учитывая его скромные познания из медиа, это такая особенность работы — быть безмерно дружелюбным и принимающим. Он выпил только стакан свежевыжатого апельсинового сока, что взбодрил его не хуже любого алкоголя. Надо будет посоветовать наставнику этот намного более полезный и здоровый способ встряхнуться. Тот, не теряя времени, выпил еще два шота и съел с половину лайма. Перекрикиваясь через музыку, они покинули Таро и пересели на диванчик, который Ацуши заприметил относительно недавно. Пока что обошлось без происшествий, что несказанно Ацуши радовало. Он сидел на кожаном диване, ощущая прохладу материала, и нервно подергивал ногой. Где веселье? Не то, чтобы он надеялся оторваться здесь, как это принято, — с танцами в толпе пьяных людей и почти что смертельной дозой выпивки — но все же… А Дазай слишком явно смотрел на других. Может, это клубная этика такая, Ацуши не ведал. — Как тебе здесь? — спросил Осаму. — Пока что никак, — честно сказал он. — Какой кошмар! — наставник ненаигранно ужаснулся, хлопнув себя по бедрам. — Сейчас мы это исправим! — Нет! — опередил его Ацуши. Казалось, его вскрик услышали все в зале, но никто, кроме Дазая, не обратил внимания. — Не надо. Мне и так хорошо. — Как ты думаешь, зачем я позвал тебя сюда? — проговорил Дазай в ухо, едва не касаясь губами его, это ощущалось дрожью во всем теле. — Показать свое любимое место? — Неправильно, — наставник щелкнул его по носу. — Тебе нужно с кем-нибудь познакомиться. Ацуши, превознемогая боль от полученного щелчка (больше обидно, чем больно), попытался выразить в своем взгляде непонимание вселенского масштаба. Правда, ради чего все это? Какие глупости. С течением времени он словно разучился понимать Дазая, даже если совсем недавно считал наоборот. — Ты заскучал, по тебе видно, — пояснил тот. — Посмотри сколько вокруг девушек! И все веселятся, и всем хочется продлить это счастье подольше. Выйди на танцпол! Пошевели конечностями под музыку, это полезно и приятно. — Но мне это неинтересно. — Ты еще не пробовал, откуда знаешь? Человек — существо социальное, которому важно чувствовать свою принадлежность к обществу. Просто попробуй подхватить эту волну всеобщего счастья, это затягивает. Но я согласен, музыка здесь не очень. Новый плейлист, что ли?.. Смертельно оскорбленный Ацуши даже пытаться не хотел понять, о чем здешние песни. Ему достаточно ощущений того, как музыка словно отражается от всех поверхностей и бьет по голове с удвоенной силой. На танцполе действительно кто-то был, отчаянно подстраивая свои телодвижения под эту какофонию, но Ацуши не желал быть в рядах этих безнадежных. — Если я пойду с тобой, ты будешь танцевать? — Что? Дазай сказал то же самое, только громче и ближе, отчего сознание словно переключилось. Напоенный ощущениями от достаточно близкого контакта с наставником, Ацуши готов был сделать все, что угодно, лишь бы только не терять эту сладкую возможность. Ладно, все не так плохо. Движение — жизнь. Может, действительно стоит хотя бы немного постараться скрасить этот вечер. Он кивнул в качестве запоздалого, но все же ответа, и Дазай поднялся и выставил перед ним руку. Не собираясь отказываться от приятной авантюры, Ацуши вцепился в него, не желая отпускать. Кожа наставника удивила своей прохладой — такие же холодные руки, как и всегда. А с Ацуши хоть футболку выжимай. Пройдя вглубь зала, они оказались на заветной танцплощадке. Здесь человек больше, чем на диванчиках или у бара, потому и воздух еще… страннее. Протискиваясь сквозь толпу, Ацуши то и дело принимал на себя удары. Но это не важно. Гораздо главнее всех посторонних вмешательств то, что он все еще держит руку Дазая, и это прикосновение посылает по его телу незнакомые импульсы. Что-то усредненное между тревогой, удовольствием и спокойствием. Адская смесь. По толпе скользят лучи самых разных цветов, но Ацуши выяснил, что наставник лучше всего смотрится в ярко-розовом и синем. Они оказываются