Искусство мира и войны

      Эпоха Сэнгоку, время кровавых войн и бесчисленных жертв. Раздел власти и нескончаемая за нее борьба. Жадность и стремление к управлению всей страной толкали могущественных даймё сходиться в поединке снова и снова, пока не проливалась кровь одного из них. Но даже победа в очередной битве не могла утолить жажду большего. И не было ни дня спокойствия для тех, кто когда-то взял меч в руки.       Крепко сжимая острые, как бритва, клинки, воины поднимались в гору, на вершине которой тускло мерцали огни храма Энрякудзи. В сумраке ночи он был подобен маяку, что светом своим зазывал погреться и укрыться от вездесущей тьмы. А гора Хиэй, возвышавшаяся среди рисовых полей и деревенских построек, виднелась грозным столбом, охранявшим жителей этих мест.       Неприступная много веков каменная стена той ночью сияла ярким заревом, рассмотреть можно было которое и за сотню миль. Гора полыхала яростным огнем, подбиравшимся с самых низов. Оттуда, где уже дотлевали соломенные крыши домов и урожайные поля. Оттуда, где до самой вершины доносились мольбы и предсмертные крики. Огненное кольцо из факелов в руках воинов все сужалось и сужалось вокруг храма. С каждым шагом. С каждым поверженным в неравном бою. Войско, неустанно поднимавшееся вверх, к храму, сжигало все на своем пути. Они превращали в пепел статуи божеств и священные реликвии. Под их ногами земля пропитывалась свежей горячей кровью. А стрелы, что по команде устремлялись в небо, пронзая его светящимися иглами, намертво впивались в тела.       Те немногие, кто умел держать оружие в ладони, отчаянно рвались в атаку в надежде выиграть время. Те оставшиеся, кто был либо слишком мал, либо не обучен бою, спасались бегством. Однако и их настигали подожженные наконечники стрел и быстрые мечи. Вопли в агонии, дьявольские огненные танцы и свист от взмахов клинков смешались в сумраке ночи. Священные земли, что долгие годы служили спасительным пристанищем для ищущих и нуждающихся, в мгновение ока превратили в пепел. Божеств оскверняли, а знания, хранившиеся на бумагах, ничтожно сжигали. Воины не оставляли после себя ничего: ни женщин и детей, ни деревянные статуи богов, ни поля, обрекая жителей на смерть и голод.       В той кровавой ночи, среди хаоса и кровавой резни, среди множества голосов и бежавших людей, совсем еще юная монахиня как можно крепче прижимала в груди годовалого малыша. Она мчалась вниз по скалистой тропе, пробираясь сквозь колючие кусты и густые рощи. Подальше. Подальше от ужасающей бойни. Ребенок в ее руках жалобно кричал, взывая о том, чтобы прекратился шум от топота копыт и яростных воплей убиенных. Его лицо наливалось красным-красным цветом то ли от жара, стоявшего на горе, то ли от собственного плача. Монахиня все пыталась успокоить младенца, чтобы он не выдал их, однако ни мольбы и ни укачивания не могли заглушить надрывный крик.       Неподалеку послышался рев солдат, прочищавших лес. Монахиня оцепенела от страха. Ноги подкосились, и она осела под деревом, что был скрыт за кустарником. Найдут, точно найдут. Ребенок рыдал на ее руках, совсем не осознавая той опасности, которую мог навлечь на них обоих. Тогда девушка, поукромнее спрятавшись среди высокой зелени, оторвала подол юбки и завязала ребенку рот, прикладывая его лицом к груди. Она прижимала его настолько сильно, как могла, жмурила веки и молилась богам о спасении их душ. А голоса все приближались, и вот уже отчетливо были слышны приказы сравнять остатки храма Энрякудзи с землей. И воины безоговорочно подчинялись, пускаясь выше по тропам и сжигая на пути своем живых и мертвых. Кроны деревьев полыхали, а непроглядная стена из дыма и пепла опускались на священную гору. Вместе с ними предавали огню и деревянные статуи божеств, каменные же разбивали топорами. Они не оставляли после себя совершенно ничего.       Глаза застилала влажная пелена от запаха гари и жженых трупов, что были когда-то собратьями по вере или жителями родных мест. Легкие кололо от вдыхаемой сажи, вызывая кашель. Однако монахиня только сильнее прижимала младенца к себе и бежала вниз по склону, чудом не попавшись на глаза одному из самураев. Скорей, пока не застали врасплох.       