Искусство мира и войны

      Свет жаркого солнца блестел на взмывавшем к небу клинке. Стремительный взмах рождал хлесткий, рубящий звук, резавший слух и вызывавший удивление, граничившее с неописуемым детским восторгом. Мальчишка наблюдал, как отец искусно разделял пустоту напополам, да так, что заставлял ее свистеть, словно рядом по плечо стоял крестьянин и громко подзывал к себе лошадь. Животина вскидывала голову, топорщила уши и поворачивалась на источник звука. И юный господин, подобно той самой покликанной скотине, резко дергался в сторону меча. Звал он мальчонку звонким свистом.       Отец говорил, что живые они. Клинки. Каждый душу свою имел и был верным товарищем в бою тому, кто умело держал его в руках. Горе же было воину, что своего же меча боялся — погибали они от него же в стыде и страхе.       Детские ручонки крепче схватили осиновый клинок, будто уверяя деревянную игрушку в собственной храбрости. Однако всякий раз, заслышав звонкий выпад отцовского меча, сердце юного господина вздрагивало вместе с осунувшимися плечами, и хватка рукояти в замерших пальцах слабела.       — Взмахни же им, Чосо! — крикнул мужчина и сделал показательный размашистый выпад.       В ушах снова засвистело.       Сын выглядел олененком, оторванным от вымени матери. С испугом в округлых глазах и шатавшимися коленями. Казалось, вот-вот, и мальчик рухнет на землю то ли от тяжести игрушечного меча, то ли от грозного вида настоящего клинка. Оба варианта заставляли Норитоши кривить рот и выказывать недовольство.       Позор был тому наследнику семьи, что не мог держать оружие. Мальчишка хоть и был еще мал, чтобы идти на бой или занимать место главы, но юный возраст его совсем не умалял того бремени, которое несли семьи самураев. Взращенные в подобных родах, обязывались они с малых лет постигать искусство боя и совершенствовать дух и тело, пока не найдут свой упокой на поле битвы. То был величайший дар, посланный лишь им богами. Отсюда трусливость сына порождала гнев внутри Камо. Его удары в воздух стали еще резче, а скорость взмаха — быстрее молнии на черном грозовом небе.       Давившие на хлипкие плечи ожидания Чосо ощущал ознобом по телу. Боялся он поднять голову выше, потому и меч держал несмело и отчужденно. Но не тяжесть дерева или обжигавшее солнце мешали гордо поднять деревянный клинок. Один вид отца заставлял склониться над землей и стать единым с нею. Мальчик делал попытки повторить движения Норитоши, но те выходили нелепыми и кривыми, похожими скорее на издевку, что еще больше гневило главу клана. А тот упорно командовал крепче взяться за рукоять да замахнуться из-за спины.       Не имея возможности возразить наказам отца, молившими глазами смотрел Чосо в сторону матери, что в саду, среди кустов гибискуса и азалии, восседала на соломенных циновках. У ног ее, скрытых от солнечных лучей под подолами пестрых одеяний, ползало дитя, что годом ранее, в один из летних вечеров, осталось жить в поместье. Матушка звала его Юджи, и голос ее дрожал и трепетал от любви к данному имени. Мягок он был и нежен, словно уютным покрывалом стелился и бережно окутывал малыша. От бед защищал и теплом согревал. А дитя, едва заслышав Майко, восторженно лепетало о чем-то своем, нелепо сталкивая ладоши и широко открывая почти беззубый рот. И было в этом жесте нечто столь очаровательное и манящее, отчего матушка также хлопала руками и одаривала Юджи искренней, восторженной улыбкой.       Внимание Майко всецело было отдано малышу. Денно и нощно кружилась женщина вокруг него, не подпуская грубых рук служанок. Будто Юджи равнялся по значимости тем самым статуэткам, к которым она приклоняла голову и колени, близ чьих во время молитвы сидело дитя. Оно с любопытством смотрело на непонятный ритуал и, крутясь вокруг матушки, путало ручонками длинные волосы, что струились по согнутой спине и вплетались в вышитые на кимоно цветы и ветви. Но не сыпались на голову его бранные слова или досада. Майко смиренно позволяла Юджи играться с прической и подолом юбки, продолжая забвенно читать молитвы фигурным божествам.       — Не зевай, — холодно бросил Норитоши, дергая сына за плечо.       