Глава 5. Охотник
26 апреля 2025 г., 12:00
Примечания:
Прошу прощение за долгое отсутствие. В качестве извинений вашему вниманию огромная глава, по размерам как 3 обычные.
❗Обратите внимание на комментарий после главы.
Плейлист для вайба: https://youtu.be/X6zhcBdy-o0?feature=shared
Сердце острова Хонсю трепетало от жестоких битв. Разлад между могучими даймё раскачивал хлипкую лодку все сильнее, а карма её трещала по швам, беспечно бросаясь на бушевавшие у границ морские волны. Редко где было отыскать спокойный уголок, чтобы переждать бурю, кружившую над раздробленными землями больше века.
Мощи великого императора Огимати, законно взошедшего на престол после кончины отца, не хватало. Правитель собирал утраченные монаршие земли по крупицам, проливая реки крови простого люда. Заручившись поддержкой господина Оды Нобунаги, он свершал попытки предстать перед собственным народом уверенно и твердо, однако упадок статуса императорского дворца не добавлял его лику ни чести, ни уважения. Погрязшие в междоусобицах самураи, однажды вцепившиеся во власть и плодородные земли мертвой хваткой, не желали отдавать их по доброй воле.
Раскаты грома заходились все сильнее над буддийскими храмами Икко-икки, которых объятия смерти преследовали не первый год. То ли отвергнутые богами, то ли проклятые небесным порядком, растрачивали они монахов в столкновениях клинка и веры. Груди их пронизывали стальные мечи, а головы с высоты острия пик безжизненным взором смотрели на некогда священные края.
Последний оплот духа сопротивления, звавшийся храмом Хонгандзи, что возвышался у устья реки Йодо близ морского побережья провинции Сетцу, взывал небеса о милости. Стены священной крепости осаждало войско Нобунаги нещадно уже как пять лет, не жалея ни врагов, ни своих солдат. Яростное желание искоренить лживых приспешников заставляло военачальника действовать с особой жестокостью, а пишущая кисть в его руке словно выводила приказы по указке самой Идзанами, что божественной волей тянула за нити из царства мертвых.
Войско Оды атаковало и отступало, морило голодом воинствующих монахов и старалось преградить любые поставки провизии от союзников Икко, одним из коих выступал клан Мори, что правил в далекой от тех земель провинции Аки на юге острова. Однако храм стоял против гнева верой и правдой за свои убеждения.
Ветра, дувшие с берегов Японского моря, разносили те вести по знатным домам и кланам, отчего за столом то и дело да проскальзывала мысль, полная сомнений о верности поступков Оды. В ответ зачастую гневливо отзывался самурай, уже бывавший в рядах искусного воителя, и грозил мечом за вольнодумие собеседников. И вновь разражались жаркие споры, омытые пьянящим рисовым вином.
До краев Овари, чьи границы сохраняли покой и мир здешних жителей, намерения сюзерена давным-давно примчались вместе с гонцами, просившими от лица Нобунаги личного присутствия при осаде храма каждого подчиненного даймё или же высланного под командование Оды войска. Послания долетали до порогов именитых домов то зимой, то летом, с указанием восполнить армию.
Глава рода Камо пойти против слов сюзерена и в душе не мечтал, потому собирал дань с деревень в виде крестьян и мелких самураев и снаряжал их в дальнее путешествие до провинции Сетцу, где могучий предводитель неустанно восполнял жертвы солдат, чтобы раздавить Икко-икки под градом осады.
Волнения подконтрольных земель многих вассалов Оды стали походить на бурлящий масляной котел, в который опрометчиво подливали холодной колодезной воды, чтобы усмирить кипение.
Семьи отправленных на войну не всегда с покорной головой принимали неугодную участь пропасть на чужой земле. Мало кто возвращался оттуда своим ходом; перемалывала война их плоть и кости, лишним грузом боевые телеги нагружая. Поэтому не было зазорно и вовсе оставить тела убитых в сражениях на чужбине, кормить лесных падальщиков. Горести по мужьям и сыновьям приходилось усмирять всякими способами: от денежной награды до петли на шее против возмущений и попыток мятежа.
Так, служанка с поникшим лицом несла в покои господина Камо бумагу, запечатанную восковым изображением японской айвы — семейным гербом рода Оды. О тайном содержании гадать было незачем. В период войн и междоусобиц прошение от сюзерена редко выходило за рамки указа пополнить войско.
Девушка с испуганными глазами пробегалась по заломам письма, страшась в него вглядеться. Из него будто сочилась темная энергия, готовая проклясть на смерть любого, кто расколет именную печать, сдерживавшую беду под хрустом бумаги.
Являться с дурными вестями к хозяину никогда не приносило счастья. Лишь завидев гонца у ворот поместья, конюхи да прачки напропалую попрятались в хижинах, оставив боязливую юницу наедине с проклятыми известиями. Ее тонкие, как ветви северной рябины, ноги неуклюже переступали по древесным половицам хозяйского имения, где также клубилась мертвецкая тишь.
Сквозь щели сёдзи на нее, словно прокаженную, с дрожавшими зрачками глядели другие служанки. Маявшиеся дурью до тех пор, они в одночасье отыскали себе непомерную работу, отвлекаться от которой нарочно не собирались.
Лишь заслышав скрип половиц впереди, юница издала мышиный писк и замерла на месте. Из покоев госпожи показалась Аканэ. В ее старческих руках струились яркие одеяния уважаемой Майко. Не решаясь вслух молить о просьбе, служанка протянула женщине письмо, запаянное воском, и сделала низкий поклон. Та грузно выдохнула. Глаза ее совсем тонкими линиями вытянулись на морщинистом лице, в бумагу всматриваясь. Точно герб рода Оды. Не подводило зрение худое.
— Иди уж, — Аканэ выхватила из дрожавших девичьих пальцев послание и всучила замест него светлое кимоно. — Госпожа днем ранее пролила на рукава чайную воду. Накажи прачкам пятна отстирать. Ступай.
Для пущей силы толкнула Аканэ девицу в спину, отчего трусливая душа помчалась, унося ноги подальше от письма. Губы юницы чуть слышно шепнули молитвенные прошения богам за благодать старушки, отчего та покачала головой. Не помогут здесь ни боги, ни демоны, когда люди друг на друга с мечами неслись. Услышь небеса страдания простого люда, то подавно бы мир на земли наслали, но на веку своем Аканэ редко помнила спокойные годы. Дольше всякого императора восседала на золотом троне смерть, у ног которой и бедный крестьянин, и зажиточный купец склоняли свои головы.
Взгляд ее усталый опустился вновь на символ айвы. Казалось, не воском, а темной кровью было скреплено то письмо. Багряный цвет, могильным холодом на ощупь, но восславлявший процветание великого клана. Никак не могло уложиться в голове у человека прохожего, отчего же было такое противоречие. Истина затерялась где-то в веках, когда род Ода лишь поднимался с колен, служа в совете знатного дома, и наставническими речами помогал здешней провинции раскрыться, подобно благоухающему цветущему бутону. О прошлых деяниях, перечеркнутых Нобунагой кровью врагов в летописях, напоминал лишь неизменный герб японской айвы.
Тонкие бумажные дверцы зашуршали, стоило пожилой служанке войти в покои Камо после дозволения. Господин сидел посреди комнаты за столом в обществе прелестной жены и неторопливо вел беседу о семейных хлопотах за игрой в сёги. Появление Аканэ в комнате поубавило женский голос до молчания, словно Майко не хотела доверять супружеские речи чужим ушам. Норитоши жестом подозвал к себе служанку и наказал ей выждать, пока он прочтет письмо.
Лик жены мигом накрыла тревога, что мутной пеленой покачивалась перед глазами, удушливо и оглушавши. Огражденная от мужских дел, Майко все-таки дознавалась о военных перипетиях от сплетен среди слуг и редких гостях поместья, которым на душе тяжелым грузом лежало желание обсудить жизнь в сражениях и бойне. Их длинные языки, заплетавшиеся от рисового вина и настоек, всякое говорили за столом, порой не стесняясь сквернословить и на сюзерена.
Слышать подобное в своем доме Камо терпеть не мог, потому быстро пресекал господ, кем бы они ни были. Из уважения к его искусному ремеслу и делу самурайскому, приезжие затихали, однако их громкие речи долетали до ума покорной жены господина, что в нужный момент хранила за столом молчание.
Своей тишиной Майко узнавала более, чем если бы задавала наглые для женщины вопросы, так что и символ айвы, попавший ее взору меж пальцев мужа, тотчас отвечал на причину возникшей тревоги милого лица. Норитоши не упустил понимавших глаз любимой и, прищурившись, перевел внимание с мягких родных черт на жесткие мазки чернил.
Написанное ничуть не отличалось от письма, попавшего на порог в конце поры цветения сакуры. С уважением, но не умоляя приказного настроя, господин Нобунага просил от вассала боевого мощи для изничтожения отступников Икко-икки, чье влияние мешало единению страны.
Камо лишь тяжело вздохнул. Морщина на его лбу впала глубже к черепу, а под усами губы исчезли в тонкой линии, что выдавала сомнения мужчины. Не одним лишь видом раскрывал себя он — замершая пешка на деревянной доске так и не решалась сделать ход.
Томиться в раздумьях было непривычно для самурая, однако с годами развязанной войны с вероотступниками приказы Оды всякий раз заставляли его руку все дольше замирать над ответной весточкой. Земли, подконтрольные роду Камо, мало благого получали взамен на те сотни отправленных на чужбину бойцов. Гордость мужчины за свою непоколебимость в верной присяге, казалось, давала мелкие трещины, через которые в разум просачивались сомненья о политических решениях сюзерена.
То било под дых господина Норитоши, ведь он, будучи покорным вассалом, не смел и помышлять о правильности действий Оды и ставить его указы под сомнения. Потому и корил себя за вольнодумие, а слова любимой, сказанные так не вовремя, лишь подлили масла с жаровню.
— Мой господин, — окликнула жена взволнованно, но нежно, чтобы не выдавать звучанием своим понимание случившегося. — Не нашлось ли благих вестей на этот раз?
— Ума много не надо, чтобы спрашивать околесицу в такой час, — не сдержавшись, упрекнул женщину Камо, однако дрогнувшие блики родных глаз тут же заставили умерить в голосе гневливость.
Не было в словах Майко насмешки или догадки о сомнениях Камо в верности великому Нобунаге, не могла она прочесть его мысли, что гложили и терзали разум, из-за коих и затягивал муж с ответом сюзерену. Не пошел бы он никогда против воли Оды, уж слишком был пред ним приклонен и верен, и речь Норитоши была лишь уважением к господину пронизана вдоль и поперек, чтобы даже самый умелый хитрец не раскусил шаткости помыслов, изредка одолевавших самурая.
И не было в том вины Майко, что тревожилась хрупкая душа за настроение своего господина. Честна и чиста была она всегда пред ним, как девственный лотос, что раскрывался незапятнанным, прорастая к свету в иле и мутной воде. Оттого злоба на языке теряла всякую силу, стоило лишь взглянуть на невинный лунный лик. Норитоши покачал головой, с досадой осекая свою пылкость в присутствии жены. Партия в сёги продолжилась ходом его пешки вперед на одну клетку.
— Не кори себя за волнения, душа моя, — голос мужчины был столь же суров, но аккуратен, чтобы спровадить и тень сомнения, мельком коснувшегося его головы. — Моей заботой вовек останется защита рода и поместья мечом и словом. Твоя же участь — быть мне близкой и любимой. Возложи тревоги на мои плечи, а сама не утруждай себя сложными вопросами и раздумьями.
— Нелегко так жить день изо дня, мой господин.
Майко чуть склонилась над столом, чтобы снизу вверх посмотреть на мужа. Жест ее, легкий и покорный, шел вразрез со сказанным, но потому и не вызывал в Камо озлобленности на слова против его воли. Умела хозяйка поместья, будучи мягкой и услужливой, вести речь собственную без боязни разгневать мужчину. С ее стороны фигура слона перескочила пешку и устремилась вглубь враждебного поля, заставляя противника совершить отступление одним из генералов для укрепления строя и неприступности его края игрального поля.
— В чем же нелегкость? — подбородок Норитоши гордо поднял выше и расправил грудь, одеяния на которой чуть натянулись. Морщины на лбу также обмельчали, вернув лицу прежний спокойный вид. — Слабым мужем кажусь я тебе или иные мысли тревогой одолевают?
— Не было в жизни и раза, когда сомнения закрались бы в мое сердце. Оно вечно будет верить всему услышанному с твоих уст, господин мой.
Тонкие пальцы аккуратно приподняли над игральной доской еще одну фигуру и сделали опрометчивый и довольно глупый ход, подставляя себя под гибель от рук соперника. В уголках губ Камо не могла не проскользнуть улыбка, имевшая под собой нежный характер. Игра с женой отгоняла смурные мысли и придавала мощи и уверенности в голосе и деяниях.