в середине, потому что давление оказывается со всех сторон и, кажется, даже сверху, и Дазай отпускает руку, хотя не отходит. Ацуши, лишенный этого островка спокойствия в бушующем шторме, чувствует себя потерянным, несмотря на то, что наставник напротив и его все еще можно потрогать. Дазай опережает его, осторожно положив руки на плечи. — Не бойся, — он все же коснулся шеи губами из-за внезапного толчка откуда-то сбоку. — Двигайся под музыку, даже если не знаешь, как. Представь, что это последний день ужасно короткого отпуска, и тебе нужно навеселиться на несколько лет вперед. Я рядом! — и касание опять прерывается, но теперь Ацуши не так страшно. Ох уж это веселье. Жизнь ведь состоит в том, чтобы радоваться мелочам, верно? Тогда Ацуши самый счастливый человек в Японии — наставник дотронулся до него так, как никогда прежде, и вряд ли это когда-нибудь повторится. Поэтому вперед и с песней! А песня, только что сменившая предыдущую, не так уж и плоха. Кажется, Ацуши даже слышал ее в каком-то из сотни просмотренных с Дазаем фильмов. Он быстро изучил обстановку, насколько это возможно, и понял: достаточно просто слегка подпрыгивать и шевелить руками-ногами под музыку, чтобы это прошло как танец. Приноровившись к легким движениям, Ацуши с удивлением обнаружил — все действительно не так катастрофично. Толпа, приняв в себя еще одного танцора, словно впитала его в себя, и чужие локти перестали задевать его ребра. Дазай стоял рядом, и Ацуши жадно ловил взглядом каждое его движение, каждое выражение лица, каждый импульс, с которым тот исполнял танец. Сменилась песня, перестраивая движение десятков тел под новый лад, а потом другая, а за ней следующая. Тело двигалось само, Ацуши уже не прилагал таких усилий. Он не чувствовал ни прежней обиды, ни раздражения, ни усталости. Дышится не так свободно, как на свежем воздухе, но дыхание здесь отошло на задний план — с ним тело справляется само, без активного участия сознания. Другими словами, Ацуши перестал волноваться и считать вдохи-выдохи. Сменился темп, который подхватил танцпол, и легкие прыжки, не требующие отрывания ступней от пола, стали интенсивнее. Конечно, никто не прыгал во всю силу, хотя не исключено. Неожиданно кто-то толкнул Ацуши вперед, и у него уже перехватило дыхание, но чужие руки сразу подхватили, не давая упасть и причинить неудобство другим. Он раскрыл зажмуренные в ожидании падения глаза и увидел, как Дазая снова держит его за руки. — Ты устал? — прокричал он в ухо. — Нет, — рассмеялся Ацуши ему в лицо. — А я — да, так что пойдем. Или ты остаешься? — Я с вами! Преодолев преграду из множества тел, прыгающих и скачущих, задевающих друг друга руками, ногами, головами, элементами одежды и образа… Они увидели бар. Вдохнув полной грудью, Ацуши плюхнулся на кресло. Дазай улыбнулся. — Только попробуй сказать, что тебе не понравилось. — Все было не так уж и плохо, — Ацуши надеялся, что в таком освещении не видно, как покраснели его уши. — Ага, я видел, как ты не хотел танцевать. Выпьешь? — Разве что сок. — Я и не предлагал ничего другого, — наставник хмыкнул. — А я предлагаю. Апельсиновый очень вкусный. — Почему ты так не хочешь, чтобы я пил? — Дазай видел его насквозь. — Просто не хочу. Разве на это нужна веская причина? — Ну, нет, — Дазай сдался без боя, решив, что силы лучше приберечь на что-то другое. — Таро, два апельсиновых фреша, будь добр! — А мне, пожалуйста, мохито! — послышался женский голос со стороны наставника. То ли музыка внезапно стихла, то ли она постаралась ее перекричать. — Могу ли я угостить девушку с таким прекрасным вкусом? — Дазай времени не терял и уже следовал какому-то из своих планов. — Я не знала, что мохито пользуется спросом только среди ценителей, — незнакомка клюнула на его крючок. Прекрасно. — Кто сказал, что я про коктейль? Я про ваш выбор одежды. Незнакомка кокетливо засмеялась. Ацуши не казалось, что она как-то изысканно оделась: вполне обычная