Оббивая ноги о корни старинных деревьев и острые камни, не останавливаясь бежала девушка вниз к реке, где по словам местных, рыбаки занимались промыслом. Шанс был весьма невелик, но мысль о том, что где-то у берега еще могла остаться нетронутая лодка, заставляла двигаться вперед. Если пересекут реку, то, считай, спасены.       Вот уже вдалеке, сквозь заросли кустов, виднелся пологий берег. Тихий и спокойный, словно находившийся в другой реальности, лишенной обжигавшего пламени и удушавшего воздуха. Сбитые в кровь ноги, что дрожали от долгого бега, едва могли совершить лишний шаг: настолько не хватало сил. Ребенок также больше не плакал. Его яркое розовое лицо постепенно тускнело и терялось в ночи, разве что тяжесть в руках напоминала о важной ноше. Потому, как только босые ступни встали на влажный рыхлый песок, монахиня согнулась и чуть ли не рухнула от бессилия. Они были уже далеко от кровавой расправы, однако в ушах еще стояли обезумевшие крики тех, кто пал от смертоносного клинка. В легких бушевал пожар, а в носу жутко свербело от пепла и гари. Израненные ноги не чувствовались. Только прохлада, что ласково окутывала их, стоило только девушке зайти в воду. Она успокаивала и бережно ласкала глубокие раны, пока монахиня ходила вдоль берега в поисках лодки или плота.       В темноте единственным путеводным маяком была полная луна. Ее мягкий свет, пробивавшийся сквозь мрак, указывал на очертания чего-то, что неестественно разрезало водную гладь. Недолго думая, девушка помчалась вдаль, позабыв про боль и изнеможение. Это была небольшая рыбацкая лодка. От нее пахло тиной и давним уловом, что перебивали осевший в носу жженый запах. Младенца девушка уложила на деревянное дно, а сама, превозмогая нывшее от усталости тело, принялась толкать лодку вглубь реки.       — Эй, стоять!       Сердце ушло в пятки. Нашли, точно нашли. Монахиня боялась обернуться, но испуганные глаза все равно посмотрели назад, где из лиственных зарослей показались двое воинов. Они были одеты так же, как и те, кто напал на священную гору, в руках горели факелы, а с их клинков еще стекала свежая кровь. Видимо, кто-то тоже желал уплыть, спасаясь от неминуемой гибели, однако его догнали.       — Стой, где стоишь, иначе умрешь! — кричали в унисон мужчины, полностью выйдя из леса и направившись к реке.       Девушке, стоявшей в воде по пояс, понадобился всего лишь миг, чтобы забраться в лодку и оттолкнуться веслом о песчаное дно. Она пригнулась, прикрывая младенца собой. Самураи устремились к берегу, но когда они оказались в воде, то лодку уже было не достать. Брошенный в порыве злости факел чудом пролетел мимо.       — Мы тебя еще найдем, драная девка! — вопил один из воинов, размахивая над головой острым клинком.       Благо, при них не было луков со стрелами, иначе было бы несдобровать. Оставив затею с погоней, мужчины скрылись в лесной глуши в поисках следующей жертвы, которой уже не спастись, попади она на этой берег, ведь даже плота поблизости совсем не наблюдалось. Внезапный душераздирающий крик донесся из чащи. Монахиня ниже склонилась ко дну лодки, сгребая младенца в охапку. Судьба оказалась сегодня к ним благосклонна, забрав взамен чью-то жизнь. Жалости и мук совести не было. Лишь огромная благодарность за то, что это место не заняли они. Им обоих было слишком мало лет, чтобы вот так распрощаться с миром, которого они еще толком не познали. И мысли об этом монахиня спрятала в укромном уголке своей души, чтобы божества ненароком не разгневались на нее.       Немногим выпал шанс остаться этой ночью в живых, если вообще кто-то помимо них смог спастись. Ведь огненное зарево, что пылало вдалеке, виднелось даже отсюда, а пепел, оставшийся после сожженных тел и зелени, куполом нависал над горой Хиэй, бывшим прибежищем верующих с окраин.       Огромный столб пламени был предзнаменованием новой череды разрушительный войн.