Как бы ни разыгрывалась партия в сёги, он всегда подмечал, что жена терялась на поле битвы ближе к концу игры, когда ценность каждой пятиугольной деревяшки возрастала в разы. Обходиться и рисковать подчиненными с умом обучали только самураев и другие высокие чины, тогда как женщины оставались не у дел.
И все-таки, с годами супружества Майко освоила азы сёги, чтобы в компании мужа быть не одной лишь любовницей и близкой душой, но и верным противником, умения которой представляли хоть какой-либо интерес и отличались от детской забавы.
— Так чем является несчастье, от которого душа твоя дрожью покрывается?
Резкий ход Норитоши в наступлении помог завладеть вражеской пешкой. Потерю фигуры Майко приняла с достоинством, позволяя мужу сбросить ее с доски и отложить в руку. Главенство в партии господин находил очевидным, а дальнейшие речи женщины и вовсе оставили его с гордой уверенностью контроля над ситуацией.
— Боязно мне за твой разум и тело. С каждым таким письмом хмурнее взгляд, любимый мною, — голос Майко вновь обернулся жалостью, смешанной со страхом и заботой, но без капли недоверия. — Что станется с землями нашими, когда крестьяне все больше недовольства выказывать будут за бесконечные кровопролития на чужой стороне?
Хоть душа ее подверглась слабости от сочувствия, верила она, глупой женской наивностью и слепой любовью окутанная. Оттого и задавалась вопросом, зная, — найдет уважаемый муж ответ на любое ее смятение. Нужный путь укажет и поделиться верным решением для душевного успокоения.
Искренность госпожи отозвалась в Камо смешком. Самые мрачные мысли, в голову закравшиеся, тотчас растворились, подобно капле дождевой воды в огромном цветущем пруду. Понапрасну содрогался родной голос, а глаза метались в поисках утешения. Принял Норитоши свое решение, всякие сомненья отвергая, и в голосе его звучала привычная твердость.
— В скором времени клятые вероломщики Икки падут под гнетом осады и склонят головы перед великим Одой. Незачем печалиться, душа моя. Вот-вот, и наступит покой, а за услужение уважаемый господин Нобунага дарует моему роду честь и почитание. Глядишь, так в руках моих и окажется меч, для самого императора выкованный.
Грубая ладонь, потянувшись вперед, бережно обняла лунный лик и обласкала мягкую кожу, разделяя чувство безопасности и защиты. Майко прильнула к руке по обычаю, глаза прикрыв, и не было ей большей радости, чем правдивые слова доблестного мужа. Забывалась в касаниях его она о тяжбах душевных, ведь душу ту убаюкивали родные объятия, хранившие дом от горестей и бед много лет. Каждое слово Норитоши за честную монету принимала, без оговорок и домыслов, словно вещал ей не любимый мужчина, а истинное божество, что порядок держало на земле и в небе.
Ведомая речами господина, Майко отогнала пелену тревоги и позволила мужу ходом забрать еще одну фигуру, все больше лишая саму себя шансов на победу.
— Накажу гонцам известить ближайшие поселения и обскакать границы для сбора войск. Кто упрямиться будет — на пороге дома головой поляжет, остальным же отпишу вознаграждение за служенье.
Прежней строгостью облачившись, Камо продолжил вести игру, выставив вперед главного генерала. Мысленно упиваясь предстоявшей победой на игральной доске, грезил он о благородных лицах, которые пожелают заиметь искусный клинок кузнечных дел мастера Норитоши. Доходы торговых соглашений со знатными домами страны, без исключений, бы покрыли всякие человеческие потери среди крестьян, готовых за связку серебряных монет позабыть о душе покойного мужа или сына. План был прост и легок, отчего не претерпевал никаких неувязок.
Майко не сдержала тихого вздоха и опустила взор на поле, в тайне остатками волнений душевных томившаяся. Муж ее был мудрым человеком, ученым разным наукам и воинскому делу, однако духовного в нем не доставало. Тяжко было госпоже печалиться о том, ведь среди знатных самураев, захаживавших в их двор, не было большей чести ни у кого, кроме как Норитоши. Но Камо все еще оставался самураем. Одним из них. Таким же. И то ли бойни кровавые в порыве резни обрывали струны между разумом и душой, скупостью отравляя последнюю, то ли в каждом муже сидел хладный расчет, занимавший место сострадания и сочувствия.
— Не иду я против воли твоей, господин мой, — шепотом произнесла Майко, осторожно свою фигуру на доске продвинув, чтобы упрятать от чужого генерала. — Но разве не болит твое сердце по чужим жизням, которые тяжким трудом вспахивают земли наши? Немало домов затихнет в могильной тишине ради той цели.
Не было нужды Камо просить жену поднять к нему глаза. И так понимал, как вновь те задрожали понапрасну. От слабости женской и глупости наивной задавала любимая вопросы, иначе бы молчала. Искусство ведения войн находилось далеко от ее познания, чтобы рассуждать на равных с Майко о цене победы и рисках, которые сковывали стальными оковами любого самурая, имевшего власть. Ответственность за территории и мир внутри в корне разнились с понятием о сострадании.
Без жесткой руки междоусобицы среди соседей и вражеских кланов проливались бы вечно, а всякая надежда на единение слыла не более, чем настоящей нелепицей. В такие моменты, когда еще возможно было исцелить страну от разногласий, лишь глупец стал бы судить весы, чья чаша с жизнями нескольких солдат оказалась бы легче общего блага.
Именно потому письмо от господина Оды хоть и извещало о предстоящих тягостях для рода, но являлось необходимым. Пока смерть не ступила на их земли, пока их крыши не всполохнули от жаркого пламени.
— Помолись богам за их упокой, душа моя, — не столько в просьбу, сколько в указ проговорил Камо.
Рука его резкими мазками прошлась по чистому листу бумаги, обещав не позднее полумесяца прислать войско для поддержания осады крепости Хонгандзи. Пожилая служанка поклонилась, обеими руками принимая сверток, и удалилась из хозяйских покоев.
— Как легло движением одной ладони вершить судьбы иных, — промолвила Майко отрешенным голосом и сделала очередной оборонительный ход, всем видом выказывая нерешительность пойти в атаку напрямую.
Ожидать иного от жены Норитоши и не задумывался: нежная натура благодетельницы в облике супруги едва ли когда-то боролась за победу. Для нее партия в сёги была поводом побыть рядом с родным человеком, а не шансом похвастаться тактическим мастерством и чтением противника.
Но мужчина никогда не терял убеждения в том, что, будь Майко настроена на выигрыш, то все равно ни разу бы не одолела самурая — любовь застилала ее прекрасный взгляд, не давая усмотреть в дражайшей фигуре мужа ни один изъян, позволивший бы отыскать брешь в его ведении боя.
Словам же любимой Камо не противился. Правдивы были мягкие уста, хоть и сказавшие то, наверняка, по случайности. Вершители чужих судеб делали то без угрызений совести и смятений, чтобы каждое их действие или слово имело вес.
— Не следует путать жертвы с потерями, — нарочито покровительственно произнес Камо, указывая на несколько своих фигур, покоившихся в руке жены. — Ради победы лишь хладный разум способен обернуть их смерти в достижение, а не провал. Война любит забирать свою долю взамен на победу.
Майко не торопилась отвечать, вместо чего внимательно рассматривала деревянную доску. Те пару пешек, что удалось ей отвоевать у мужа, были ничтожностью, однако их гибель привела Норитоши к безоговорочной власти на поле битвы. Возможности отыграться таяли, подобно снежным шапкам малых гор в летнюю пору, закономерно и неумолимо.
Терпение Камо даровало тишину, но не помощь. Его взгляд пристально следил за неуверенными метаниями женской ладони над столом, словно та страшилась обжечься неверным ходом. Глаза ее, пытливые, всё на мужа оглядывались, когда пальцы едва касались какой-либо фигуры.
Губы под усами растянулись в легкой ухмылке; для самурая забавой представало замешательство Майко. Неведомо было, пыталась ли она прочесть подсказку в отражении его зрачков или же беглый взор был не более, чем тревогой, посеянной в женском разуме словами о ценности жертв.
Дождавшись привычной скромности в ответном ходе, Норитоши мигом завладел беспечно брошенной вражеской фигурой. Вопрос решился сам собой — не желала любимая идти на уловки и продолжала слепой любовью глядеть на него, не замечая под носом, какие ошибки совершала в игре. Легкостью и непринужденностью окутывало присутствие женщины плечи мужа, отвлекая от забот и тягот насущных, потому и сам Камо все проще относился к той партии.
Незачем было убеждать верную Майко в мастерстве его воинском и научению искусных боевых стратегий и тактик. Не надобно было всё то нежной и сострадательной душе, которая мягким трепетом облачалась от одного лишь родного взгляда.
Так и вел игру самурай, усмиряя боевой настрой до тихого ропота. Штиль домашнего очага даровал спокойствие, как водная гладь в маленькой деревенской бухте, что баюкала рыбацкие лодки у покатых берегов родной Кисо. Ладонь Норитоши всё мягче вела генералов по полю, порой допуская для опытного воина немыслимые оплошности, которые в реальной жизни бы обернулись сокрушительным разгромом. Но здесь, в уютных стенах родного дома, в компании прелестной нежной жены, мужчина изредка все-таки позволял себе ошибаться, чем Майко и так не могла воспользоваться в силу необученности воинским делом.
Каждый ход ее был наивен и миролюбив, потому и донельзя предсказуем. Камо всегда подмечал зорким глазом бережность и трепетное уважение к деревянным фигурам, не позволявшее ей рисковать их ценными жизнями. Его любимая Майко не имела способности жертвовать ценным во благо, такова была уж сострадательная натура. Натура, от которой глава семьи незаметно для себя млел и оттаивал, вновь приподнимая уголки губ и с очарованием рассматривая красоту круглого лица. Любуясь.
Завороженный изящным творением, самурай и вовсе перестал глядеть на игровое поле, наощупь переставляя фигуры. Победа всегда оставалась за ним. То было неизменно и обычно, так что бахвальство пред женой Норитоши считал дурным тоном. Ох, как она была прекрасна в его глазах, что подмечали каждое суматошное движение тонких пальчиков по деревянной доске. Майко все дольше и дольше думала перед каждым последующим ходом, словно нарочно давая мужу насладиться ее силуэтом, не отвлекаясь на пешки.
И так, шаг за шагом, Камо терялся в собственных видениях, сводя прежний настрой на победу к минимуму. Это была лишь данность, что непременно наступала после всякой игры, а потому он бы выиграл партию и вовсе с завязанными глазами, однако тогда от него бы скрылась вся прелесть родной души.
Азарт сменялся зачарованным восхищением, уверенность в безоговорочной победе — неожиданным шансом для Майко. Случайно или намеренно, Норитоши оставил брешь в некогда глухой обороне своей части поля, достаточную для того, чтобы сокрушить главного генерала. И тут нежная ладонь замерла в воздухе, вызывая у мужчины искренний интерес.
Муж не подавал виду, но пелена восторга обратилась едва заметным прищуром. Случай был отличителен своей уникальностью, ведь сейчас стоял вопрос не о пожертвовании ради победы, а исключительно возможностью лишить врага ключевого боевого звена при правильной постановке фигур. Камо без раздумий обрисовал в голове, как минимум, два варианта обезоружить его, но воспользуется ли ими любимая жена, пока оставалось загадкой.
Майко была очевидна глупа и не обучена искусству боя, чтобы тягаться в состязании разума, и все-таки крупица оставшегося азарта вселяла в мужчину сомнения. Может быть, ведомая чутьем или божьими руками, она совершит ход, который бы сделал каждый уважающий себя воин.
— Господин.
Бездонные манящие глаза поднялись, чтобы в них отразилось лицо благородного мужа и мудрого самурая, хранившего дом от невзгод и печалей.
— Да, душа моя? — слова Норитоши сочились тягучей сладостью, подобно меду, приятно отзываясь на кончике языка.
— Вы вновь одержали победу. Примите мои поздравления.
Тонкое запястье плавно согнулось над игровым полем и будто смущенно укрылось под опавшим до самых подушечек пальцев рукавом кимоно. Последняя фишка, в силах которой было переломить ход сражения, встала на клетку, где ее со всех сторон поджидала заведомо раскрытая засада и чистой воды поражение.
Чуда не случилось, и огонек интереса, в прошлом блеснувший в черных зрачках Камо, мигом потух. Жена в который раз оставила главенство в сёги за ним, совершив наивный и нелепый ход фигурой, к которой мужчина не посмел притронуться, чтобы убрать с поля. Объявление о конце партии ласковой негой слетело с женских уст, таких же мягких и сочных, как спелые плоды сливового дерева в июньскую пору, стоявшую сейчас за окном.