Напоследок взглянув на счастливую улыбку матери, Чосо вернул взор к отцу, лицо которого выглядело разочарованным. Мужчина устало выдохнул, до последнего не желая мириться с незаинтересованностью мальчишки. Права была Майко. Мал был еще для дела воинского, вот и страшился меча. И если не ложилось у него с боевым искусством, то обучение духовное ничуть не обременяло его даже в юном возрасте.       Старший Камо забрал деревянный меч из детских ручонок и подтолкнул сына в сторону сада, переложив заботу о наследнике клана на жену. Хоть глупа она была от доброты и наивности своей, разум имела, и кисть в пальцах ее вела себя покорно, одним только легким движением обращая полотно бумаги в историю, увековеченную черной тушью. Обучала Майко когда-то и Норитоши, говоря, что взмах кисти над холстом подобен взмаху меча на поле боя. И чем искуснее тот взмах, тем изящнее творилось слово и удар. Такая неразрывность войны и искусства пропитывала жизнь любого самурая. Подобно ей сплеталась воедино семья Камо, возглавляя обе крайности женой и мужем и скрепами удерживая прочную неразрывную связь. А потому наследник клана, первый сын их, Чосо, должен был принять силы с обеих сторон родового дерева и обратиться достойным человеком к зрелым годам.       Норитоши взглянул в спину мальчику, который удалялся в тень садовой зелени. Худ он был и бледен, точно мать. Унаследовал сын от нее и нрав, покорный и тихий. Совсем негоже было для воина голову к земле клонить. Злые языки шептались, что болезнь юного господина долго мучала, смерти едва не предала в младенчестве, вот Чосо и рос смиренным до жизни, однако старший Камо мог поклясться своим лучшим мечом, вранье это все да бредни. Здоровый сын у него родился. Сама повитуха, что в день его рождения первой на руки взяла, говорила, крепким дитя будет. Ни хворь не возьмет, ни глаз дурной чары не наложит. И тельце его хоть и тонкое, но силу возымеет большую.       Слова повитухи Камо припоминал себе всяк раз, когда давал высеченный клинок в детские ладошки. Не терял он веры в силу его и путями различными пробудить пытался: то на охоту верхом с собой брал, то бои устраивал. Без толку. Кривился мальчишка при виде тварей в лесах убитых, голову воротил, а меч в руках с трудом держал. Одно лишь дело его занимало — как Норитоши в кузнице сталь ковал для приезжих самураев, что потом в битвах кровавых рубили чужие головы. Оттого не запрещал он Чосо подглядывать в мастерскую, иной раз и к делу приучая. Показывал, чем клинки друг от друга отличались, мол, для каждого воина свой меч должен быть, не имея близнецов среди прочих в мире. Не подпускал к печи и наковальне, однако давал в руках подержать заготовки. Пышала та сталь жаром, едва пальцы не обжигая, и пахла раскаленным углем даже в колодезной воде остуженная. Тяжелая она была, однако Чосо с обожанием и восхищением рассматривал клинки, которым позже отец придавал поистине завораживавший вид. То было искусство меча, что не страшило мальчонку. И редко когда он упускал шанс посмотреть за трудом отца.       Тешил себя этими мыслями глава семьи, хоть как-то сближая сына с самурайским делом. А там, глядишь, пройдут годы, и наскучит Чосо одним лишь любованием заниматься. Сам желание взять клинок в руку изъявит. Ведь любому дереву, чтобы вырастить прочный ствол, требовалось много-много лет труда и терпения. И мальчишка этот был как то дерево, только начавшее тянуться к солнцу. Листва его была редкая, а сам он клонился от дуновения ветра: годков ему было совсем ничего. Норитоши оставалось лишь ждать, не встревая в законы природы. В конце концов, и ему когда-то держать клинок давалось с большим усилием.       Служанка позади мужчины слегка мялась, не решаясь нарушить его покой. Посмела она обратиться к Камо, только когда господин обернул взор в ее сторону. Девица низко поклонилась и проговорила, не поднимая головы:       — Господин Зенин скоро прибудет в поместье. Что следует наказать двору?       — Пусть приведут в порядок дом и подадут к столу чай, — Норитоши замолк, но затем добавил: — Аканэ ко мне позови. Она старше вас, толковее в этом деле будет. И девок не гоняйте, пусть мужики работу на себя возьмут.       — Да, господин.       