***

      Поместье в столь поздний час было окутано мирским покоем. Закатное солнце, напоследок мазнув теплыми лучами изогнутые концы крыш, давным-давно скрылось за линией горизонта, уступая законное место ночи. На бескрайнем небе, затянутом тьмой, уже виднелись редкие мерцания звезд, что скрашивали одиночество растущей луны. Она выглядывала из-за туч едва ли, словно стыдилась своей неполноценности и пряталась за покатыми черными сгустками.       Мальчишка с присущей детям нерасторопностью и увлеченностью ступал по плоским булыжникам, которые вилявшей тропинкой вели через пруд ко входу в главный дом. Он медлил, боясь оступиться и полететь вниз, в стоявшую воду, пахнувшую травой. Глубина была относительно небольшой. Ее всегда стояло ровно столько, чтобы наблюдать, как мелкие карпы в лучезарный день поблескивали у прозрачной поверхности воды огненной чешуей. Однако в памяти мальчишки еще был свеж тот случай, когда неосторожность привела к рассеченной брови, испугу матушки и ругани отца. Потому ступал он аккуратно. Не тревожа рыб и перебирая босыми ногами по холодному булыжнику. Гета в вытянутых по сторонам ладонях помогали удерживать равновесие и не свалиться. Шажок. Еще один. В мраке разглядеть, где заканчивался камень и начиналась черная вода, было, конечно, трудно, но исходивший тусклый свет из окон дома, изредка мелькавший на глади желтыми полосами, расчерчивал грани. Оттого каждый последующий шаг мальчишки наполнялся все большей уверенностью.       — Господин Камо, поторапливайтесь!       Мягкий старческий голос звучал на той стороне пруда. Служанка, сложив ладони перед собой, учтиво ждала, пока ребенок завершит свое путешествие и вернется домой, позже обязательно похвалившись о своем бесстрашии перед старшими. Ее просьба подталкивала ступать быстрее, и детская душа, наполненная отвагой, перешла на бег. Лишь шлепанье по сырому булыжнику разносилось по двору.       — Опять вы босыми ногами ходите, — стоило мальчишке поравняться с женщиной, как она пустилась в причитания. — Заболеете ведь, а матушка волноваться будет и меня проклинать за то, что не уследила. Знаете же вы ее тревожную душу. Так не печальте попросту.       Служанка юркнула в соседний домик, что был гораздо меньше главного и более походил на хозяйственную пристройку. Вынесла оттуда деревянный тазик, наполовину полный водой, и сказала сесть у порога. Ребенок безукоризненно следовал ее речам, невзирая на ледяную воду, которой женщина омывала его ступни. Видимо, ее только-только принесли из колодца. Затем она вытерла их подолом юбки и велела идти внутрь, не забыв перед этим надеть на худощавые ножки чистые таби.       Мальчишка оставил обувь за порогом и поднялся в дом. В главной комнате, устеленной татами, уже трапезничали члены семьи Камо. Глава располагался за невысоким столом прямо напротив входа, и стоило сыну зайти в покои, как глаза мужчины с прищуром уставились на ребенка. Его пронзительный взгляд будто пытался уличить мальчика в чем-то дурном, тщательно прохаживался по краям одежды в поиске пятен или оборванных рукавов. Дитя чувствовало неприятный липкий жар, словно его и правда одолела простуда. Под отцовским пристальным взором даже ни в чем не провинившийся чувствовал бы себя подлым лжецом и предателем, чего уж было говорить о малолетнем юнце. Но, не найдя ничего, старший Камо лишь кратко кивнул, жестом подзывая присоединиться.       — Не пристало юному господину опаздывать к ужину, — заскрипел мужской голос. — Тебе скоро меч в руках держать, а манерам так и не обучен. Тьфу, ты.       В широкой ладони Камо деревянные палочки походили на тоненькие прутики, готовые вот-вот сломаться надвое. Не от злости, а от мощи, что одним лишь видом источал глава семьи. Величественный, строгий и не терпевший малейшего непослушания. Он свысока глядел на мальчишку, а тот язык будто проглотил и всячески старался не встретиться взглядом с отцом. За ним не было проступков, однако от услышанного гложила совесть. Желание рассказать о подвиге на пруду смялось в комок и затерялось в глубине души.       — Не сердитесь на него, мой господин. Мал ведь еще совсем, баловство ему пока присуще.       Голос матери лился подобно прохладной воде, освежавшей после жаркого солнцепека и душного летнего воздуха. Он не был так отрезвляющ, как ледяная колодезная вода, резкая и коловшая босые ступни, а ощущался мягкой заботливой лаской. А вместе с невинным и чуть жалобным видом одно лишь прикосновения ее маленькой ладони обезоруживало и усмиряло пыл Камо. На фоне отцовской угловатости и внешней грубости, ее луноликая красота очаровывала, если не околдовывала. Завораживала. Наполняла пространство покоем и умиротворением, сводя на нет остатки злобы и раздражения.       Рядом с ней привычно нахмуренные брови мужчины приподнимались, а возрастные складки на лбу, казалось, вдруг разглаживались и убавляли с десяток лет. Камо снова взглянул на мальчишку, но в его глазах уже не читалось и капли негодования. Лишь усталость и озадаченность, причиной которым был далеко не сын.       — В деревне поговаривают, что священная Хиэй до сих пор плачет, — тихо произнесла женщина, выпустив ладонь мужа и вернув себе печальный облик, от которого сердце мальчика всегда тревожно замирало.       — Тебе-то откуда знать? — поинтересовался глава семьи.       — Служанки рассказывают. В деревне без умолку крестьяне обсуждают, чем же обернется горе.       — Брешут всё, — фыркнул Камо, вновь нахмурив брови. — Меньше ты слушай этих безродных девок. Они только и могут, что языком вместо метлы двор мести.       — Как же, мой господин? — женский голосок стал звонче и увереннее. — Ведь не бывает, чтобы о храмах такое говорили, не боясь гнева богов.       Печальный вид матушки, всем сердцем переживавшей за судьбы убиенных на той горе, вызывал в мальчишке двоякие ощущения. Он часто видел, как она молилась забавным фигуркам, которые отец покупал для нее на заказ. Женщина хранила их с трепетом, каждый день самолично омывая и не подпуская к статуэткам грубые руки служанок. Не позволяла она баловаться с ними и сыну, ведь «боги не потерпят такого отношения и разгневаются на весь их род». Мальчишке позволялось лишь молча подглядывать из-за ставней за сидевшей к нему спиной мамой, что в дальнем уголке комнаты, склонившись до самого пола, тихо-тихо шептала молитвы. Она была красива даже в такие моменты. Ее распущенные черные волосы струились по расписным тканям кимоно и сливались в одну фантастическую картину с цветами, становясь их стеблями и листьями.       Отец с непривычной ему мягкостью поговаривал, что матушка пахнет гибискусом. Детское любопытство однажды взыграло вверх, но, принюхавшись к женским ладоням, что держали его личико, мальчик ничегошеньки не услышал. Они приятно пахли травами и теплым солнцем, однако были совсем не похожи на те кусты нежнорозовых бутонов, что цвели у них в саду. Возможно, мама пахла так только для отца.       И все-таки, несмотря на большую любовь и благосклонность к жене, излишней набожности глава семьи не терпел. Потому причитания и скорбь ее видел лишь глупостью и женской наивностью, неспособной разумение войн и политики.       — Незачем за них молиться, — брезгливо проговорил Камо. — Они сами осквернили божеств гордыней и жадностью, так что теперь сполна пожинали плоды своих трудов. Или неведомо тебе, душа моя, что люди те помогали восставшим против Оды Нобунаги?       — Но ведь…       — Вера переменчива, — оборвав жену на полуслове, продолжил глава. — И правдива она лишь на той стороне, что одерживает победу. Исход столкновения со столь выдающимся даймё мог предрешить с самого начала каждый, кто умен в военном деле. Господин Ода показал себя толковым правителем в Овари и мудрым стратегом в битвах против сёгуна Асикаги. Потому очевидно, с кем выгоднее поддерживать любезные связи. А слепые набожные замашки только дурят твою голову.       — Не имеет значения, слаб человек душой и телом или же силен. Боги видят деяния на земле лучше нас самих, — голос матушки слегка дрожал, наполняясь горечью и досадой.       На глазах ее наворачивались слезы, отчего зрачки блестели подобно бледным звездам на черном-черном небе. Мальчишка видел, как нижняя губа ее трепыхалась, отчего уверенности в речах ее совсем не ощущалось.       — Да уймись же ты, Майко!       Мужчина ударил по столу, и покои мгновенно лишились звуков. Один лишь вздох матушки, чье сердце трепыхалось птицей в крохотной клетке, с досадой пронесся напоследок. Она склонила голову, показывая требовавшуюся от нее покорность. И глаза ее не смели подняться до тех пор, пока Камо сам не дернул ее за подбородок пальцами вверх. Их взгляды встретились.       — Не смей лить драгоценные слезы по предателям, душа моя.       Женщина льнула к грубой ладони, что бережно касалась ее щеки, и качала головой.       — Не могу, господин мой, не скорбеть я по тем, чья жизнь полна страданий из-за войн и смертей. Молюсь я за них, чтобы боги смилостивились и даровали им покой, иначе никак. Иначе самой на душе тревожно. И не могу я эту дрожь унять. Выше это сил моих, за что прошу твоего прощения.       В глазах ее, водянистых и искрившихся звездами, старший Камо утопал и таял. Готовый простить глупой женской доброте подобные порывы он стирал с ресниц влагу, не давая ей скатиться по округлым щекам. А Майко все ближе жалась к грубым рукам, закаленным в бою и печном жаре. Уж столько лет спустя жена все также поражалась, с каким трепетом ласкал ее супруг, имея силу сеять разрушения и смерть одним лишь взмахом собственно выкованного клинка. Как сочетал в себе он ярость и учтивость, свирепость и мужество.       — Пусть боги за душевные терзания пошлют тебе покой, — произнес мужчина, и слова его отзывались немыслимой благодатью в больном сердце, давая на время позабыть об ужасах, творившихся на дальних землях.       Остаток трапезы семья провела в молчании, вкушая еще не остывшие блюда, приготовленные под вечер служанками. Несмотря на достаток Камо и почет его семьи, стол их всегда был украшен скромно, и редко когда сын припоминал необычную пищу. В основном, им подавали одно и то же каждый день, изменяя лишь виды овощей и мяса. Матушка говорила, что так жить правильно, ведь простой человек не нуждался в кулинарных изысках и мог обойтись всю жизнь только рисом и водой. Верилось в ее слова неохотно, пусть отец в подтверждение рассказывал притчи о самураях, которые и вовсе питались одной травяной росой, обретая единение с природой и тем самым достигая стойкости и непоколебимости в бою.       Глядя на старшего Камо, мальчишка чувствовал — сказанное было приданием лишь отчасти. И не потому, что глава врал в угоду словам жены, а потому, что сам он являлся примером подобной стойкости. Когда-то давно мечи, стоявшие за спиной мужчины, отрубали головы врагам повелителя. И держала их твердая рука, которой хватало сил оставаться в строю даже во время голода и тяжелых сражений. Возможно, поэтому даже сейчас отец не избавился от привычки питаться скромно, но плотно. Без излишеств и причуд. И мать беспрекословно чтила аскетичный образ питания, уподобляясь мужу. Хоть от сладостей, что привозил Камо из поездок в ближние города, никогда не отказывалась. Не забывала угостить и дитя, губы которого невольно кривились от приторного теста и тягучего меда.       Мальчишка вновь перевел взгляд за спину отца. Там, на возвышавшейся стойке, бережно хранились несколько мечей. Их ножны были расписаны под стать кимоно матушки и блестели даже в тусклом свете расставленных по комнате свечей. Прикасаться к ним было строго запрещено, однако временами, когда к главе наведывались уважаемые гости, Камо не упускал возможности продемонстрировать гладкую сталь оружия, слегка поддевая меч за гарду. Больше восхищения вызывали слова пришедших об искусном мастерстве господина. Они нахваливали легкость и скорость клинков, которые уже успели опробовать в бою, и давали обещание наведаться к старшему Камо вновь за подарком для наследника.       