Казалось, даже в поражении мужу Майко испытывала лишь заботу. Ведь не бывало так, чтобы после победы собственной самурай оставался предан воинскому делу с той же охотой. Руки его, привыкшие до стали жаркой и острых клинков, с трепетом обрамляли теплую шею. Пальцы — нежные щеки, а из глаз сочилось чувство неисчерпаемого обожания и бескрайней любви.
Норитоши припадал к губам осторожно, чтобы не расплескать их сладость, которая никогда не отдавала приторной горечью, сколько бы мужчина ни прикасался к пьянящему источнику. Майко же краше расцветала в бережливых объятиях и пышала ароматом садового гибискуса от макушки до самых пят: каждой клеточкой мягкой кожи, до которой тайком пробирался уважаемый муж.
Пальцы Камо ласкали острые коленки, укрытые под подолами расписного кимоно, губы не скупились на поцелуи родной луны, что волею богов, не иначе, оказалась в человеческом обличии. Вот она, живая и хрупкая, вверяла свое естество в ладони некогда могучего воина, отнюдь не страшась, что мощь грубых рук расколет трепетную душу на множество осколков. Ее вера была крепко хранима любовью, глупой и слепой.
И ту любовь Норитоши клялся чтить вечно: о чем шептал в налившиеся пунцовым цветом щеки, так не походившие на напудренные до смертной белизны лица жен и наложниц высокопоставленных чинов; о чем беззвучно убеждал, скрывая между женских бедер кончики пальцев, ласкавших места чувствительные и теплые, набухавшие кровью и наливавшиеся сладостным цветочным нектаром, словно благоухавший яркий бутон, готовый распуститься в нужную пору.
Сёдзи господских покоев были плотно закрыты, ничуть не нарушая покоя двух близких тел, слившихся воедино жаром от взаимных касаний. Норитоши возвышался над очаровательной женой без показного величия и грубости, присущей мужам в семейных делах. Деля случайное ложе в виде татами у игрового стола, самурай был равен Майко, телесно и духовно, прижимаясь к ней вплотную и позволяя любимой обвиться вокруг его торса. Тугие пояса кимоно лишали всякого умысла полностью раскрыть хрупкую наготу, потому Камо довольствовался мягкими объятиями ног, что высвободились из-под многослойных одеяний.
— Душа моя, — роптал муж меж женский грудей, осторожно проникая внутрь.
Сорвавшийся выдох с нежных уст отозвался счастливым трепетом в сердце, наполняя его любовью так же сильно, как он наполнял собой Майко. Она принимала его с добровольной покорностью и желанием, крепче держась за широкие плечи самурая, оберегавшего ее честь и покой денно и нощно. Гладили ее ладони мужскую шею и скулы, немой мольбой взывая соприкоснуться взглядами. И глаз не отрывая, запечатлеться в бездонных зрачках друг друга.
Улыбки Камо не скрывал, без утайки и стыда завороженно вглядываясь в милый лик, от привычной бледности лишь румянцем отличимый. Будь его воля, то вечностью бы любовался он своей прелестной женой, не прерываясь ни на сон, ни на пищу. Уж горестно было терять и мгновения, потраченного на темноту после заката, что с жадностью скрывала родные очертания от жаждущих глаз. Зато какой немереной благодарностью Норитоши одаривал небесную луну, разгонявшую мрак и проползавшую среди ночи в господские покои, вновь облачая любимую в сияющие прозрачные одеяния.
И хоть сейчас стоял уж полдень, а лик жены был ясен и раскрыт, не мог самурай не желать большего. Чтобы слиться с Майко навеки, единым целым стать, не прекращая телом и душой содрогаться то нахлынувшей волны природного блаженства. Носом Камо уткнулся во вздымавшиеся груди, с рвением собирая яркий аромат влажной кожи. От смеси цветочных масел, свежих тканей кимоно и горячего тела под собой кружилась голова. Остаться бы здесь насовсем, о том лишь грезил Норитоши, поцелуями в плечи и тонкую шею успокаивая дрожавшую от близости жену, чтобы не остыли следы губ к его возвращению.
— Покинуть придется тебя до сумерек, — тихо прошептал самурай аккурат возле уха, но в надежде, что не услышит Майко и продолжит обвивать его ласкавшими руками.
— Отчего же? — так же негромко отозвался женской голосок, теряясь в смольных прядях покосившегося пучка на чужой голове.
Разрывать узы единения было невыносимо для разгоряченного любовью тела. Уж слишком манила его жена, хладный разум чувствами дурманила. Камо с неохотой позволил пространству образоваться между ними, не переставая тонкие запястья поглаживать и глазами жадно вкушать оголенную кожу, что вскоре упряталась от комнатной прохлады.
— В уезде Накашима повадился медведь на поля заходить и топтать посевы. К деревням подходил и рыбаков у берегов не страшился. Видно, территорию новую вынюхивает.
Обернувшись в ткани как прежде, Майко нырнула мужу за спину и поправила его черные волосы, скрученные в пучок, пропитанный ароматическим маслом и повязанный тугой веревкой. Ласковый жест любимой взывал к тоске по ее хрупкой стати, мягкой и податливой. Однако, как ни была бы сильна тяжесть от расхождения родных душ, самурай не мог отринуть долг пред землей Овари, служившей его семье и народу надежным домом и крепостью.
Крестьянам хватало горести от бушевавших войн, где гибли их близкие, а утрата урожайных посевов, которые портит дикое зверье, может ввергнуть провинцию в голод, если пустить всё на самотек.
Эту простую истину понимала и Майко, потому не перечила мужу и не упрашивала остаться в покоях, разделяя священную близость. Господин обязательством был связан держать свои земли в процветании и почете, чтобы простой люд не намеревался подняться против. А разросшиеся амбиции сюзерена в лице Оды Нобунаги и затянувшиеся призывы жителей вассалов в ряды его войска лишь мешали сохранять то хрупкое равновесие на чаше весов контроля и порядка. Народ никогда не жаловал войн и гибели за чужие стремления, оттого следовало уважить крестьян защитой хотя бы на собственной земле.
— Накажи слугам прибрать двор и коней снарядить, скоро гости прибудут, — прежний суровый голос возвратился к самураю. — Сыну же передай готовиться в путь.
Ладони Майко застыли над головой мужа, все еще сидевшего на татами. Нечего было думать, кто же скрывался под личиной того гостя. Клан Зенин на слуху был в каждом знатном дворе, и даже бедняки не упускали посудачить о тех господах. Их боевые деяния облетали провинции быстрее, чем замахивались они мечами над головами врагов.
Жадные до власти и горделивые выходцы из богатой династии в последние годы слыли неким талисманом удачи для всякого дома, в который были те вхожи по приглашению. Норитоши не был обременен репутацией глупца, потому хватка его за возможности обеспечить собственный род большей честью и славой была крепка. И в столь неспокойное время заручиться связями с влиятельным кланом из соседней провинции Суруга значило довольно много для самурая.
Многолетний опыт и знания предков подсказывали Камо держаться близ власть имущих, дабы род его не пал под обломками старых устоев, подобных твердому камню. То были крепкие заветы лишь до тех пор, пока не хлынули по стране новые власти. Они были изворотливее горных рек и мощнее высоких морских волн в непогоду. Смертоносные, проворные и быстрые, обрушивались они на старые скрепы, унося за собой по течению лишь обломки прошлой веры и господства.
Одной из таких сил был и великий Ода Нобунага, чей разрушительный смерч проносился по землям, искореняя всякое разногласие ради единения страны. И ни сплоченные коалиции противников, ни сами боги не могли пойти против его жажды сотворения нового мира. Меч его был остр и хладен, ум — рассудителен и гибок. При себе сюзерен держал людей верных и преданных головой, однако не обделенных мудростью, которой они делились с могучим самураем. Жаловал за то им Нобунага безбедную жизнь и родовой почет, что лишь больше укореняло в приближенных страсть до уважения господина.
В услужении ему клан Зенин имел особый статус, как и все знатные дома под правой рукой у Оды. Оттого вести дела экономические и дружеские с членами того клана слыло немыслимым благом. Вхожие в резиденцию сюзерена, они-то могли замолвить словечко. А гнилостный запах Зенинов можно было и потерпеть ради такого дела, как и необузданный нрав главы клана, одно лишь упоминание о котором вслух отдавало желчью на языке.
В покоях, наедине с собой, Норитоши продолжал вести немую беседу, перекладывая фигурки сёги на полях. Порой зависал с пешкой над игральной доской и в мыслях по новой примерял шаги, чтобы еще ближе к сюзерену подступиться и смуту не посеять в землях собственных. Шаткая та грань была, опасная. Неверное слово иль удар накличут беду. Смятенье же не даст заветный оберег заполучить.
А время текло, бежало, скорость набирая, и мчалось повалить с ног тех, кто, зайдя в его бурные воды, не успевал отыскать под ногами твердую почву. Снова на плечи самурая ложилась тяжелая ноша, отчего тот горбился сильней над столом.
Разум его метался, подобно рыбешке на нересте, что против течения пыталась плыть. Брюхом на камни бросалась, только бы до лучшего места добраться. И с каждым отчаянный прыжком все сумбурнее и туманнее видел Норитоши будущее для рода. Они держались на плаву, балансировали на грани, но сколько еще боги отведут им сил и удачи, чтобы выстоять посреди междоусобиц и войн, охвативших почти всю страну испепелявшим до костей жаром.
Без толку. Бросил Камо измываться над собой и выпрямился, широкие плечи расправив. Резкий голос подозвал в покои Аканэ, что тут же запорхала вокруг господина, помогая облачиться в дальнюю дорогу. Доставала из закромов служанка ткани дорогие, темные. Хакама те едва ли не в пол упирались, тугим поясом на талии державшиеся. Катагина с родовым гербом поверх черного хаори добавляла плечам самурая большей широты, его боевую мощь восхваляя. Кожаные дзори Аканэ, горбясь и кряхтя от старости, вплотную на ступни господина у порога надевала, чтобы те аккурат к таби меж пальцев прилегали.
Статус мужа военного и к мечу приученного Норитоши дополнял канмури, что удерживал на голове его тугой пучок на макушке, проткнутый золотой спицей, а темный тканевый шлейф, торчавший по заднему краю головного убора, доходил до самих плеч. Пожилая служанка кропотливо ладонями каждую складку разглаживала, не желая выпускать начавшегося раздражаться господина до тех пор, пока не устранила все мельчайшие изъяны.
— Отец ваш, господин, также к одеяниям был ворчлив и терпенья не имел, — молвила Аканэ вслух, припомнив давние времена служенья в этом доме. — Уж сколько с ним хлопот было пред встречами официальными.
Подобную вольность в словах Камо спустил старой женщине с рук, ведь много чего повидала она в поместье, куда пришла на поклон еще задолго до рождения Норитоши. Его родители всегда теплотой проникались к Аканэ и перед смертью наказали оставить ее при себе, как человека верного и надежного, что попусту болтать не станет. Да годами была старушка одарена, опытом горьким наученная, что всякое могло в жизни случиться. Так что не брезговал самурай изредка спросить у служанки какой-нибудь вопрос. На подумать.
— Аканэ.
— Да, господин?
— Отец мой сильно одеяния строгие не жаловал?
— Сильно, господин, сильно, — проговаривала старушка, вокруг хозяина вертясь и напоследок плечи катагины разглаживая. — Ему всё коня да меч острый подавай. Честная у него была душа, но простая, оттого и внешне изысков почивший господин не жаловал.
Норитоши лишь кивнул на сказанное, брови от раздумья нахмурив, пока глаза пробегались по двору перед домом. Слуги суетливо прибирались аккурат поместья и запрягали лошадей в новые кожаные седла, украшенные декоративными алыми кисточками и попоной с вышитым шелковыми нитями гербом. Вычурность, которой бы подавился его отец, воспитывавший наследника в строгости и аскетизме.
Скупой на ласку и еду за столом, бывший глава рода так же научал некогда беззаботного мальчишку важнейшей ценности самурая и просто уважаемого мужа — ответственности. За род и честь. За жену и детей. Ему не раз вбивали словом и силой, что он их столп и опора, которой нужно во век простоять крепко-накрепко в земле зарытой, чтобы не пошатнулась и стена дома. И будучи юнцом, Норитоши почитал слова старшего, вбирая их в сознание непоколебимой истиной.
Однако перемены обрушивались на страну слишком быстро, с чем отец его, храбрый и мудрый воин, справиться не сумел. Его кости перемололо меж кровавых жерновов императорской власти и возмужавших самураев. Ослепленный старой верой, отеческий разум был глух для решений, хоть как-то подставлявших домашний очаг под угрозу. Шагал прямо, говорил красноречиво, головы к небу не поднимал, чтобы стремлениями о большем не быть прокаженным. Гибель настигла его так же: с молчаливым почитанием души, воевавшей за даймё, поглощенного таким же беспристрастным забвением.