Девушка вновь склонила в почтении голову и мигом испарилась в стенах дома. Зеленые кущи садовых цветов и кустарников манили укрыться среди них от солнца, которое висело точь над макушкой. Доносившийся оттуда звонкий лепет Юджи смешивался с нежным хохотом жены. От отголосков фраз можно было догадаться, что причиной смеха ее являлась детская забава, где дитя вторило женскому голосу и проговаривало легкие слова, изредка коверкая звуки. Майко тому лишь пуще прежнего заливалась мелодичным звоном, словно маленьким колокольчиком трясла, и в душе Норитоши пригревало сильнее всякого знойного летнего светила.       Жена его цвела подобно прекрасным гибискусам, окружавшим ее в саду. Но если б спряталась она среди них, то не смогла бы ускользнуть от проницательного взгляда Камо. Имей они в саду хоть тысячи самых ярких и благоухавших кустов, узнал бы он Майко по исключительной божественной красоте, с которой до сих пор не мог сравниться ни один известный этим краям цвет. Стыдила жена природу невольно, изяществом своим и очарованием затмевая всякий распустившийся бутон. И спустя годы не угасало в Майко дарованное свыше очарование.       Улыбка с ее лица редко когда сходила, ведь не проходила и дня, чтобы не нашла жена для радости причину. Трепетало женское сердце от бессмысленных вещей, представавших взору постоянно. Излюбленный сад на заднем дворе упивался любовью Майко, с благодарностью принимали азалии соседство с небесной красотой, а также ручной труд нежных господских ладоней, ничуть не предназначенных для поливания цветов и срезания ветвей. Не переставала жена дивиться пестрым плавникам карпов, которые выглядывали из-под толщи воды в пруду и подплывали к ней, не страшась. А Майко только счастлива была присесть на корточки, подобрав подол одеяния и, придерживая рукав одной ладонью, второй дотронуться по алой рыбешки, что тотчас всплеснула бы хвостом и уплыла, бездумно обрызгав стоячей водой госпожу. В любом занятии находила Майко усладу для души, а Норитоши завороженно наблюдал за ее малейшим движением, не терявшим изящества в любой ситуации.       Мужчина тихим шагом приблизился к саду, чтобы не привлечь внимание. Однако жена, щебетавшая мягким голосом Юджи, вдруг притихла и игриво сказала, не оборачивая головы:       — Уж ни злой ли к нам крадется. Детишек схватить и унести в лесную чащу, — на последнем слове Майко вскрикнула и защекотала малыша, отчего тот залился хохотом и визгом.       Сидевший рядом Чосо передернул плечами от неожиданного голоса матушки, на мгновение приняв слова ее за правду. Не припоминал он случаев, когда родительница говорила громче журчавшего в вершинах ручья, оттого и испугался. Старший Камо усмехнулся по-доброму и потрепал грубой ладонью волосы сына. Темные и мягкие, точно как у матери. Только торчали непослушно, в то время как у Майко они подобно горному водопаду струились вниз.       Умиротворение с лица Норитоши пропало резко, а ладонь с головы Чосо легла на резную гарду припрятанного за пазухой меча в ножнах.       Незамысловатый жест его руки не смог бесследно ускользнуть от глаз жены, и брови ее приподнялись, показывая замешательство и настороженность.       — Глава клана Зенин скоро прибудет. Накажи детям не шастать по имению и сама не показывайся. Тихой будь.       — Поняла. Все исполню, как велишь, — тихо проговорила Майко и закивала. — Пойдемте, мои дорогие. Нечего нам отцу за важными делами докучать. Вставай, Чосо.       Матушка быстро поднялась на ноги и потянула сына за рукав хаори. Второй рукой она прижимала к груди Юджи, что в силу малых лет еще не бегал резвыми шагами. Старший Камо провожал их беспокойным взглядом. Жена его послушной была, поперек слова не вставала и всегда веленное главой совершала, однако душу все равно тревогой окутывало, словно мертвенным хладом на озноб пробирало. Пальцы крепче ухватились за рукоять катаны. Всякое могло случиться в пору воин, потому с опаской следовало относиться к каждому вхожему в твой дом. Будь то дитя безобидное или же власть имевший самурай.       — Майко! — окликнул Норитоши госпожу уже на пороге. — Слугам прикажи собрать все, что для сосуда с цветами тебе требуется. Составь один на радость гостю.       — Как пожелаешь, душа моя.       Женский силуэт скрылся в проходе, оставляя Камо наедине с шумевшей листвой сада, палившем в зените солнцем и мыслями о предстоявшей встрече.