юбка, такая же непримечательная кофта с небольшим выбором. Наставнику виднее. — Мне очень приятно слышать такой комплимент, — ответила она, улыбнувшись. Они, видимо, представились друг другу, потому что Ацуши ничего не разобрал. Девушка опять засмеялась, прикрыв рот рукой. — Приятно проводить конец рабочей недели в таком месте, — Дазай чуть отодвинулся назад, повернулся к Ацуши и слегка улыбнулся. — Не так ли? Ацуши еле слышно угукнул. — Ах, вы не одни, — она чуть скривила губы, впрочем, быстро возвращая их в улыбку. — Я Цубаки, приятно познакомиться. — Ацуши, — представился он и слегка поклонился. — Приятно познакомиться. — Цубаки-сан, а какой у вас повод прибывания в столь интересном месте? — Дазай умело возвратил внимание к себе. — Сегодня пришли результаты контрольного тестирования по важному предмету, — Цубаки закрутила прядь волос и убрала ее за ухо, демонстрируя несколько проколов мочки, украшенных различными сережками. Ацуши только видел, как они блестят. — Я пришла с подругой, но она сейчас танцует. — Интересно, что это за важный предмет, из-за которого нужно радоваться в компании с коктейлем? — Дазай облокотился на барную стойку. — Или горевать? — Ох, радоваться, конечно! Зарубежная литература выжимает из нас все соки, — поделилась она, склонив голову. — Не подумайте, я люблю ее, но наш преподаватель… — Зачастую именно преподаватели и формируют наше мнение о той или иной области жизни, и если опыт плачевный, то и послевкусие остается надолго. А какие произведения вы проходите? Дальше Ацуши не слушал. Его откровенно начало бесить происходящее. Литература, чтоб ее! Если бы он так хорошо разбирался в ней, то у него с наставником стало бы больше тем для разговора? Любопытно. Дазай сейчас болтает с Цубаки только из-за столкновения их интересов или литература — только одна из причин? Ацуши поймал себя на мысли, что завидует девушкам — у них есть шансы быть с наставником, потому что они женщины, и этого вполне достаточно, но красота тоже имеет свое место в иерархии; у него самого нет никаких шансов, даже малейших. Ацуши — парень, не слишком уж мужественный, но не женственный точно. Не настолько уж он и красивый, чтобы плюнуть на то, что у него между ног, и даже навыки макияжа Люси в этом не помогают, но, самое главное, Дазай считает его своим учеником и всегда будет таковым считать. Поэтому любовь и пугает — в голову закрадываются самые абсурдные вопросы, которые не поддаются никаким объяснениям. Жалеет ли Ацуши, что родился парнем? Конечно нет. Мужская физиология не приносила ему никаких проблем. Тело и тело. Хотел бы он хотя бы на день стать девушкой, чтобы ощутить на себе интерес Дазая? Не исключено. Кажется, отсутствие необходимого уровня кислорода в воздухе помещения начало плавить его мозг. Ничем иным объяснить такой ход мыслей Ацуши не мог. К мило воркующим Дазаю и Цубаки тем временем подошла еще одна девушка — очевидно, подруга, о которой та говорила ранее. Ацуши заметил ее не сразу. Мест у бара уже не было, и Цубаки разумно предложила переместиться на диван. Она села с Дазаем, сразу бронируя его, и Ацуши ничего не осталось, кроме как расположиться справа от них вместе с незнакомкой. — Я — Хана, — девушка улыбнулась и наклонила голову вбок, отчего ее волнистые волосы немного заслонили глаза. Убрав их за ухо, она положила руки себе на бедра. — Ацуши, — коротко представился Накаджима, почесав шею. — Ацуши-кун, — обращение, сказанное ее голосом, прозвучало неожиданно приятно, — мне очень нравятся твои глаза, — сказала Хана. Слова очень легко слетели с ее накрашенных губ. — Спасибо?.. — он не знал, как правильно реагировать на такую неожиданность. — Ты умеешь краситься? — Нет, совсем нет… — теперь Ацуши понял, к чему она вела. — Мне помогла подруга. — О, я поняла, — Хана кивнула. — Что ж, тебе действительно очень идёт. Не каждый день увидишь парня с макияжем на лице, даже в таком месте. — Спасибо… — повторил Ацуши ещё