День разлуки с отцом Норитоши помнил, как молитву, что всякое утро шептала жена пред статуями божеств. И день тот застрял в груди мужчины ярым убеждением об отчасти ложной истине, вбиваемой уважаемым отцом ему с самого младенчества. Ведь не бывало никакой ответственности без действий, обрекавших на нее. Не бывало божественной благодати без расшибленного о половицы святилища лба. Не бывало острого меча в руках без мозолей да ожогов о раскаленную сталь. И не будет для рода Камо процветания без укрощения буйствовавшего потока перемен.
То понимала сердцем и Майко, украдкой выглядывая из-за сёдзи в сад, где с самой зари махал лезвием сын. Чосо, с каждым днем мужавший и силой обраставший в плечах и ногах, учение отцовское принимал со всей серьезностью, то и дело впитывая речи о приемничестве и долге. Утро его начиналось с нареканий о тяжком грузе, который переложит Норитоши на него в пору собственного бессилия, а солнце провожал он в окружении трактатов и письмен о мудрых стратегиях и ведении боя.
Жалела Майко сына, ночами мужу причитала шепотом о своем сердце неспокойном, так как ясно видела душа материнская — не по нраву Чосо от зари до заката под солнцем жарким с мечом тренироваться. Фырчал Камо и зубы скалил, приговаривая женщине помалкивать о таком стыде, ведь не было еще такого, чтобы наследник рода радости к битве не имел. Желал воспитать он сына по учению предков, в строгости и суровости, однако не терзать юношеский разум речами старыми. Изворотлив должен был быть Чосо, обучен мастерству и беседу светскую вести, и на врага без трусости в душе нападать. Иначе позор на всю семью накличет.
Вспоминала те слова мужа госпожа и слезы сдерживала. Еще годков как пять назад был ее сынок от знаний военных укрыт, и лишь редкие попытки Норитоши дать в руки меч деревянный отголосками взывали к уготованному будущему. Сейчас же не проплывало ни дня на голубом небосводе, чтобы не встал под купол его Чосо с клинком для взмахов и ударов по соломенным чучелам. Старый, обтесанный осиновый меч перекочевал в детские ручонки Юджи, который бегал под ногами у старшего и также старался со всей мощи ударить по мишени.
Мельтешившая фигура мальчишки мешала сосредоточиться и отвлекала от слияния тела и оружия, что, по отцовским учениям, обязано стать продолжением рук искусного воина. Ребяческий лепет резал уши задором. Пот от июньского пекла скатывался от края волос до кончика прямого носа, ныряя с него в ложбинку меж губ и оставляя солоноватый привкус.
Чосо желал лишь провалиться под землю, которая вот-вот и расплавилась бы под его плетенными дзори от разожженного в груди гнева. Юджи мешался, топтался рядом и с детской беззаботностью относился к окружавшей его обстановке: увлеченный игрой в самурая, наотмашь размахивал осиновым клинком, некогда тяжеливший худые ручонки старшего брата. Вопил, гоготал, раздражал, разрывая напрочь ту, едва осязаемую, нить единения с выкованным мечом.
В попытке превозмочь внешнее и познать себя в закутках молчаливого «я», юноша освободил легкие от воздуха и метнул взор на соломенного противника. Тот стоял неподвижно, словно насмехаясь над Чосо и одаривая шансом попасть по нему наверняка. Камо прикусил губу, обеими ладонями поднимая кожаную рукоять и отводя локоть назад.
Мгновение потребовалось юному ученику, чтобы очистить разум от всякого шума и кожей ощутить ласковые касания прохладного покоя на щеках. Затем на загривке и вниз по спине. Он опустился в ноги, омывая пылавший гнев и заковывая ступни намертво в боевой стойке. Чосо был готов. Резкий взмах. Удар.
— Юджи!
Острие меча прошлось кривой линией по уху соломенного чучела, наделяя его гадкой порванной усмешкой. Казалось, на лице младшего тотчас образовалась такая же, а эти маленькие темные глазки стреляли в Чосо ядовитым ехидством. Казалось, мелкий поганец делал все назло: крутился под боком, поднимая пыль, бился деревянной игрушкой, на которой еще с давних пор было высечено совершенно не его имя, хохотал так громко, что у Камо звенело в ушах. И вот он вновь лез на рожон, едва не попав под удар. Замедлись Чосо чуть на миг, и этого паршивца бы рассекло надвое.
— Я тоже хочу, — охваченный забавой, Юджи поднял деревянный меч и стукнул им по стволу, на котором сидело чучело.
Враг стоял непреклонно, подобно многовековому древу, корнями намертво вросшему в землю. И снова детский смех. И снова жаркое, до зудевшей кожи, пекло, шум ветра и тяжесть поднявшейся пыли в воздухе. Чосо моргнул всего на миг, не успев углядеть, как тело от макушки до пят пронзила ярость, отдававшая ледяным холодом в позвоночнике.
Ладонь сама впилась в рукоять клинка до побелевших пальцев, а меч в одночасье потерял всякую тяжесть, уравняв кованный метал с весом тончайших шелковых тканей. Легкость и единение, которого он добивался долгие тренировки, охватили юношу всего на секунду. Взгляд затянуло густым туманом ослепившей вспышки ярости. Быстрой. Яркой. Призвавшей действовать.
Что-то промелькнуло вдали, перенимая на себя хищный прицел. Этого было достаточно, чтобы Чосо, вернув ясность зрения, выронил клинок из трясущейся хватки и ощутил удушливые оковы страха и стыда. Его глаза наткнулись на призрачную фигуру в дверях, ведущих в сад.
— М-Матушка?
Только бы не поняла она, только бы не прознала. Грудь охватило пламя, горячее кузнечной печи в отцовской мастерской. Сделать вздох казалось неимоверно больно оттого, что застыл Чосо, как соломенное чучело, вокруг которого резвился братец. С трудом юноше удалось взглянуть на младшего и самому себе в тайне прошептать.
Юджи здесь. Рядом.
Майко не сразу молвила слова мужа. Они точно острым камнем застряли в ее тонком горле, не позволив проронить и звука. Одни лишь взволнованные глаза бегали меж сыновьями, невольно наливаясь теплой влагой. Отчего? Неведомо было женщине, да только сердце жалостливо трепетало в груди, наружу просясь. Словно предупредить пыталось, от горестей защитить. Ладонь мягкую прижала она к себе, успокаивая тревожное нутро и ком колючий с трудом проглатывая. Не было причины. Не было. Показалось ей всё. Глупым умом женским надумала, как тогда, при разговорах с Норитоши.
— Отец наказал собираться тебе. Гости уж подъезжают.
Голос матушки совсем слабым слышался, едва ли не на шепот болезненный походил. И грызло это Чосо, до самого нутра дыру, подобно трупному паразиту, проедало. Позор был ему, как нерадивому дитя, доводившему благую родительницу до мокрых глаз. Уверен был юноша, его вина. Его лишь одного. Ведомо ведь родной матери была каждая страшная мысль, что точила разум Чосо, однако молчала она, оттого на душе становилось поганее.
Узнай отец, что за гниль отравила на момент сердце наследника, то прилюдно бы выпорол его пред всем хозяйским поместьем. Однако взгляд Норитоши давно уж был направлен к небу, а глаза его не прознали плоть так же глубоко, как закаленный клинок. Не заметил бы он изъян духовного нутра.
Отведя взгляд в сторону, Чосо быстрым шагом прошел мимо матери, как карманный воришка, уличенный в преступном деянии. Тотчас хотелось ему вновь сделаться маленьким, когда ладони болели от деревянного меча и родные глаза всегда смотрели лишь с заботой. Счастливые и любящие. Не знавшие горечи от проступков сына, который готов был от позора самого себя вместо того соломенного чучела рассечь надвое.
Удушливый стыд раздирал глотку, но с каждым трусливым шагом подальше от матери, дышать становилось легче. При встрече с отцом юношеский стан и вовсе вернул прежнюю уверенность в плечах и взгляде, постепенно покрывавшемся тонкой коркой льда и отрешенности от всяких чувств. Гордый профиль главы рода будто заставлял необтесанный самородок придаваться метаморфозам исключительно физическим: отречься от чувственной составляющей человека, напитать нутро воинским духом, затвердеть и окрепнуть под мощью ударов. Таким выглядел Норитоши в глазах сына — непоколебимым и искусно обработанным металлом. Лишенным всяких душевных изъянов.
Таким видел Чосо его сейчас, лично ступив на путь самурая. Раньше отец был для мальчишки загадкой, недоступной для слабого и неокрепшего детского разума. С годами же юноша открывал все больше и больше потаенных дверц, хранивших истину мужской стати. Ею он пропитывался и сам, когда не по собственной воле, когда из добровольного любопытства. И подобно отцу Чосо начинал долгий, полный боли и терпения, путь перерождения из человека слабого в могучего, храброго воина.
Так говорил ему отец, вбивая в растущий ум. Как истину. Как молитву. Пусть даже вера Чосо пока была шатка и хрупка из-за тяжелых испытаний мечом и надменным врагом на солнцепеке.
Омывшись от пота и пыли на скорую руку, молодой господин вышел в приготовленном одеянии во двор. То было гораздо скромнее отцовского и лишенное всяких излишеств: хлопковое хаори с нитью в районе груди и широкие черные хакама, плотно повязанные на животе поясом. Там же были подвешены колчан и личная катана. У Норитоши висела такая же, только ножны ее были расписаны рукой, никогда не державшей в себе оружия.
За разглядыванием животных узоров Чосо не заметил самого явного — прищуренного взора главы, прожигавшего его макушку сверху. Нарочито громкий цык недовольства вернул юношу в реальность.
— Я ожидаю от тебя достойного поведения, сын мой.
Отец не оглашал просьбу — он диктовал указ. Неповиновение грозило наследнику наказанием гораздо худшим, чем которым с хлестким звуком одаривал его глава за неправильную боевую стойку или невежественный пересказ прочитанного о великих предках-самураях. Испытывать благодать судьбы Чосо желанья не имел, потому покорный кивок давал отчет и понимание последствий в худом случае. Только мельчайшая кроха сомнений назойливо царапала тонкие губы. Пришлось их поджать, дабы изо рта не выскочило чего дурного. Однако это не уберегло от мимолетом всплывшего вопроса.
— Разве не могли мы своими силами с бедой крестьян расправиться?
Лик Норитоши помрачнел от привкуса злобы и разочарования. Сын обязан был понимать обстановку и без поучений о пресловутом добре, зле и выгоде ради общего блага. Он давно уж не ребенок, а рослый юнец в нескольких годах от полного возмужания. Оттого слышать подобные нелепости из его уст не предвещало ничего хорошего.
Разве не был господин Камо дельным наставником? Разве не проросли посаженные в разум наследника зерна осознанности и ясности? По глазам, искавшим поддержки у родительского плеча, становилось очевидно, что семена те даже не вылупились на свет. И непонятно было, чья в том вина: то ли пахарь метал зерно мимо гряд, толи почва и вовсе не славилась пригодной для богатого урожая.
Мужчина не торопился с ответом ни себе, ни сыну. Лишь взгляд его холодом окатил юношу, в чувства приводя и взывая к рассудительности. Выводы делать было еще рано.
— Пора взрослеть, Чосо.
Глава смолк, задумчивым взором окинув родное поместье: снаряженные лошади ржали и цоканьем копыт вздымали с земли густую пыль, ворота в гостеприимном жесте были раскрыты нараспашку, дабы произвести впечатление благородного и добродушного хозяина, слуги в обмундировании стояли на подходе.
В их ногах лежали охотничьи псы, чей пушистый мех вбирал июньский жар и мелкий песок. Чосо не припоминал среди них знакомых морд, которые по животной привычке ластились к его рукам, рвя поводки из рук прислуги. Кажется, отец завел новых кобелей по случаю визита уважаемых господ. Что стало со старыми собаками, наследник выпытать не решился. Он четко уловил намек Норитоши о наивных вопросах. Пора было взрослеть.
— Я понимаю, отец.
На этот раз голос юноши источал уверенность. Напускную, но все же достаточно правдивую, чтобы задобрить господина Камо, чей профиль казался еще острее, чем прежде. Глаза его сузились и будто обернулись соколиными, что выглядывали добычу с охотничьей зоркостью. Несложно было и незрелому разуму догадаться, на кого же был направлен тот взор, однако на поджатых губах так и замерли вопрошания о том, по зубам ли был отцу тот дикий зверь.
Нечто глубоко в душе растекалось по конечностям, заставив их задубеть, и обволакивало голову, сея в той все больше и больше сомнений, которым пришлось так и остаться притворным молчаньем. Норитоши не потерпел бы еще одной трещины в образе достойного наследника.
Привычный покой господского поместья нарушил прибывший экипаж воинов во главе с Наобиото и приближенной к самураю свитой, среди которых затесался и сынок Зенина. Прямые брови Чосо мигом изогнулись арками и сдвинулись к переносице, отчего меж ними выступили морщины.