***

      На поместье в разгар дня спустилась гробовая тишина. По велению хозяина никто из молодых девиц не высовывал носа из своего жилища, а мужчины были приставлены к делу подальше от главного дома. Камо ожидал на пороге и вглядывался в раскрытые ворота. Подле него стояла пожилая служанка, что жила в имении клана дольше, чем Норитоши себя помнил. Она взрастила его, а теперь приглядывала и за его детьми. Известно ей была и натура скорого гостя, наведывавшегося сюда хоть и редко, однако каждый приезд его запоминался надолго.       — Приехали.       Во двор, гордо восседая на гнедом жеребце, въехал глава клана Зенин. Невзирая на ухоженное поместье, вел он коня вплоть до самого дома и только на пороге соизволил спуститься на землю. Камо приказал слугам живо проводить скотину в стойло и напоить. Животное увели под узду к баракам и конюшне, скрываясь подальше от приезжего гостя. На удивление, Наобито прибыл без сопровождения свиты из охраны и советников, что как успокаивало тревогу в душе Норитоши, так и заставляло беглым взором оглядеть самурая. Скрыто. Ненавязчиво. Чтобы не соизволил гость посчитать подобный жест за грубость.       — Приветствую вас, господин Зенин.       Мужчина склонился, выказывая уважение и доброжелательность. Стоявшая рядом служанка Аканэ, встав на колени, также приклонила голову и вытянула ладони вперед. Слышно было, как с неприкрытым раздражением цокнул Наобито, однако правилам гостеприимства следовал, потому всунул в руки женщины меч в ножнах. Аканэ тут же положила оружие на пьедестал, располагавшийся аккурат возле входа, а затем демонстративно отнесла туда же и катану хозяина. Поприветствовав друг друга и оставив обувь, мужчины прошли вглубь жилища.       Ступавшая за ними поодаль служанка внимала каждому слову Камо. Ей следовало оставаться настороже до тех пор, пока гость не убудет из поместья, и исполнять приказы по одному лишь взмаху руки. Аканэ оббежала мелкими шажками господ и открыла ширму комнаты, пропуская их внутрь и плотно задвигая обратно. Когда доходило до переговоров важных чинов, лишние взгляды и уши были ни к чему.       Прибранное помещение отличалось особой чистой и аскетичностью. Лишнее, мешавшее глазу, было унесено и спрятано, внимание все отдавая столу посередине. На нем располагался чайный набор, расставленный согласно этикету и количеству персон. У дальней стены возвышалась стойка с лучшими творениями кузнечного искусства Камо. Закаленные в огне и крови мечи, рукояти и ножны которых были расписаны рукой истинно мастерской, отчего рисунки на них казались живыми.       — Годы идут, а умение твое лишь крепчает, — с усмешкой произнес Зенин, с прищуром разглядывая постамент. — Не откажешь гостю в удовольствии лицезреть вблизи работу?       — Непременно, это большая честь для любого мастера.       Норитоши бережно взял самый нижний меч и рукоятью повернул к мужчине. Цепкими пальцами Наобито взялся за кончик рукояти и слегка потянул на себя, обнажая чистую сталь, что даже в тусклом свете отдавала ярким блеском при малейшем покачивании из стороны в сторону. Он взглянул на клинок под разными углами, после чего довольно хмыкнул и всунул его обратно в ножны.       — И вправду хорош меч. Не врали, значит, господа за праздными столами, тебя расхваливая в пьяном дурмане. Да и что уж привирать, мой клинок, что вышел из-под твоих рук, все также режет головы наотмашь.       Зенин гортанно хохотнул, показав рукой, с каким размахом в последнем бою отсек бежавшему трусу все, что выше шеи. Камо состроил учтивую улыбку, дабы расположить гостя к увлекательным рассказам о войне и делах политических. Что-что, а в таких речах Наобито имел и знания, и опыт, будучи предводителем одного из влиятельных самурайских кланов в здешней провинции Суруга. Оттого уважение к дому Зенин приходилось выказывать не по одной лишь его прихоти. Хоть род Камо на земле этой также почет имел и влияние, имя семьи прославив искусным мастерством кования мечей да храбростью в боях, нельзя было приравнять их, не оскорбив и не принизив статус Наобито среди крестьян и знати. Выше он стоял и важность свою проявлял в манерах и речи. Усомнившимся в силе его, показывал Зенин гнев и скорость смерти, а преклонявшихся в ноги бранил без зазрения и сквернословил.       — Война грядет, — начал было Наобито, присев за стол.       — В наше время ей и конца не было, чтобы вновь начинаться, — вступил Норитоши.       Будучи хозяином и желая гостеприимство проявить, принялся он в чашу общую чай лить. Зенин только брезгливо скривился, нахмурив широкие брови.       — Ни к чему бредни эти светские. Уж не поверю я, что б ты задумал яду дать мне. Глупости такие лишь прихвостням императоров в развлечение. В мою лей сразу, — мужчина подставил под носик чайника малую пиалу и продолжил: — Отошел ты от дела воинского, вот и разум теряешь или весточек не слыхал. Не та это война, что прежде. А новая, большая. Даймё наш, Ода Нобунага, решил всех до единого приспешников Икко-икки вырезать в округе. Как в году прошлом. От души мы повеселились. Спалили храм, что на их стороне был, никого в живых не оставили. Сожгли выродков дотла с горой их священной. Как визжали шлюхи их безродные под нами, да твари малолетние. Услада для ушей.       Рот Наобито изогнулся подобно ядовитой змее и зашипел со смехом. Недолго было гадать, для чего глава высокопоставленного клана вдруг объявился с визитом. Не ради беседы приятельской и россказнях о делах в стране. Для встреч таких у него хватало вдоволь советников и иных собратьев по мастерству самурайскому. Оно и к лучшему складывалось, ведь затяжных разговоров с Зенином терпел Норитоши с трудом и только по нужде. Не жаловал он компании заядлого воина, готового мечом махать до смерти самой. Пусть и служили они пути схожему, все же каждый свое удовольствие и меру имел.       — Эх, вот, что створила с тобой жизнь спокойная, — Наобито потряс пиалой, где плескался чай. — Ни радости в глазах от рассказов боевых, ни пойла достойного. Помнится, не сильно-то тебя я старше, а живешь, как старик немощный, что одной ногой в могиле.       — Аканэ!       Меж ширмами тотчас появилась служанка, голову с ладонями к полу прижав.       — Уважь гостя, подай саке к столу, — отдал приказ Камо. — И благовония зажги.       — Да, господин, — старушка поклонилась вновь и скрылась в коридоре.       Резво служанка принесла нужное убранство и посуду. Выпивка плескалась в закупоренной фарфоровой бутле с длинным узким горлом и объемным дном, украшенным лазурной росписью журавлей и гор с заснеженными верхушками. В металлической чаше запалили россыпь благовоний и в дальний угол поставили для аромата ненавязчивого и легкого.       — И вправду постарел ты, Камо, раньше меня, — губы Зенина дернулись в самодовольной усмешке. — Во дворе только крестьянские мужики работают, а среди служанок старухи дряхлые, что глаз от них воротит. Ни наложниц для веселья, ни девок молоденьких для жизни радости.       — Жены моей хватает мне и более не надобно, — спокойным тоном воспротивился Норитоши, подливая гостю саке в новую пиалу.       Ответу Наобито только пуще прежнего раскрыл рот, чтобы колкое слово выдать, но придержал его из-за большого глотка, отчего хозяин не упустил возможности убедить его в правде своей.       — Искусна она во многом, и красотой одарена, — мужчина показал ладонью в угол, где на подставке деревянной стояли сосуды с сосновыми ветвями и хризантемами белыми. Гость хмыкнул, поведя бровью. Сказать было нечего. Все же виден был толк в композиции, которую недурно составили. — А глупа жена лишь от доброты и души страдальческой, как у женщин заведено. Искать других не надобно мне, на целом свете нет ей ровни.       — Очаровала она тебя, демоница, — хохотнул Зенин. Перехватил в ладонь он бутыль и налил до краев саке, едва ли на стол не разливая, и добавил: — Окутала чарами, вот и не можешь ты девкой иной овладеть. Знавал я таких, все грелись под боком аки змеи, ластились да по одному взмаху руки подолы раздвигали, а как затем я гнал их со двора в чем мать родила, так сразу проклятиями осыпали. Вот смеху было-то, ведь удумали они, шлюхи безголовые, что охмурить меня смогут и в роскоши жить останутся.       