раз. Он не знал, хорошо это или нет. — У тебя тоже очень красивые глаза. То есть, не только глаза, но… это же зеркало души, да? Вот. И у тебя длинные ресницы… С Ханой даже не нужно перекрикивать музыку: ее голос такой звучный, что Ацуши без проблем его слышит. — Они накладные, — пояснила девушка, коротко засмеявшись. — Спасибо. Мне приятно получить комплимент от такого собеседника. Вообще, я считаю, что комплимент глазам самый точный и всегда работает безошибочно. — Это камень в мой огород? — Ацуши почесал затылок. — Ха-ха-ха, нет, что ты! Я про то, что некрасивых глаз не существует. Даже если у человека какие-то проблемы со зрением, и это отражается на внешнем виде, в этом есть определенная особенность. Например, цвет радужки у альбиносов. Я, если честно, подумала, что ты и есть альбинос, но теперь убедилась в обратном. — Почему ты так подумала? — Ну, как бы сказать… Текстура твоих волос, что ли. Кажется, будто они крашеные, — здесь Ацуши сдержал смех. — А ещё у альбиносов дрожат глаза — я не знаю, как лучше это объяснить, но им будто тяжело смотреть в одно место. Тем не менее, их радужки могут быть даже фиолетового или красного оттенка. — Ты когда-нибудь видела такого человека? — Нет, — Хана выдохнула, — а хотелось бы. А ты? — Не знаю, мне будто помнится что-то подобное, но. Наверное, тоже нет, — смутное чувство дежавю охватило Ацуши, но он постарался переключить внимание. — А твоя подруга легко находит общий язык с незнакомцами. — Да, она может, — Хана коротко глянула на подругу и вернулась к Ацуши. — Дазай-сан твой друг? — Не могу сказать, что мы друзья, — вполне справедливо ответил он. — Но мы коллеги. — Понятно, — девушка кивнула. — А мне показалось, что вы в близких отношениях. Он постоянно на тебя оглядывается. Быть не может. Ей очевидно показалось. Ацуши решил удостовериться и перевел взгляд на наставника — тот увлеченно общался с Цубаки, его рука находилась в опасной близости от ее колена. Смотрел Дазай только на собеседницу. — Я говорю правду, — с нажимом произнесла Хана. — Впрочем, неважно. — Да, — согласился Ацуши, глядя на чужую оживленную беседу. Интересно, что они сейчас обсуждают? Все ту же литературу? Разве что любовные романы — не замечать химию между этими двумя значит дурить самого себя. А книжки про любовь и Дазай-сан — это какие-то две полярности, которые просто не укладываются у Ацуши в голове. Хотя, учитывая его частые опоздания и загулы ещё несколько месяцев назад, Ацуши уже ни в чем не уверен. — Вы изучаете литературу? — разум юноши зацепился за что-то отвлеченное, чтобы заполнить пустоту разговора. — Мы — будущие филологи, — ответила Хана. — Звучит любопытно. — Очень много книг и анализа, — пояснила она. — Иногда мне кажется, что мы учим то, что никогда не существовало, но да, это довольно интересно. Ацуши кивнул, не найдя ответа. Он опять скользнул взглядом по наставнику — тот выглядел абсолютно вовлеченным в разговор. Был ли он когда-нибудь таким же с ним, с Ацуши, а не с очередной незнакомкой? Странное чувство полоснуло по сердцу, пропустившему удар. Цубаки, рассмеявшись, положила руку Дазаю на плечо, и Ацуши словно ошпарило. — Все хорошо? — голос Ханы немного отрезвил, но не так, чтобы Ацуши оторвал взгляд от парочки напротив. — Абсолютно, — своим словам верилось слабо. — Цубаки может быть немного… много. Для нее это нормально. Она всё ещё не убрала руки с плеча Дазая, хотя уже перестала смеяться. Ее ногти с глянцевым покрытием сверкнули, притягивая внимание сильнее. Что-то сказав, наклонившись к девушке поближе, Дазай взял ее за руку, покоившейся на своем плече. Ноги Ацуши сами заставили его встать с дивана, спружинив. — Ацуши-кун! — Хана едва не встала за ним, но осеклась. — Хочу подышать свежим воздухом, — сказал он негромко, может, она даже не услышала. Ацуши понятия не имел, где выход, из-за толпы посередине зала. Поддавшись интуиции, он направился в другую сторону. По правде говоря, ему было