За годы ухмылка Наои налилась сильнее ядовитой желчью, а глаза уподобились змеиным, убеждая не только в подлой сущности, но сильной крови рода. Камо поклялся бы всем матушкиным божествам собственной головой на отсечение, что замри весь люд во дворе, то от этого наглеца было бы слышно присущее ползучим гадам шипение.
Свой змеиный клубок семейство Зенинов редко покидало по прихоти иных. Тем более, что путь от провинции Суруга до здешних краев был неблизкий. А на проезжавших мимо ни уважаемые господа, ни даже слуги не походили. Краем глаза Чосо взглянул на профиль отца: тот был напряжен и холоден, губы поджаты, подбородок задран кверху. Наобито не торопился спешиваться, своим жестом заставляя хозяина поместья самому поднять голову — дерзость, граничившая с вседозволенностью, на которую Норитоши никак не возразил.
В душе юного господина неприятно засвербело. Видеть отца, чей образ благородства и величия никогда не оспаривавшийся ни словом, ни взглядом, в открытую припускался другим самураем, вызывало желание осадить зазнавшихся гостей, однако Чосо пришлось с болью в горле проглотить упрек о невежестве. Если сам глава рода допускал подобное отношение к своему статусу, значит, Зенины здесь появились не ради одного радушного гостеприимства.
Во взгляде каждого из присутствующих читалось отчетливое понимание, что с издевкой ускользало из хватки Чосо, выставляя его в глупом свете, чем пользовался и Наоя, продолжавший, как и его отец, восседать на жеребце.
Они осматривали друг друга. Оценивали. Вспоминали прошлые встречи, которые редко заканчивались спокойной разлукой. И если для Наои эти столкновения служили не более, чем ребяческой забавой, то юный господин Камо воспринимал их как личные противостояния: желание доказать свое превосходство, опустить на публике, унизить искусством владения меча или лука.
Ведь не проходило ни дня, чтобы после встречи с кланом Зенин Норитоши не сравнивал будущих наследников двух домов — победная чаша редко перевешивала в сторону собственного сына.
Спорить с отцом у Чосо не хватало силы духа, да и его взгляд не был затуманен — гнилое нутро Наои, передавшееся в полной мере от Наобито, перекрывалось его навыками боя, ведения переговоров, властью и авторитетом клана. Против такого послужного списка в памяти издевательски всплывала рваная улыбка соломенного чучела и книги, за скверным прочтением которых следовали бамбуковые палки.
Легкий толчок локтем в бок возвратил Чосо в реальность. Отец немым взглядом, брошенным всего на мгновение, заставил расправить плечи, нывшие от недавних нравоучений и тяжелых тренировок. Наследник выпрямился, стараясь поддерживать облик достопочтенного юноши, — тетива лука поперек груди, казалось, затрудняла дыхание, — однако жест Норитоши не остался незамеченным, вызвав на губах Наои презрительную усмешку. Интерес к нерасторопному юноше пропал, перенаправив взгляд молодого Зенина на разговор меж главами родов.
Ехидный оскал с лица Наои не сходил, вызывая привкус горькой желчи во рту Чосо, который продолжал прожигать его взором. И в этом Зенин ощущал свое превосходство, что настойчиво колебало самоуверенность Камо, стачивая ее изнутри как плотоядный червь.
Вдвойне становилось противнее от того, что Наоя лишь правил коня за поводья, уверенно держась в седле, тем самым заставляя Чосо уподобляться безродной дворняге, готовой с громким лаем броситься на человека от страха за свою шкуру. Со стороны молчаливые потуги юноши выглядеть сурово вызывали одну лишь жалость. К несчастью, заметивший это Норитоши, постарался сократить обмен лестными речами с гостями, не теряя при этом лица.
— В прошении моих людей было сказано об уезде Накашима, что промышляет рыбацкой ловлей. Путь предстоит неблизкий, потому следовало бы нам выдвигаться без промедлений, уважаемый Наобито.
— Всенепременно, — демонстративно-затянутый кивок головы Зенину пришелся особенно по душе, ведь лишь в таком случае его глаза могли поравняться с лицом Норитоши.
Заручившись непосредственным влиянием в совете самого даймё, Наобито не лишал себя удовольствия выказать превосходство над всеми собравшимися. Рука Оды Нобунаги уж несколько лет кормила щедро, развязывая вольность пригретого клана и закрывая собственные глаза на их горделивые замашки. Потому в поместье Камо с их приездом до сих пор не звенело девичьих голосов, а служанок упрятывали за хозяйскими стенами.
И каково же было удовольствие Зенина лицезреть улизнувшее из-под контроля дитя, так отчаянно уворачивавшегося от материнских рук.
Выбежавший на внешний двор Юджи мигом замолк, первым делом заметив огромное четвероногое существо, что от громкого ребяческого визга едва не встало на дыбы, чтобы подмять под себя нерадивого мальчишку. Наоя стегнул лошадь по крупу, не давая животине вольничать под его седлом, а Норитоши схватил младшего за шиворот, рывком оттаскивая его от копыт.
— То-то я погляжу, резвый у тебя сынок, Камо, — расплылся в злорадствующей улыбке Наобито, будто со звериным голодом разглядывая мальчонку, которого так рьяно скрывал самурай от посторонних глаз. — Не будь Наоя коня держать в узде обучен, то зашиб бы насмерть.
Неприкрытое самодовольство сочилось из пасти Зенина. Слухи о втором сыне господина Норитоши аккурат как десять лет будоражили застолья высших чинов, когда речь заходила о преемничестве власти над Овари в будущем. Традициями передачи главенства при рождении нескольких мальчиков вполне могли пренебречь в столь беспокойной обстановке. А создание выгодных союзов следовало обозначать заранее, потому и налаживать отношения имело смысл лишь с наследниками родов, но уже задолго до передачи им власти.
Старший сын семьи Камо, несмотря на трудолюбие и умение вести ученые беседы, не вселял доверия у знати и выходцев из других кланов, а жизнь младшего была окутана тайной, что наводило господ на различные мысли и слухи: болезни мальчика, раннюю смерть или вовсе вымысел о его рождении.
Нежданно заимев настолько ценную информацию, Наобито неприкрыто смаковал ее на сухих губах под усами. Живой. Здоровый. Наяву. Однако слухов поубавиться вряд ли, ведь седина в волосах еще не слыла признаком того, что самурай выжил из ума.
Глаза его видели зорко и ясно, успев запечатлеть облик Юджи и сравнить его с помрачневшим видом Норитоши, который швырнул мальчишку обратно в руки испуганной Майко, не уследившей за отпрыском.
— Что же ты, Камо, не представишь своего сына гостям? Знатной крови не пристало чураться самурайского общества.
В тот момент Чосо ощутил кончиками пальцев натянувшееся тонкой нитью напряжение меж главными мужами. Тишина ничуть ни играла на руку хозяину поместья, лишь сильнее подпитывая уверенность старшего Зенина.
Эта мелкая, подобно игле, колкая издевка, затесалась под множеством плотных слоев одеяния и нестерпимо зудела, как ни пытайся ее достать. Столь внезапное появление Юджи на людях на миг пошатнуло твердую стать Норитоши. Растерянность мелькнула в его глазах, сменившись оцепенением, когда в спину острым копьем вонзились слова Наобито:
— Ведь каждый из нас с уважением принимает себе подобных.
Пальцы господина Камо сжали запястье мальчонки железной хваткой, заставив Юджи посмотреть на него чужими, ничуть не родными глазами. Осознание, подначиваемое ехидством гостя, пробуждало в Норитоши противоречивые чувства. Наказ о молчании истинного происхождения Юджи самурай огласил пред каждым в поместье с первого дня мальчонки в стенах дома. Вряд ли бы кто осмелился развязать языки под страхом смертной казни — уважением или страхом — Камо заручался верностью у слуг его двора.
Однако в груди неприятно свербело от раскрытого уязвимого места, в которое представитель чужого клана был ничуть не прочь вцепиться ядовитыми когтями и урвать столь лакомый кусок влияния в последующих светских беседах. Вести о воспитании чужого отпрыска сразу бы перетекали из поганых ртов знати за столами, очерняя фигуру благоверной жены и смешивая ее с грязью, которая, в свою очередь, сильно бы запятнала репутацию и самого Норитоши. В реалиях разрушительных перемен всего острова то было бы смертельной ошибкой для всего клана.
Идти в открытое противостояние Камо не рвался, здраво расценивая риски для своей семьи. Необходимо было действовать иначе, а деревянный меч в детской ладошке лишь придал ему решимости.
— Ясухиро, живо запрягай лошадь! — взгляд мужчины упал на Юджи. — Поедешь с нами.
— Но отец!
Заслышав приказ главы, Чосо нашел в себе силы выразить негодование. Непонимание и смятение из-за столь внезапного решения отразилось в его темной радужке испугом, который без утаек мог прочитать Норитоши в глазах сына. Чистый, искренний, неподдельный страх. Тот, что принято скрывать в обществе сильных мужей, дабы не создавать о себе дурного впечатления. Тот, что был так некстати в присутствии свиты Зенинов.
— Мой господин, он же еще совсем ребенок.
С мягких уст жены сорвался резкий, непривычный нежному голосу упрек. Ее ладонь вцепилась в маленькую ручонку, не давая Норитоши вытянуть дитя из дому. Жалкие попытки материнского сердца уберечь Юджи от опасной вылазки за пределы родного поместья, на пару с возмущением Чосо, сами того не ведая, от выплеснувшихся наружу чувств прилюдно выбивали из-под ног самурая твердую почву уверенности в своей решении.
Миг, и самурай засомневался. То было подобно хлесткой унизительной пощечине, от которой маска стойкости и благородного величия дала трещину на лице Камо. Подобного он простить себе, увы, не смог.
— Довольно! — грозным возгласом он пресек жену и сына.
Во взгляде, всегда наполненном лишь любовь и заботой, Майко застала пламя гнева, вспыхнувшее на мгновенье, но успевшего обжечь ее трепетную душу. Она отстранила ладони от Юджи так быстро, будто сунула их в кипящий котел. Мнимая боль и краснота от жара не поранила женских рук, но Майко все равно сложила их у груди, претерпевая жжение, кольнувшее ее кончики пальцев и стремительно просочившееся вглубь до самого сердца.
Супруги обменялись взглядами, не сказав ни единого слово. Стальной взор мужа, подобно раскаленному клинку в его кузнице, обернулся твердым и острым, стоило окатить металл холодной водой. Ступить ближе жена побоялась, ведь даже слуг не обошло наглое любопытство свернуть себе шеи, лишь бы своими глазами лицезреть развернувшуюся пред гостями сцену.
К себе подпустить старшего сына Майко не позволила — лишь заметив его шевеленье в стороне, ладонь ее опустилась и указала на землю. Повинуясь приказу матушки, Чосо замер на месте, внимание всё приковывая к немому разговору родных.
Ожидание в пару секунд длилось не меньше вечности. Норитоши дал понять жене без исключений — последнее слово осталось за ним. Юноше в услужении, звавшегося Ясухиро, самурай передал Юджи и велел не спускать с него и глаз во время поездки. С женой же Камо попрощался смирительным взглядом, не коснувшись ни ее поджатых от сдерживаемой горести уст, ни спрятанных в кулаках ладоней от дрожи. Однако превозмогая боль душевную, Майко не хватало мужества винить в грубости своего господина.
Так или иначе, уважаемый муж не стал бы делать дурного ради семьи. Участь главы рода обязывала самурая приносить в дом лишь благо и процветание, потому жена услужливо шагнула назад, склонив покорно голову перед Норитоши. Не только для того, чтобы мужчина не уличил ее в подступивших слезах, но и чтобы стоявшая посреди двора свита усыпила всякое сомнение в Камо как беспрекословно почитаемого мужа и хозяина поместья.
Демонстративная смиренность Майко, призванная взывать самурая к чувствам достоинства и величия, в моменте лишала Норитоши даже малейшего счастья от согнутой хрупкой фигуры в нежном одеянии. Жест почитания в присутствии выходцев из клана Зенин оборачивался вуалью унижения и пресмыкания, отравляя чистую связь меж мужем и женой рабским подчинением.
И глубоко в груди Камо желал, чтобы лунный лик никогда не опускался ниже глаз приезжей знати. Однако случай обязывал, оттого Норитоши не обронил ни единого ласкового слова напоследок, командным голосом призвав всех собравшихся седлать лошадей, а голова Майко не поднялась до тех пор, пока последний конь самурайской свиты не покинул двор.
Ради общего блага дома Камо.
дышать жить…
…Я был удостоен чести служить хранителем на приеме у Оды. Пришлось спустить часть жалования на дзори и новые хакама, чтобы в главной палате не посрамить облик могучего даймё. В резиденции Нобунаги была запланирован встреча с намбанами, что приплыли неделю назад к берегам Нагасаки, где правил набожный Сумитада. По слухам, принявший варварскую веру.