Залился Наобито смехом, а затем крепкой выпивкой. Пил так, что мимо поганого рта саке проливалось, по шее стекало и на ворот кимоно попадало, пятнами оставаясь. Иного за сказанное Норитоши бы вспорол, как бешеного пса, однако держать лицо приходилось и вид уважительный, иначе беды одна за одной свалились бы на их дом. Всяко больше влиятельных людей имел в окружении своем Зенин, оттого и не страшился за столом нахальство хозяину дома проявлять. Знал, что не отважится против него кто с мечом выступить. Всех на лоскуты порежет, да языки отрубит, чтобы неповадно было перечить самураю.       — Жена цветет в усладу глаз моих, и сын к учениям привязанность имеет. Мне большего счастья от богов не надо, — твердым голосом проговорил Камо и губами кромки чашки коснулся, смакуя алкоголь.       — Слыхал-слыхал я, — закивал одобрительно Наобито. — Мой сын к наукам нетерпелив, но меч из рук не выпускает. Весь двор пытает с ним сразиться. Из кого угодно душу вытрясет, чтобы своего добиться. Настойчивый малый. Всякий раз, как на бой собираюсь, так со мной напрашивается. Говорит, мол, предателей рубить да вешать будет, а годков ему всего с твоим вровень. Глядишь, так и воином станет меня похлеще.       Знавал Камо наследника клана Зенин, лично видел пару лет назад, когда отец его со свитой да придворными заезжали боевыми заслугами похвастаться и мечей заказать. Заносчивый мальчишка тот был, ни манер не имел, ни уважения. Служанок донимал, да воду баламутил, рыб камнями пугая. Лез малец и к Чосо, да только сын Норитоши подобного не стерпел и толкнул нахальника в воду. Однако оступился и вместе с ним в пруд полетел, голову о камень расшиб. Всполошенные слуги давай прыгать за ребятней к рыбам, вылавливать и бедлам в порядок приводить. Бахвалился тогда сынок Наобито, что он это вдарил Чосо так, что лоб ему расшиб, а тот его в отместку и толкнул. Выдумкам наглеца Камо не перечил, насупившись и глаза от стыда пряча, а старший Зенин громким смехом разразился. Дети малые, что с них было взять, зато повеселили самураев на славу. Правда, рассказал потом Чосо отцу наедине, как все на самом деле произошло, и получил наказ не встревать с наследником чужого клана в бойни да потасовки больше. Ребячество их Наобито позабавило, но с годами перестанет он на самотек спускать к сыну своему такого отношения. Наказания от родителя потребует или же сам его исполнит.       — Слыхал я и про второго сына твоего, — нарочито медленно произнес Зенин, попутно чашу опустошая и видом Камо настороженным довольствуясь. — Говорят, как года два уже на свете появился, а никак не припомню я живота у жены твоей в то время. Не уж то боги чудеса творят или клевещут все ж злые языки?       Дьявольский огонек блеснул в глазах напротив. Одурманенные пойлом, щурились оно в ехидстве неприкрытом и сладостном ожидании вывести собеседника на чистую воду. Уж больно явным в воспоминаниях был силуэт женщины, на лицо приятной и прелестно услужливой. Манила она, чертовка, покорностью соблазняла властвовать над ней. Сидела подле мужа, слова без разрешения его не молвила и чашки гостей наполняла. Взгляд очей бездонных к полу клонила, кисти ее будто кедровые ветви от тяжести чайника гнулись, такие же податливые и мягкие, как дерево это в руках искусного мастера. Точно заигрывала исподтишка, ненароком показывая из-под тканей рукавов кожу белую и оголенную. Наобито ясно помнил сквозь пелену саке, что талия ее узкой была и под подолами одеяний он сжать ее смог бы да сломать одной рукой, попади она во власть его. Однако дьяволица аккурат возле мужа сидела и не достать ее было, как бы Зенин ни возжелал.       — Не было лжи в языках тех, и боги чудом не занимались. Наше это дитя, да маленькое только. Прознали мы о нем едва ни не перед родами. Тихое совсем было, хлопот матери не доставляло ни в утробе, ни после рождения.       