Когда-то мальчишке также должна была выпасть честь держать отцовский меч и тренировать хлесткие удары, что также будут сеять смерть и разрушения. Мысль о неминуемой участи внезапно сменилась с благословения на проклятье. Отец говорил о войнах и гибели с гордостью и уважением. Мать же лила слезы о покойных, с какой стороны они бы ни умирали. Дитя, в конце концов, тешило себя тем, что пока был слишком мал для меча, и у него еще было время определиться, готов ли он забрать чью-то душу в пылу сражения.       Размышления о трудностях выбора оборвал стук о бумажные ставни. Раздался строгий голос Камо, разрешавший их открыть. Одна из служанок матери склонилась перед членами семьи, сложив морщинистые ладони перед лбом на татами.       — Господин, беда случилась. Прошу вас не гневаться на меня и выйти во двор. Своими глазами увидеть, иначе не поверите вы мне, — старческий голос звучал взволнованно и напряжно.       — Да что у вас там произошло, — раздраженно шипел мужчина, неохотно поднимаясь с пола. — Духов что ли увидели, раз веры вам всем на слово нет?       После услышанного Майко замерла, словно увидела перед собой то самое злобное существо. В следующее мгновение она подорвалась с места, отчего подол кимоно вильнул подобно блестящему хвосту рыбешки в пруду, и выскочила из покоев раньше мужа. За ней вслед кинулась и служанка, подавая стоявшие у порога гета и помогая маленьким ступням просунуться меж кожаных ремней.       — Сюда, госпожа, вон, у ворот, — повторяла служанка, перебирая быстрыми шажками за женщиной и держа в вытянутой руке зажженный фонарик.       Там уже столпился весь двор, с любопытством разглядывая некую диковинку. Они окружали ее и не давали издалека рассмотреть, в чем же была причина столь позднего волнения. Однако, как только Майко подбежала, а слуги расступились, ее удивлению не было предела. То были ни духи, ни заговоренные подклады. То были скомканные рваные тряпки, среди которых барахталось нечто и истошно вопило.       Лучи света, исходившего от фонаря, пробрались сквозь мрак и устремились по ткани, слои которой разворачивались с каждым шевелением сущности внутри. Она будто боролась с тряпичными оковами, связывавшими ее, и когда те, наконец, развернулись, кто-то из служанок громко вскрикнул от испуга.       У порога лежал живой ребенок. Небольшой, ему вряд ли было больше года. Он сжимал крохотные кулачки и безутешно вопил в попытке обратить на себя хоть чей-то зоркий глаз. Госпожа велела принести в дом воды и чистые полотна. И пока слуги выполняли указ, она боязно взяла дитя на руки и слегка покачала. Обоняние мигом уловило стойкий запах жженых бревен. Ребенок кричал, и крик его больно затрагивал струны тревожной души. Майко спустила тряпки с чужой головки, где волосы насквозь пропахли дымом, вызывая у нее приступ кашля. Одним лишь чудом оставалось то, как дитя все еще дышало этой злостной смесью гари и пепла.       Желая поскорее избавиться от едкого запаха, женщина сорвала остатки рванья с нагого тельца. Внезапный звон заставил ее опустить взор под ноги, где в свете фонаря позолотой переливался странный небольшой круг. Майко с осторожностью опустилась на корточки и подняла с земли вещицу, внимательно всматриваясь в узор, что в виде двух птиц с распахнутыми крыльями, украшал амулет. На обратной стороне его было выцарапана надпись всего из двух слов. Глаза покосились на дитя, отчаянно взывавшее о помощи в ее руках. Его грязное тельце, тяжелый жженый запах и вой смешались воедино, приводя госпожу в настоящий ужас. Она тут же спрятала выпавший амулет меж рукавов кимоно, едва заслышав шаги мужа за спиной.       — Что там еще заставило весь двор сойти с ума? — его голос выражал крайнее недовольство прерыванием ужина и желание поскорее разобраться с возгласами забегавших туда-сюда служанок.       — Смотри, господин мой, — Майко обернулась и протянула ладони, прося Камо взглянуть на несчастное дитя.       Мужчина с недоверием оглядел ребенка, словно ища подвох или оправдание злой проделки чьих-то рук. В нос ударил резких запах золы и жженых тел, слишком знакомый, чтобы смахнуть это на случайность. Его будто достали прямиком из жаркой печи, где закалялись самурайские клинки. Подобное сравнение отозвалось странным чувством в груди главы.       — Прояви милосердие, — взмолилась жена, печальным ликом обращаясь ввысь. — Позволь дитя оставить. Если сами боги вторую жизнь ему даровали, что ж, мы, смертные люди, нарушать их планы станем? Не спроста ведь он был послан к нашим воротам. Малыш почти что из огня родился. Значит, храбрым воином станет. Хороший знак это, Норитоши.       Мужчина не спешил давать ответа, пристально изучая дитя, чей плач никак не умолкал. Он звал и звал, упрямо требовал укрыть его от ветра и утолить голод. Рвения к жизни ему было не занимать.       — И какое же ты имя ему дашь, душа моя?       — Юджи, — тотчас вымолвила женщина, покачивая малыша и прижимая ближе к груди.       Она марала воротник и рукава расписного кимоно и совершенно не заботилась о стоявшем запахе, который впитывался в ткани дорогой одежды.       — Неси его в дом.       Ладонь Норитоши легким движением подтолкнула жену в спину, и та с благодарной улыбкой на лице унеслась прочь. Глаза Камо, что проследили ее путь до самого порога, наткнулись на невысокую фигуру. Она, притаившись в проходе, с осторожностью поглядывала во двор, но, заметив взор мужчины, тут же скрылась в глубине покоев. Сын оказался невольным свидетелем появления чужака в родном доме, что одним лишь жалким существованием смог вызвать любовь и сострадание матери. Такой же восторг и трепет в ее душе вызывали разве что статуэтки божеств, прикасаться к которым было настрого запрещено мальчишке. Молодой господин вряд ли был готов к столь неожиданному повороту в свои юные годы, оттого нахмуренные брови и недоверчивый взгляд, что успел заприметить отец, были совсем не чужды. Любые изменения требовали к себе времени и терпения. В особых случаях — поминания и смирения, даже если дела шли не в твою угоду.       Глава семьи устало выдохнул и приподнял голову. Над ним нависало бескрайнее черное полотно, усыпанное мерцавшими звездами. Подолы хакама трепыхались из-за порывов ветра, доносившего до Камо остатки гари и жженой древесины. Верхняя губа невольно скривилась, отчего мужчина шмыгнул носом. Слепая и глупая добродетель жены не способна была отличить истины, от макушки до пят насквозь пропитанной запахом войны. И если уж что могло дитя принести в их дом, так это испытания для всего рода.

***

      «Июнь, 1571       Наступление шло с юга. К храму Энрякудзи, что на горе Хиэй, мы пробирались под покровом ночи, но не подобно жалким крысам, а храбрым войском, держа факелы и мечи высоко в руках. Под предводительством даймё Оды Нобунаги, что велел не иметь сострадания ни к женщинам, ни к детям, мы расправлялись с каждым, кто попадался на глаза. Слывшие сторонниками последователей школы Чистой Земли, они получали праведное наказание за неповиновение и предательство.       Неспособные вести бой, жалкие монахи рвались избежать кончины, спасаясь бегством, да только не было тех стрел и мечей, что не пронзили их тела. Мы спалили храм приспешников Икко-икки дотла, расправились с каждым, кто жил здесь.       Мне не были жалобны их старость и юность. Не вызывали сострадания красоты женских одеяний и вопли неокрепших детей. Они сгорали за свои грехи в праведном костре, что разразился той ночью на горе.       Говорят священная Хиэй до сих пор плачет, задыхаясь от пепла убитых врагов.       Мы возвращались с победой домой.»