Для меня их вид был в диковинку. То был странный люд, плохо говорящий на языке и носивший черные одеяния причудливой формы. Вокруг их шей торчали жесткие белые воротники, схожие с мельничными жерновами, а широкие штаны обрубались под коленями завязками или лентами. Плечи же укрывали тяжелые расшитые плащи, стелившиеся по татами, а на их головах я приметил высокие шляпы с пушистыми перьями.
На лицо намбаны выглядели старше, чем есть на самом деле. Я был удивлен, что приезжий торговец с проступавшими морщинами на лбу и у рта оказался моих лет. Волосы их темные, но не до черноты, а кожа отливала выплавленной медью на солнце. Да и ростом они были выше, чем многие собравшиеся почтить Нобунагу.
Среди тех гостей мне был на лицо знаком разве что правитель провинции Суруга. Поговаривали, он в короткие сроки успел войти с высшую свиту даймё. Что мог бы я сказать и о Хидэёси, готовом вылизать любую задницу, лишь бы дорваться до власти. Впрочем, его старания были оправданы, как и отменные навыки воителя. Так что во мне говорила не более, чем искренняя зависть.
На деле же им обоим я не был ровней ни по крови, ни по влиянию. Потому мог только догадываться, о чем вдали ото всех они вели беседу, косо поглядывая на намбанов.
Иноземцы держались также обособленно до появления Оды на почетном месте за столом. Но обменявшись с даймё приветственными дарами, где среди пряностей и вин лежали книги с незнакомым мне изображенным перекрестием, намбаны внесли в зал деревянный ящик.
Внутри лежало оружие, способное от зажженного пороха сразить врага, не коснувшись его, но мощнее всякого лука. Воины, успевшие подержать его в битве с сыном Такеды близ замка Нагасина, делились опасениями о том, что демонические изобретения варваров знаменовали начало конца для всех островов.
Армейским пересудам я верил едва ли. До того дня. Увидев же в действии оглушительный огненный залп, устроенный во дворе на потеху Нобунаги, я понял их страх. Убийственная сила сможет погубить целый народ, попадя в дурные руки.
На языке намбанов то оружие звалось "аркебуза" и походило оно на длинный металлический ствол, в отверстие которого загружали маленькие свинцовые шарики "пули" и порох. При его поджоге свинец вылетал так быстро, что я не успевал моргнуть глазом, и пробивал насквозь сшитый самурайский доспех. По истине, демоническое оружие.
И возвышенный настрой расчетливого даймё означал лишь одно.
Грядут перемены.»
***
Дорога до уезда Накашима пролегала вдоль лесных холмов почти что до границ Мино, провинции с настоящей резиденцией благородного даймё Оды Нобунаги. Столь близкое соседство с землями великого воителя распространяло влияние на подчиненные Оде территории, контролируя их безопасность и оберегая от нападок вражеских союзов. И как верный своему сюзерену, Норитоши был благодарен судьбе за их граничащие провинции, иначе воинские расходы Овари в беспокойный период междоусобиц превысили бы возможности дома Камо и повергли их земли в нищету и голод. Впрочем, удачное место в ногах Нобунаги не исключало временами разбоя и природных напастей. Север уезда Накашима, славящийся рыбацким промыслом, еще на памяти отца Норитоши страдал от сильных заморозков, которые сковывали кормившие их озера и реки, что принудило жителей прибрежных поселений расширять хозяйство, распахивая новые клочки земли для выращивания злаков на особо холодные зимы. Со временем крестьяне и вовсе не пропускали ни единого урожайного сезона, разбавляя торговлю и стол рисовыми, сахарными и овощными яствами. Но несмотря на легкий ветер и раскатистые кроны бука и дуба, росшие вдоль дорог и укрывавшие путников от жаркого солнца, Камо бдительности не терял. Наказав слугам внимательно выслеживать малейшие шорохи в листве, самурай пришпорил коня. Жеребец под кожаным седлом отозвался ржанием и, качнув головой, перешел на рысь, оставляя позади сыновей Норитоши и лаявших вдогонку охотничий собак. Поравнявшись с Наобито с желанием завести разговор, Камо не ожидал, что голос главы клана Зенин прозвучит меж ними раньше. — В замок Оды снова допустили намбанов, когда он от бойни с Икко отлучался домой в Мино. Тема беседы с первых слов не предвещала ничего хорошего — появление южных варваров на территории островов вызывало злачные споры похлеще военных междоусобиц. Они слыли чужаками, лишенными всякой культуры в обличии и повадках. Лично Норитоши не доводилось встречать приплывших из-за океана варваров, однако из рассказов приближенных к Нобунаге вассалов, в том числе и Зенинов, ему было известно об их неприглядной внешности, странном запахе и отсутствии всяких знаний об этих землях. Намбаны не знали ни здешнего языка, ни истинной веры, и лишь изредка кто-то из них мог молвить пару с горем связанных предложений. Во всяком случае, так рассказывали самураи, имевшие случай сидеть за одним столом с варварами по прихоти Оды, которому удавалось заводить беседы с необычными гостями. Причиной столь явного интереса правителя к налаживанию контактов с заморскими послами многие самураи считали желание Нобунаги не ограничиваться единением островов, а расширить влияние японской власти далеко за горизонт. Однако истинные мотивы великого даймё расходились с предположениями приближенных, что вызывало двоякие мысли в их кругах. Торговые пути и дипломатические соглашения с варварами, коими грезил Ода, пока что оборачивались лишь настороженностью простых жителей, прорастанием учений о неком Христе и грядущими переменами в военном деле, ведь на торговых судах далекие мореплаватели привезли с собой не только перекупной у Мин шелк и расписной фарфор, свое вино и самобытные ученые изобретения. Варварские выродки привозили с собой такие же варварские орудия. При упоминании намбанов презрение Зенина скапливалось в уголках его рта, вылетая вместе со слюной. Было немудрено, что Наобито не обладал терпимостью к чужестранцам, далеких от древнего искусства самурайского меча и кодекса настоящего воина. На его счастье, самурай не был одинок во мнении, о чем также поведал после долгих разговорах о варварах. — Выходец из твоей провинции, Камо, еще юнцом подался служить Нобунаге, а сейчас чуть ли не первым генералом слывет в его войске. Слыхал о Хидэёси? — Слыхал, — ответ Норитоши был краток и сух, не желая показывать истинных чувств к произнесенному имени. Крестьянский мальчишка, всеми правдами и не правдами дослужившийся до почетного места на службе у господина Оды. Нельзя было лукавить — стратегическим умом Хидэёси был одарен сполна, что не раз доказывал в осадах замков и сражениях. Чего только стоил разгром армии сына уж как пять лет покойного Такеды Шингена, решившего из мести за отца потягаться с конницей против варварских орудий, что прибывали на черных кораблях к берегам Нагасаки по милости сёгуна. И пусть боевые достижения Хидэёси никто не умалял, натура его была гнилой как плоды переспелой хурмы, забытой под опавшим снегом. Ему было чуждо человеческое сострадание к ближнему, а разум отзывался ясностью только к разговорам о битвах, завоеваниях и обогащении, подпитывая хвалебными речами любое решение даймё и убеждая того в единой правоте. Плебейское подхалимство, которое не прикрыть богатыми одеяниями и цитированием великих генералов. Милой Майко достаточно было единого раза встретиться с ним взглядом, чтобы невзлюбить такого гостя в семейном поместье. И Норитоши понимал опасения жены, хоть и разделял с ним общее дело. Будучи мужем, пересекшим грань меж крестьянской и воинской жизнью, Хидэёси пылал жуткой ревностью ко всякому инакомыслию, осмелившемуся переиначить или очернить самурайские законы. Ему не претило оборвать чужое бытие взмахом клинка, если человек единой крови осмеливался возгласить против, не говоря уже о намбанах, отродясь не знавших основы здешнего искусства меча. Однако с последними Хидэёси приходилось держать оружие в ножнах и наблюдать, как эти варвары без стыда и совести тянулись пальцами в миски с едой, игнорируя любое приличие за господским столом в каменных палатах Нобунаги. Немудрено, что глава Зенинов завел разговор о насущных волнениях, которые с каждым годом занимали все больше земель и влияния. И все же без должной огранки его возвышенных речей причину вопроса об иноземцах Камо рассудить не удавалось — приближенным к даймё он не был, как и не являлся вхожим в круг влиятельных вассалов, — оттого мужчина с особой настороженностью внимал малейшему слову Наобито в попытке ухватиться за разгадку. Раскрывать карты Зенин не спешил. Приметив интерес собеседника, лицо его по обычаю исказилось в легкой надменной усмешке. — В наше время истинно верному самураю под силу и течение реки повернуть вспять. Главное, вовремя развернуть теккусэн, чтобы овладеть новым руслом. Сказанное Наобито истолковать возможно было по-разному. Была ли то угроза или добродушный совет, напрямую ответа он не давал. А вопросить о нем являлось несусветной глупостью для самурая, показавшимся бы недалеким и торопливым дураком. Те слова необходимо стало пропустить сквозь разум и тело, давая время нутру указать на верный путь. Благо, такой шанс представился. Оставив Камо размышлять над услышанным, Зенин пришпорил коня и поравнялся с началом свиты, приказывая ускориться — время близилось к закату, унося с собой за горизонт как июньский зной, так и солнечный свет. Охотиться впотьмах не желал никто. — Чосо, — легкий кивок отца освободил юного господина от компании заносчивого наследника Зенина. От пафосных речей Наои о собственном мастерстве голова закипала и бурлила подобно кухарскому котелку. Ее бы остудить в прохладной воде, скинув с себя ряженую стать, и заодно притопить напыщенного сынка Зенина, как тогда в детстве. Жаль, что подобная ребяческая выходка сейчас бы стоила гораздо дороже отцовской брани. Подведя лошадь к Норитоши, сын мигом навострил уши. Голос самурая затихал нарочно, пресекая на корню попытки ускользнуть его словам в чужие головы. Но Чосо был бы и рад не слышать их тоже, ведь они оказались строгим наказом, пропитанным хищным голодом… Деревня в уезде Накашима, просившая в письме о господской помощи, встречала воинскую свиту глазеющей толпой. Старейшина, низкорослый горбатый старик, приветствовал конницу поклоном до самой земли, походя на каменного идола, что, поросшие зеленым мхом, стояли на пути к буддийским святилищам. Долгих речей никто из собравшихся вещать пред любопытной публикой не стал. Крестьяне отвели лошадей к стойлам, дабы на скорую руку утолить их голод и жажду, а слугам и воинам преподнесли в дар завернутые в листья спелые желтые сливы, сочившиеся сладким соком в разгар сбора урожая. Чосо принял пищу с искренней благодарностью в протянутой руке и миролюбивом взгляде, источавшем великодушие к простому люду, но без презрения их сельского быта. Оттого угостившая его плодами девица не смогла удержать лишь почитания в глазах и налилась румянцем, подобно тому, который проглядывался на боку у самых спелых слив. Юного господина охватило смятение, но не было в нем связи с тревогой, которую испытывал воин при неминуемом приближении смертельного боя, ведь то опасение исходило из хватки вокруг рукояти и твердой поступи в ногах. Здесь же трепет рождался из самого нутра, в тех уголках разума, до которых Чосо пока не добирался ни учеными книгами, ни усердными тренировками. Нечто потаенное и сокровенное вдруг открылось перед ним в необычайной простоте бытия. В девичьей ладони, протянувшей ему спелую сладкую мякоть. Мякоть, сладким медом сочившаяся, стоило прокусить тонкую нежную кожицу плода. Вкусить фрукт сполна, отчаянно сомкнуть в сочной плоти зубы, словно оголодавший хищник, юному господину что-то не позволяло. То казалось ему действом запретным. И вид того, как небрежно обходился с ними Наоя, жадно смачивая горло брызнувшим сливовым соком, лишь убеждал его в той неправильности. Переведя взор на Юджи, которого под руки удерживал в седле слуга отца, взгляд Чосо поначалу вопросил о собственной чистоте мыслей, боясь уличить себя в скверности и самообмане, однако осознание вскоре поспело успокоить встревоженный ум. Мальчишеское зрение было еще слепо к огромному миру, что его окружал, оттого и глаза Юджи различали лишь вкусные сливы, не видя дальше тонких нежных пальцев. Его естество было пока что невинно и открыто познанию всего сущего вокруг, обращаясь в беззаботный смех и широкую улыбку, нарисованную не чернильным писанием повадок в обществе, а неподдельным любопытством. Будь матушка свидетелем сего, наверняка бы с родительской заботой обтирала детские щеки от сладкого сока и любовью оглаживала его счастливый лик. Лик Юджи. К теплу материнских ладоней Чосо в свои годы редко когда мог