важно не столько выйти на улицу, охладившись вечерним воздухом, сколько поскорее уйти с этого треклятого места. Он просто не вынес бы смотреть на то, как кокетничают эти двое. А ещё у Ацуши, кажется, тряслись руки. Он сам не понял, как, навалившись всем телом на железную дверь, попал на улицу. Это был не главный вход, который встречал их не так давно. Задний дворник не скрывал в себе ничего странного, тускло освещался фонарем. Где-то в шагах двадцати курили — тигриный нюх не подвел. Ацуши, далеко не уходя, прислонился к холодной кирпичной стене. Закрыв глаза, он прислушался к своему телу и осознал, как сильно напряжена почти каждая его мышца. Совсем скоро дверь распахнулась ещё раз, выпуская наставника на улицу. Ацуши не открыл глаз, но понял, что это он, по запаху. Да и просто это было очевидно. До боли. — Ацу-кун, что случилось? — голос наставника сохранил в себе некую шутливость. — Все нормально? Он не ответил. Дазай шумно втянул воздух через ноздри. Ацуши почувствовал в его запахе что-то сладкое. Женские духи? — Ацуши, — позвал он еще раз. — Что, Дазай-сан? — юноша сам испугался той спеси, что проникла в его голос. — Почему ты выбежал на улицу? — наставник виртуозно проигнорировал странную интонацию своего ученика. — Тебе плохо? — Ну не настолько хорошо, как вам, это точно. Дазай хмыкнул. — Тебя так рассердило то, что Цубаки до меня дотронулась? Фраза заставила Ацуши открыть глаза. Отчего-то у него защипало в глазах — точно, холод, совсем не тот взгляд, каким Дазай на него смотрел. Без светомузыки его лицо казалось необычным — настолько Ацуши привык к его этой тусовочной стороне. — Что вы ожидаете от меня услышать? — Объяснение, — требовательно указал Дазай, сложив руки на груди. — Что именно в моем поведении вам не нравится? — взгляд безразлично скользнул по лицу наставника. — Ты только что разговаривал с Ханой, и тебя ничего не беспокоило. Это глупое выяснение отношений выводило Ацуши из себя сильнее и сильнее. А ещё примесь женских духов в привычном запахе наставника. — Откуда вы знаете о том, что меня беспокоит, а что нет? — Не знаю, поэтому и хочу услышать, — Дазай потянул руку к его плечу, — Ацуши… Ацуши отбил его руку тыльной стороной ладони. В теле клокотала злость и ещё какое-то неясное чувство, из-за которого ему хотелось выговорить все, что на душе, укорить, сделать больно. В тусклом свете видно, как лицо и уши Ацуши зарделись. Дазай чуть отодвинулся, чтобы не смущать его и не провоцировать, и увидел, что шея тоже пошла пятнами. — Не нужно мне никаких клубов, — голос неожиданно дрогнул, предавая тот самоуверенный образ, который Ацуши старался держать, — и никаких девушек не нужно, — сквозь слезы процедил он. Набрав воздуха в лёгкие, пытаясь успокоиться, Ацуши с придыханием проговорил: — Как… — он шмыгнул носом, едва не захлебнувшись в слезах; крупные капли бежали по щекам, мочили футболку и наверняка очень неприятно ощущались на коже. Хотя, откуда Дазаю знать, как ощущаются эти ваши слезы? — Ну как вы не понимаете, что мне нужны только вы? И зарыдал так, будто случилось какое-то горе. Дазай стоял и не мог поднять руки, чтобы его поласкать — он был в шоке. В самом настоящем. Впервые за долгое время он не знал, что делать. Вот именно не знал, а не размышлял о своих следующих действиях — ему этого варианта просто не оставили. Ацуши хотелось успокоить, потрепать по макушке, почесать за ушком, развеселить, но в голове роились десятки вопросов: что дальше? Кнут или пряник? У меня же был чертов план, почему теперь он не может ничего вспомнить? Ох, какой глупый мальчик. Глупый, глупый, глупый, но такой милый. Милый, когда плачет, но Дазай никогда больше не хочет видеть его слез. И главный вопрос: почему раздражают не его слезы, а то, что я не могу его успокоить? Осаму осторожно заносит руку, чтобы притянуть плачущего Ацуши к себе, но ждёт того, что оттолкнет. Нет. Тот слишком занят рыданиями. Что его так спровоцировало, до