Голос Камо подобен стали был, что в кузнице своей он придавал форму острых клинков. Взгляд суров и отстранен, холоден, будто не о сыне родном мужчина говорил, а о делах мирских и ему чуждых. Углядел это Наобито, невзирая на опьяненный разум, но внимания большого не придал. Род славился первыми сыновьями, их самураи должным образом обучали и тренировали, не скупясь. Прочих же детей, если те выживали и вырастали, пристраивали к обеспеченным господам по связям дружеским или долгу. Нужды не было в них великой, потому и в свете редко когда сопровождали представителей кланов. Не за чем было людям высокого статуса сыновей помимо наследника рода знать. То правило издревле из поколения в поколение переходило в клане Зенин, оттого считал Наобито его всеобщим и правильным для каждой семьи.       — Отрадно.       Мужчина потряс фарфоровую бутыль, прислушиваясь к всплескам саке, и вылил до остатка все в чашу. Залпом выпивая и рукавом редкие усы вытирая. Чертей в глазах его уж не плясало, и Норитоши чувствовал, как с грудей тугие цепи сходят, давая вдохнуть воздуха, полного благовониями и запахом цветов. Однако сказанное Зенином смутило его, ведь тем летом, когда ночью на пороге дома появился годовалым мальчишка, под страхом смерти наказал Камо всем слугам рта не раскрывать об истинном появлении Юджи ни перед господами иными, ни в деревне меж собой не шептаться. Благо, не прознал Наобито главного, значило, и трепать ему нечем будет на застольях городских.       Охмелевшего гостя уводило все дальше в пустые болтания и россказни о боевых и низменных подвигах. Говорил Зенин неспешно, тягуче под действием выпивки. Хвалился визитом к самому даймё, мол, видел Ода Нобунага в нем воина могущественного и союзника ценного. Отчасти правда то была, ведь владения Наобито в провинции являлись обширными и войско сильным, что по одному его велению на стороне даймё выступало в битвах жестоких и кровавых. Но Камо скуп был на лесть открытую и восхваление Зенина, лишь вежливо кивая и раздобревшего гостя все к делу подгоняя, ловко пресекая витиеватые беседы.       — Так в том визита причина, что на войну большую меч следует изготовить? — спросил Наритоши в лоб, когда мужчина по забывчивости потянулся налить саке из пустого кувшина.       Прикажи хозяин, по доброте душевной, еще пойла поднести к столу, так могучий самурай не смог бы на коне держаться на обратной дороге.       — Верно все, — мотнул головой Наобито. — Мы выступаем с холодами.       — К зиме готов он будет. Оставьте заранее плату лишь за металл и кожу.       С пояса сорвал Зенин увесистую связку монет и кинул на стол. Беседа его больше не прельщала за неимением питья и забав увеселительных девичьих, потому, договорившись о сумме за работу и сроках, распрощались самураи у порога. Не дожидаясь старой служанки, вытянул Наобито свой меч с подставки и вступился в обувь. Нетвердой походкой прошагал мужчина к подведенному по приказу Норитоши жеребцу, залез при помощи слуг на спину животины и пустился прочь.       Камо смотрел ему в спину до тех пор, пока не скрылся Зенин в пыли дорожной, поднятой резвым галопом лошади. Голова отдавала болью от смеси запахов благовоний и выпивки. Рука его потянулась к виску, да только перехватили ее нежные пальцы и к груди прижали. Майко взволнованно вглядывалась в глаза родные, немой просьбой молила поведать о том, что сердце и душу его тревожило. А Норитоши не мог противиться женским чарам, блаженно веки закрывая, когда щеки касались прохладные мягкие ладони. Он льнул к ним, словно ласки прося, и накрывал своей рукой, крепче прижимая.       — Война грядет, душа моя. Война.       «Декабрь, 1572       На земли провинции Мино, первой цели даймё, мы наступали в дни становления холодов. Войско насчитывало не одну тысячу бойцов, а силы союзных кланов Оды Нобунаги не оставляли ни шанса на победу врагам и предателям. За все годы службы под началом его не видал я ранее столь огромной боевой мощи, что даже разделившись на несколько фронтов и направлений, могла заживо спалить все города и села от одного моря до другого.       Говорили, что эта война займет несколько лет. Мне с трудом верилось, глядя на бескрайние ряды вооруженных и обученных бойцов. Уж они-то без усилий особых вырежут фанатиков и перебежчиков с несогласными по установленным законам жить.       Управимся мы до сбора урожая, думаю, ведь некому против нас поднять армию мощнее.»