прикоснуться. То ли не было лишнего повода, чтобы без заискиваний и прошений ощутить ласку, то ли мужая и крепчая юноше становилось непозволительно в статусе юного господина стоять пред матушкой на коленях и упираться в ее живот молитвенным лицом, как это делал Юджи в свой полный рост. Глаза Чосо опустились на надкушенную сливу в руке. В голове всплыл образ матушки, сковав его до поджатых губ неясной обидой. Аппетит к тому созревшему плоду бесследно пропал. Главы родов тем временем находились в доме старейшины. Бедняцкая хижина пахла сушеными фруктами вперемешку с речной рыбой, а дым от крохотного очага оставлял копченый вкус на кончике языка. Буйство деревенских запахов разрезал стойкий аромат свежей крови, пятнами оставшейся на земле и скамье, где лежал изодранный мужчина. Говорить он не мог, сколько бы ни пытался — порванный рот с отвисшей челюстью годился разве что на бессвязное болезненное мычание и булькающий кашель. Тугие повязки, перетягивавшие брюшину, напитывались влагой подобно тем спелым сливам, и сочились кровью свозь тряпки. На руках и шее, куда не хватило ткани, отчетливо виднелись рыхлые борозды оголенной плоти из-за медвежьих когтей. Еще бурлившая в теле жизнь казалась настоящим чудом, вот только угасала она на глазах. Потому все вопросы о хищнике были краткими и простыми, чтобы умиравший мог объясниться на пальцах или легким кивком. На этот раз зверье повадилось обхаживать не только местные поля и речные берега — сегодняшним утром, на рассвете, их заметили шатавшимися у хлева. Спасать скотину было уже поздно; передушенные гусиные тушки валялись по полу вперемешку с вырванным пухом и рваными объедками, что перемалывала медвежья пасть острыми зубами. Они же потом и вонзились в крестьянина, прибежавшего на шум во дворе. Истерический вопль разбудил местных жителей, которым удалось прогнать зверье, однако хозяйство понесло серьезные потери. И они могли стать еще плачевнее; на вопрос о численности медведей истерзанный крестьянин из последних сил вытянул ладонь в сторону господ, в попытке сжать пальцы. Но не успел, испустив дух. Рука его так и осталась лежать протянутой со скрюченными наполовину пальцами. Ясно было одно — хищник не бродил в одиночку. А если он осмелился подойти так близко к людским жилищам, то двигало им нечто большее, чем голод.***
Лай псов звенел в ушах, отражаясь эхом от стволов раскидистого бука близ злаковых полей. Они без умолку брехали, окружая добычу и ожидая верной натурой приказа хозяина, чтобы вцепиться в глотку. Свита, подобно дрессированным собакам, держала оборону с выставленными в круг копьями. Забредшему в людские угодья хищнику бежать было некуда. Медвежий рык, призванный вселять животный страх, на деле звучал мольбой о спасении, протяжной, жалостливой. Отчаянной. И в том отчаянии томилась злоба не хищника, но существа, загнанного в клетку. Жертвенный образ обращался желаньем защиты, ведь в массивных когтистых лапах, рывших землю под собой, ревело медвежье дитя, что в угоду малого возраста еще не ведало человеческой жестокости, потому норовило ослушаться матерь и обнюхать лаявшую свору и двуногих существ. К сожалению, одержимость в постижении мира может единым взмахом отсечь его от жаждущего познания. Выскочивший из-под родительской опеки медвежонок не заимел шанса даже приблизиться к чудному зверью, лишенному шерсти и когтей. Оборвавшие поводки псы, бросились на него, мертвой хваткой вгрызаясь в лапы и загривок, клыками прокусывая толстую шкуру. Детеныш начал кататься по земле, чтобы сбросить охотничьих собак, не переставая вопить от боли. Животный рев снова сотряс лесную рощу, еще громче и свирепее. Медведица топнула широкими лапами по каменистой почве и бросилась на помощь, однако заостренные штыки преградили дорогу, разделяя ее и потомством. Даже будучи подозрительно крупной для своего вида, она замешкалась, страшась насадиться широкой черной грудью на копья. — Господин, мы ее долго не сдержим! — настороженно закричал один из воинов, державший древко с наконечником против могучего зверя. Ведя галопом коня к месту засады, Норитоши свистнул, отгоняя псов от медвежонка. Разделенные охотничьи отряды из прислуги и господ скорее собирались у источника шума с боевой поддержкой. Светлый густой мех собак запятнался пылью и кровью, которая вперемешку со слюной сочилась из пасти, пока они, прибившиеся обратно к лошадям, загнанно дышали. Пользуясь случаем, Наоя на ходу выскочил из седла и обнажил катану. Он двинулся решительным шагом к ревущему детенышу, лежавшему в грязи и протяжно зовущему мать. Заместо глазниц его виднелись выеденные псами червоточины, а перебитые лапы не позволяли подняться туше на четвереньки. Выражения лица Наои в тот момент, когда он подобрался к жертве, было невидно за его спиной, однако не оставалось никаких сомнений, что там, на человеческом лице, была заживо натянута демоническая маска. Иначе бы расправа над изувеченным детенышем не длилась дольше мгновения, а взмах меча забрал маленькую жизнь одним движением. Подобной практики придерживался каждый благородный самурай, почитавший всякое природное создание. На памяти Чосо даже матушка, не терпевшая убийств и насилия, меж двух вынужденных зол отдавала предпочтение тихой смерти, лишенной жестокости и наслаждения от ее неизбежности. Однако столь одухотворенное виденье в корне разилось с положениями клана, который писал их вражеской кровью. Клинок с силой вонзили меж ребер детеныша, пригвоздив того насмерть к земле. — Ясухиро! — наблюдавший за жуткой расправой Камо обратил внимание слуги на себя. — Закрой ему глаза. — Да, господин. Юноша тотчас исполнил приказ, крепче ухватив Юджи под грудиной и прижав ладонь поперек его лица. Мальчишка стал ерзать и пытаться углядеть еще хоть крупицу необъяснимого зрелища, которое заставляло клокотать внутренности и притягивало детский взор. Но Ясухиро был непреклонен, плотно сжав пальцы, чтобы не осталось ни единой щели меж ними. Последнее, что удалось разглядеть Юджи, так это отрубленную медвежью голову, повернутую в сторону господ. Любопытство мальчика быстро сменилось желанием укрыться от глазных дыр, смотрящих прямо в душу. Он больше не желал знать, что будет дальше, оттого спрятался в спасительной темноте теплой юношеской руки. Чосо эта выходка также удовольствия не принесла. Обезглавленная и изрубленная тушка детеныша превратилась в месиво из плоти и черного меха. Высоко держа голову зверя, Наоя демонстрировал господам охотничий трофей. Подоспевший к группе Наобито не удержался от показной похвалы сына, пусть эту шкуру теперь и не пустишь в рабочее дело. Цель лестных слов была иной, и по нахмуренному виду Норитоши стало очевидно — она была достигнута. — Не смей отводить взгляд, Чосо. Отцовский приказ, прогремевший голосом лишь для прислуги и подданых предназначенный, говорил о многом. Его холод пробирал до костей в июньский вечер под закатным солнцем, его острота разрезала вуаль послушания, за которой юноша норовил укрыться от родительского гнева. Под слоями качественного хлопка и с мечом перевес Чосо ощущал себя нагим и безоружным. Тетива лука поперек груди вновь сдерживала легкие от полного вдоха, порождая мнимую удушливость. Будто огромный змей неторопливо затягивал кольца вокруг шеи, давая о себе знать лишь едва заметным шипением в закутках разума. И чем больше разрасталось в груди чувство обиды и несправедливости, тем туже затягивалась чешуйчатая плоть, переламывая с треском попытки всякого противостояния и отравляя благородную кровь низменной безвольностью. Последнее господин Камо, смотря на остолбеневшего сына, уравнял на чаше весов с личном поражением. Стоя на земле с поднятым трофеем в руке, отпрыск Зенина вызывал гораздо больше уважения, нежели юнец верхом на лошади, не пошевеливший и пальцем, чтобы достать меч из ножен. Верх немощности и слабости, что колом застряла в горле и повисла родительским позором над головой Норитоши. Публичная порка наследника за пренебрежение договоренностями походила бы разве что на показное выступление собственной немощи господина. Бездарных сыновей не рожают — их взращивают и воспитывают. Вопрос о посеянных семенах Камо вновь оставил без ответа, который издевательски напрашивался в разум. Внутренние пересуды оборвал вопль охотника, что ослабил бдительность и на мгновение отвел взгляд вглубь леса. Медведица, движимая природными инстинктами, набросилась незамедлительно, подминая его под себя и массивным лапами ломая грудину с характерным хрустом. Зубы хищницы сомкнулись на осипшей от крика глотке раньше, чем воины успели среагировать. Глаза ее застилало мраком. Если верить словам матушки, то каждого живое существо рождалось с душой, будь то человек или зверь какой. Рыбы, насекомые и даже деверья внутри плоти хранили нечто духовное и неосязаемое. Оно наделяло их желаниями дышать, говорить, плодиться, но вместе с тем давало возможность ощущать скорбь от болезней и утрат, печать, злость, обиду и множество прочих чувств. И если матушка была права, то Чосо видел наяву, как в животных темных глазах горечь от потери обращалась жаждой мести. Кровавой и разрушительной. Изничтожавшей всякий страх за свою шкуру. То была не боязнь смерти, а ее неистовое желание, затмевавшее ценность своего существования. Расправившись с одной из помех, медведица взвыла от проткнувшего ее грудь копье, однако боль лишь придавала хищнице ярости, притуплявшей иные чувства. Она двинулась тараном на охотников, снова и снова насаживаясь на острые наконечники. Кровь хлынула из ран, сбивая черный мех в грязные комья. Плетенные дзори слуг скользили по земле от сдерживаемой мощи, сор поднимался в воздух, попадая в глаза и легкие. Оглушительный рык раздавался над головами, когда медведица запрокидывала морду и звала детеныша. А тот не шевелился. Не вставал с земли. Не отзывался на материнский голос. Он более не видел мать и сам уже не мог ее позвать, отрубленной головой колыхаясь на крупу у скакуна Зенина. И когда под гнетом туши древки затрещали и согнулись, медведица из последних сил навалилась на воинов, перелезая через упавшие от тяжести тела. Добивать их она не стала, а направилась к детенышу, в отчаянии желая услышать отклик малыша. Ослабшая от пролитой крови и глубоких ран, хищница почти не представляла угрозы, но упорно шагала вперед. К растерзанному потомству. К его убийце, что намеревался забрать и ее жизнь следом. Ни боги, ни сама природа не остались благосклонны к медведице. Хотя, если рассудить иначе, в ее смерти они проявили свое истинное великодушие. Разящий удар стрелы пронзил исколотую копьями грудь прямо в сердце. Вставшая на задние лапы хищница, не успев вонзить в охотника когти, рухнула с грохотом наземь, пустив по земле клубы пыли. Следом с металлическим звоном упал и меч из ослабшей руки убийцы. Ее тугими темными лентами опоясывала кровь и с кончиков пальцев капала наземь. — Вот сука! Вопль Наои заставил обернуться всех, кроме Норитоши. Глаза самурая прожигали не истерившего от ранения юнца, а того, в чьих руках была натянута тетива. Змеиные кольца, сработавшие подобно охотничьим силкам, в одночасье затянулись на шее Чосо, пополам разломав хребет решительности. Вместо гневного лица отца, перед глазами его мелькало старое пугало с кривой усмешкой и горестный лик матери, возрождавший жгучий стыд в груди. Раскаяние за проступок утешенья главе рода Камо бы не принесло. Уж слишком много он прощал юному господину несбывшихся ожиданий, не находя в том ответной почести. И даже сейчас выходец из благородного дома казался трусливым зайцем, замершим под взглядом хищника. Охотничий лук в ладонях Чосо горчил злачной иронией на губах Норитоши. Отец отвел взгляд от нерадивого сына. Суматоха не стихала. Браня всё на свете, Наоя прижимал к надплечью ладонь в попытках остановить кровь, что запятнала одежду. Наконечник стрелы задел его по касательной, прежде чем проткнул медведице грудь, но этого хватило сполна, чтобы порвать жесткие плечи катагины и расшитое дорогое хаори. Подоспевшие к Наое слуги принялись перевязывать рану под гневные обещания повесить их на обратном пути у ближайшей развилки. Среди всего хаоса лик отстраненности и сосредоточенности сохранял лишь Наобито, смерив причитавшего отпрыска строгим взглядом. — Закрой рот, Зенин, и не выставляй себя посмешищем. Лившийся поток ругательств тотчас утих. Голос отца заставил надменного и хамоватого наглеца уподобиться покорному услужнику, что не имел власти и права перечить господину. Наоя замолк, однако свирепый взгляд метался меж мужей, пока не вцепился в Чосо, ощутившего необъяснимое сходство с тем, кого он презирал. У обоих юношей то подкравшееся осознание сдавило грудь от омерзения, ведь каждый из них считал себя благороднее. Кто из-за личины воспитанности, кто — из-за высокомерия и влияния в обществе. Однако родительское порицание столкнуло наследников в равной схватке за признание. — Я более чем уверен, что у сына уважаемого господина Камо не было и тени злого умысла, так ведь? Подозрительная сдержанность и чрезмерная вежливость, растекавшаяся приторным сиропом по тонким губам самурая, настораживали не на шутку. Глас Наобито был подобен той самой стреле, пронзившей медведицу, — острый и разящий в слабое место. Его взгляд пожирал Чосо. — Вы правы, господин Зенин. Моя оплошность не намеревалась учинить зла. Юный самурай в стыдливом покаянии склонил голову. И если покорный вид сына у Норитоши вызывал неподдельное уныние, то под усами Наобито промелькнула тень многозначительной ухмылки, прятавшей за изгибом сухого рта то ли злорадство, то ли легкую забаву. — У него еще есть время научиться выбирать противника без осечек, Камо. Рассудительные слова Зенина не могли не отразиться прикрытой яростью в мелькнувшем взгляде. На свою беду, Норитоши хватало благоразумия не только приметить тот гнев, но и вложить в ответный кивок уважение к снисходительности Наобито, оставившего нанесенное сыну увечье ниже ценности общественных устоев. Он лишь приказал слугам помощь Наое сесть в седло и прошелся взором по мальчишке, глаза которого оставались слепы до реального мира. Промелькнувшая мысль заставила Зенина усмехнуться. Пора было собираться в обратный путь. Труп детеныша никто из охотников подбирать не стал, занявшись погрузкой добычи в крестьянскую телегу. Причину странного поведения животного так и не удалось распознать. Однако уверенность в материнском инстинкте, который сподвиг зверье захаживать в жилые поселения, отпал — огромная тяжелая туша оказалась на деле убитым самцом.***