сих пор не понятно. Не выспался? Стресс копился в нем, должно быть, слишком долго. Наверное, дело в Цубаки. Ревность? Ближе к правде. Дазай гладит по спине, стараясь этим успокоить. Вдруг дверь со скрипом отворяется снова, и Ацуши дёргается, вырываясь из объятий. Какие-то незнакомые парни не обращают на них внимания. Дазай лишь давит ему на голову, чтобы Ацуши снова положил ее на плечо. Уже неприятно проявлять свои чувства при ком-то постороннем. Да и при наставнике не хотелось. Что на него нашло? Надо сдерживать себя. Дазай-сан как-то говорил не жалеть себя. Что, у него случилось что-то? Нет, все ведь прекрасно. Ацуши поднял голову, но в глаза не смотрел. Сверлил взглядом горло водолазки. Дазай все же потрепал его по макушке, положил руку на шею и заставил посмотреть в глаза. После другой рукой вытер слезы. Для полной идиллии не хватало ещё поцелуя в лоб или нос. — Поехали домой. — Да, — севшим голосом просипел Ацуши и не прокашлялся после. Говорить он больше на сегодня не планировал. Когда к клубу подъехало такси, Дазай посадил Ацуши на заднее, а сам плюхнулся на пассажирское, как по налаженной схеме. Ноги отказывались его слушать. Он старался не смотреть в зеркало, но пару раз все же напарывался на грустную мордашку ученика. Ацуши чувствовал себя отвратно. Мало того, что испортил Дазаю вечер, а у него уже была милая беседа с девушкой (будто для него это какой-то подвиг — да у Дазая и пяти минут не займет расположение кого-то к себе; и Ацуши от этого почти физически ощутимо кошки скребут на душе), так и закатил перед ним истерику. Ну какой он после этого взрослый? Разве достойный ли кому-то парень или друг? Ведёт себя как избалованный ребенок, которому не купили игрушку, а уже напридумывал себе многое с ним — то есть, с ней. У которого игрушку отобрали и собирались целую ночь в нее играть, а потом и… целую вечность. Потому что игрушка, которая и не игрушка вовсе, изначально ему не принадлежала. Дазай предлагает ему посмотреть фильм и расслабиться дома, но Ацуши чувствует подступающий к горлу ком, его глаза жжет попавший в них карандаш. Он благополучно уходит в свою квартиру и позволяет себе сесть на пол прямо у входной двери и заплакать прямо там. Единственное реально полезное и не разрушающее его настроение воспоминание, связанное с наставником, это то, где тот говорит не сдерживать свои эмоции. «Я не говорил, что плакать нельзя, Ацуши-кун. Я лишь сказал, что нельзя утопать в жалости к себе, это разные вещи» — говорит голос Дазая в его голове, и от этого Ацуши совсем не лучше. Он смог дойти к своему футону и лег на него, желая стать одним целым с пространством матраса, чтобы не нужно было встать понедельничным утром и видеть наставника снова. Одни мысли о нем доставляли ему горечь, а не воодушевление, и Ацуши с огромной виной на сердце заснул, оттого и спал беспокойно, но ему снился уже не тигр, а лицо наставника, полное презрения. Он встал не утром, а днем, проспав часов двенадцать, точнее проспал бы, а не провалялся в постели. Но чувствовал себя едва ли лучше того времени, когда просыпался в четыре-пять и не мог уснуть. Ужаснулся, увидев свое отражение в зеркале, и порадовался, что обнаружил это безобразие раньше, чем пересекся с Кекой, которая куда-то ушла. Карандаш размазался по лицу, словно ребенок разрисовал Ацуши так, как душе угодно. Скорее всего, подушке досталось тоже. Нужно сменить наволочку и остальное постельное. Жаль, что нельзя залезть в стиральную машинку вместо белья — Ацуши не против, чтобы его прокрутили в барабане и постирали мозги. В понедельник Дазай не приходит на работу и в квартире его нет, она в коем-то веке закрыта; да, Ацуши проверял, не приготовив объяснение на случай, если бы нечаянно ввалился в чужие покои. Во вторник утром из его квартиры пахло чужими духами. В этот момент, останавливаясь на секунду возле его двери, Ацуши больше всего на свете возжелал распрощаться со своей способностью.