Поместье Камо застыло в напряженной тишине. Даже скрипучие, по обычаю, половицы не позволяли издать малейшего звука, чтобы не наслать на себя гнев Норитоши. Его грозный голос сотрясал плотно задвинутые фусума, ограждавшие жильцов дома от лившейся ругани на голову юного господина. Беспокойная матушка, не переча мужу, но повинующаяся родительской тревоге, стояла аккурат покоев и внимала каждому слову, пока Юджи в ее объятии крутился и оглаживал указательным пальцем расписные горные пейзажи на фусума. Он вел линию от макушки снежной Фудзиямы и опускался вместе с бурной холодной рекой в низину заливных лугов, где взращивали рис. Слуги не совали носу дальше хозяйских помещений, усердно занявшись выметанием сора в темную ночь и готовкой позднего ужина, на который заведомо никто из господ не явится. Нагнетавшая атмосфера дома отбивала всякое желание вкушать пищу в кругу семьи. Редко когда удавалось застать хозяина в таком дурном настрое. Стан Норитоши в чужих глазах уподоблялся самой Фудзияме, которую не сумел бы колыхнуть ни сильный ветер, ни морской шторм. Однако сейчас подножие величественной горы дрожало от нежданного землетрясения, уходя из-под ног главы рода и лишая того прочной опоры. Сохранив лик приличия в обществе Зенина, наедине с Чосо отец причитал о ценности самурайской чести, размахивая бамбуковой палкой. Время от времени твердый сук наотмашь бил по плечам и лопаткам, вбивая сказанное в тело склонившегося на полу юноши. Но он терпел, зажмурив слезившиеся глаза и поджав кровоточившие губы. Все это смешивалось со слюной и капало на плетеное татами, укрытое под раскаянным поклоном. Физической боли Чосо не противился, со смирением принимая каждый удар, что казался сильнее предыдущего. Душевные же раны выворачивали юного господина наизнанку пред ударом словесным, оттого было больнее. Оттого было еще обиднее. Ведь ни звучало среди них обращения сурового, но понимающего. Отеческого. Не был родительский голос наполнен поучениями, кроме как обнажением вины за совершенный поступок. Зная жестокий нрав правителя Суруга, Норитоши счел за божий дар его молчаливое послание, в котором отчетливо читалось предостережение. Подобных жестов в сторону клана Зенин едва ли прощал даже самурайским родам, равным ему по силе, что уж было говорить о выходцах из семей меньшего достатка и власти. Милостивый взор Наобито источал угрозу. Следующий промах рода Камо мог обернуться непростительной трагедией. В знак гостеприимства Норитоши отдал охотничью добычу Зенину, получив взамен шаткое соглашение на дальнейшую переписку. О продвижении именитого дома в палаты даймё теперь не шло и речи. Доверие и преданность — принципы, на которых строилось повышение в правительственной иерархии господина Оды Нобунаги, не могло обходиться без твердой руки, доказывавшей те качества правым делом. В том-то Наобито и посещали сомнения: как бы ни был искусен клинок, выкованный Камо в жаркой печи, разящая им рука, охваченная дрожью, может предать доброе имя забвению, бедам и напастям. Глава Зенин знавал вес подобных слов не понаслышке, имея неоспоримый титул тщеславного и беспощадного самурая. Но будучи жадным до крови и власти, Наобито не упускал из вида ни единого шага на политическом поприще острова, где бы не пригодился хладный ум. Его-то и вбивал размашистыми ударами Норитоши в сына. До кровавых синяков, до рассеченной под одеяниями кожи. Чтобы до скончания жизни юноша помнил о последствиях, которые рука наследника может возложить на родовое поместье. Когда легкие разгорелись от гнева настолько, что грудь более отказалась вдыхать, мужчина бросил на пол треснувшую палку. Приступ ярости постепенно затихал, подобно тому, как с улиц прибрежных деревушек волны цунами возвращались в морскую чашу, оставив после себя лишь нагие каркасы жилищ и затопленные посевы. — Встань. Превозмогая боль, Чосо с усилием поднялся с испачканного татами. Руки воина, обязанные держать меч крепкой хваткой, предательски дрожали от сбитых пальцев и посеченных в кровь плечей. Его трясло от распиравшей изнутри обиды, которая неприкрыто сочилась из остекленевших глаз вместе со слезами. Смотреть на юношу было тошно. Чосо также воротило от своей слабости, а хуже всего было то, что помимо сурового отцовского надзора, украдкой, меж наглухо составленных фусума, через узкую щель сердобольным глазам матушки удавалось пристыдить сына. Нехотя. Без злого умысла. Но женским состраданием Майко лишь глубже всаживала семена презрения к самому себе. А детские глазенки, в которых томилось раздражавшее любопытство, орошали почву чистой ненавистью. — Твоя выходка могла стоить жизней всех в этом доме! — взмахнул рукой господин Камо, едва удержавшись от нового удара. — Мне нужен наследник, а не жалкий сопляк. И вновь речи о преемничестве. Последние годы Чосо не слышал иного от главы рода. О достоинстве, воспитании, высшем обществе, лицемерном и циничном. Врученный юноше меч казался неподъемным. Тяжелое лезвие клонило его к земле, не давая расправить плечи во всю ширь. Ожидания и требования заковывали его в кандалы, а попытки вдохнуть полной грудью встречались пронизывавшими плоть копьями. Память подкидывала воспоминания о загнанном в засаду медведе. Смотря на отца, юноша предвкушал для себя схожей участи. — Пора взрослеть, Чосо. Фраза была отстраненной и холодной. Что-то в душе юного господина колыхнулось, обнажая уродливую суть сказанных слов. Если днем они слыли благим побуждением, сейчас же ничего, кроме гнилостной натуры в них не нашлось. Упорные тренировки. Нескончаемые учения. Удары. Церемонии чаепития. Светские приемы. Оплошности. Ошибки. Побои. В водовороте, что с каждым годом закручивался вокруг Чосо сильнее и разрушительнее, островок спокойствия давно уж был занят другим. Тем, кто беспечно наблюдал за ним из тени, смакуя ругань отца как забавное представление. И если сравнение с Наоей било по самурайской чести, то взгляд, с охотой разглядывавший происходящее, бесцеремонно и нагло похищал самое драгоценное, что ревностно пытался сохранить в душе Чосо. К несчастью, оно ускользало сквозь пальцы как мелкий песок. — Если я снова увижу, что… — Я стараюсь! Немыслимое ослушание, которое впервые позволил себе Чосо. Внезапный возглас заставил Норитоши замереть, приподняв густые черные брови. — Слышишь, отец? Я стараюсь. Каждый день. Снова и снова. — Недостаточно! — справившись с шоком, Камо разразился громом, призывая юного наследника усмирить пыл, однако прорвавшую плотину было уже не остановить. — Я не он! Вопль Чосо уподоблялся животному, теряя всякий человеческий облик. Он бил себя в грудь при каждом слове, хрипя от крика. Боль телесная уже не имела значения. Ее напрочь затмило нечто дикое и ужасающее, вырывавшееся из глубин избитого нутра. За спавшей маской выходца из благородной семьи оказался брошенный мальчишка. Обиженный и озлобленный. Одинокий. — Я твой сын. Я, не он! Трясущаяся рука Чосо указывала на закрытые фусума, которые ограждали их от остального мира. Неясно было отцу, отчего же наследник нес столь бессвязную нелепицу, ведь отчитывали его по справедливости и необходимой строгости, исключительно за собственные проступки, однако бешеные глаза напротив метались по закуткам покоев от безысходности. Вспыхнувшую истерику оборвали мигом, хлесткой пощечиной врезаясь в мокрую от слез щеку. — Веди себя достойно, Камо, — сквозь искривленный рот процедил Норитоши, брезгливо отряхнув ладонь от попавшей на нее крови и влаги. То было последней каплей, перевалившей за наполненную до краев чашу сдерживаемых чувств. Юноша рванул прочь из покоев, с грохотом распахивая фусума и едва не сбивая с ног матушку и Юджи. Ахнувшая Майко в последний момент успела схватиться за стену, а потянувшийся к Чосо мальчонка отхватил толчок в грудь. — Оставь меня в покое! — прокричал старший, напоследок взглянув на родительницу с отчаянием, но тут же отвернулся. Смотреть в глаза матери было выше его достоинства. Половицы жалобно заскрипели под тяжелыми шагами. Придя в себя, женщина спохватилась и намеревалась пуститься вдогонку за сыном, однако бескомпромиссный наказ мужа заставил Майко замереть на месте. Она мигом посмотрела просящим, почти что молебным взором пустить ее вслед за Чосо. Самурай остался непреклонен. Никто из Камо и слуг не смел ступить дальше порога дома за взбалмошным наглецом. Голова юноши кружилась от нахлынувшей злости. Глаза застилала мутная пелена. Ноги перебирали по мелкому щебню бесконтрольно, унося Чосо все дальше от родового поместья. Распрягавший лошадей Ясухиро не успел опомниться, как из его рук вырвали уздечку и вскочили в седло. От мощного удара плети по крупу, скакун заржал и едва не встал на дыбы. Стремительный галоп поднял густой столб пыли, после чего растворился в кромешном мраке летней ночи. Путеводные фонари поместья Камо потухли один за другим, добровольно отдававшись на съедение ослепительной темноте. Лишь тусклый лунный свет, как верный спутник, оберегом следовал за сбегавшим Чосо. Той ночью голос матушки не смолкал от молитв по первых лучей рассветного солнца.***
«Август, 1580 Под указом военачальника мы уж который год осаждали иноверцев, засевших в замке Хонгандзи. Самоуверенная шайка монахов с копьями — одним лишь богам известно, как их крепость держалась против великой армии Оды Нобунаги. Изморенные голодом и заточенные в крепости от внешнего мира Икко-икки не склоняли голов. Сторонники их присылали помощь с юга, препятствуя нашим мечам вырезать этот сброд. Осада тянулась несколько зим, ослабляясь с приходом холодов и набирая мощь, стоило почве выпустить из заточения первые ростки. Мы были измотаны. Озлоблены. И голодны до наживы. Мы жаждали скорейшего возмездия. Всё закончилось нежданно. С известием Огимати. Пусть правитель не имел огромной власти, как его предки, обращение прямиком из императорского дворца заставило Кеннио, главу движения Икко-икки, сдать крепость с миром. Даймё, заручившись поддержкой императора, оказался благосклонен к монахам. Многим из них он даровал прощение и прогнал из Хонгандзи, сжигая его дотла. Обратный путь я весь провел в смятении. В родных землях воздух казался иным: то ли я давал прошлому уйти на покой, то ли оно, не дождавшись меня с войны, бесследно растворилось. Грудь моя неприятно клокотала, но я заставлял себя
Примечания:
❗Важно.
Новая глава — после 4 отзывов. Мне важен фидбек, особо в текущей ситуации. Оставьте свое мнение, впечатление или просто благодарность за прочитанное. Так я буду понимать, что есть живые люди, которым действительно интересная эта история + реакция здорово мотивирует писать ❤️
🎀 ссылка на тг-канал с новостями о процессе написания фф, мемами, спойлерами, опросами, ответами на вопросы, ботами, доп. контентом и общением со мной и читателями в ШАПКЕ ПРОФИЛЯ
