Искусство мира и войны

      Мама любила. Всем сердцем и душой до краев разливалась любовь ее по нежным рукам, по губам тонким и мягким. При взгляде на мальчика не спадала с уст девичьих улыбка, какой бы усталой и изможденной ни была она. Ладони Йоши укрывали холодными ночами и согревали, тельце худое к груди прижимая.       Пропавшее по весне молоко, за которым от жажды тянулся малыш, сменилось доселе невиданным для крохотной жизни вкусом: пестрящим оттенками горечи или пресности, когда начиналось цветение деревенских садов. Стоило ветвям накрениться от тяжести наливных плодов, что укрывали под малахитовой листвой, пища перенимала сладость и липкость на розовых от солнца щеках. С наступлением первых холодных ветров, вкус вновь обращался незнакомым и жестким, хоть издавал аромат тепла и плодородных полей. Редко когда на пробу попадалась еда, отдававшая запахом пролегавшей близ поселения реки, однако Йоши убеждала дитя в том, что и этот вкус был донельзя приятен и мягок.       В силу младенчества и неокрепшей души, память его также предавалась забвению, где одними мимолетными вспышками пролетали воспоминания о холодных водах. И в зимнюю пору, и в летний зной неизменной текла река с ближайших горных холмов, буйным течением не поддаваясь ни ледяным оковам, ни палившему в засуху светилу. Оттого жившие подле крестьяне никогда не упоминали скверным словом землю, дарованную им правителем и богами в услуженье. Полна вода была рыбой и другими речными гадами, а промысел не имел бедственных дней даже в неспокойное время битв и сражений.       Туда Йоши и приносила дитя, дабы омыть прозрачной рекой худое тельце и нашептывала покровителям вод молитвы о крепком здравии для чада. То поначалу плачем заливалось от студеного хлада, что колол босые ноги и руки. Неустанно трепыхалось в материнских ладонях, норовя выскользнуть из хватки, а Йоши продолжала нашептывать прошения за дорогую ей душу, вместе с малышом окуная боязливые до мороза руки в бурную реку. Ни раз и ни два повторяла обряд матерь, верой в божественные силы ведомая.       Деревенские за глаза кликали женщину безумной: то ночей не спала она, вокруг дитя кружась и порхая подобно беспокойной птице у разоренного дома, то травами сухими окуривала младенческое ложе. И дела это были божьи или мощь сердца материнского, да крепло чадо любимое, в руках тяжелело и цветом красным наливалось.       Тем же годом, как пропало у Йоши молоко, малыш встал на ноги — радости женской не было предела. Его первые шаги пришлись в сезон, когда лето к концу подходило, а рисовые ростки крепли и зерна клонились к земле под тяжестью собственной ноши. В траве зеленой барахталось чадо, оставленное матерью у обочины поля, где трудилась Йоши не покладая рук. Сорную траву, по пояс скрывавшую хрупкую девичью фигурку, без устали рвала она, не страшась ни порезов на тонких руках, ни изнывавшего от труда тела.       Хорошо помнила женщина день тот, когда глаза ее не приметили дитя в оставленном из тряпок гнезде. Бросилась тотчас Йоши через затопленные рисовые гряды. Вслед бранили крестьяне девку безродную за то, что поля топтать понеслась. Однако глуха была она до чужой ругани и проклятий, сыпавшихся в спину. Подбежала мать беспокойная, ладонями в тряпье зарылась, но малыша и дух простыл. В разразившемся горе вскинула Йоши руки, за голову хватаясь. И завопила бы громким гулом из самого сердца, если б не родной плач, через заросли доносившийся.       Словно камень упал с души тревожной, заслышав его. Поторопилась женщина на непрестанный зов, ладонями о сорные травы царапаясь, путь расчищая. Нашлось измазанное в грязи дитя, решившее испытать на прочность ножки тонкие. Мигом подняла его Йоши с гряды, в объятиях покачав и рукавом румяное личико вытирая от слез и пыли. Перепугалась мать, да только сменилось ее тревога радостью за чадо, которое ступило на землю само. То были его первые шаги, отчасти неуверенные и плутавшие, однако свои.       Поры года сменялись друг за другом, словно мчась вдогонку за чужими хвостами. Только сырая почва пробиралась сквозь черневшие снежные покровы, матушка молвила о богине Аматерасу, которая появлением своим заставляя солнце светить на небе дольше до самых холодов. Когда же крестьяне пожинали гречиху, значило, уступила богиня в силе Сусаноо — божеству по братской крови, насылавшему на дороги ледяные ветра и стелившему на поля покрывала белые для Юки-онны, отбиравшей у потерянных в снегах путников дыхание жизни.       Матушка поговаривала о ней с таинственным страхом, пустившим свои корни по неведомой малышу причине. Однако пугливый огонек в родных глазах не умалял желания души поведать о других величественных богах и духах. С теми легендами чадо отходило ко сну, а во времена, вольные от работы в полях и иных дневных хлопот, голос Йоши рождал незатейливую песню. Лишенная слов и поучений, она обладала неизменной магией, что усмиряла крохотную жизнь в моменты горестей. Вот ложилась ее ладонь на детскую головку, черные волосы приглаживала и с сомкнутыми губами затевала мелодию.       — Спи, благословение мое, — шептала женщина, и словам ласковым следовало дитя, на колени чужие лбом клонясь.       В теплую пору, как прикрывал глаза мальчик, виднелись ему пестрые сады пахнущих цветов и трав. Среди них горделиво расхаживали чудные птицы в белых одеяниях и на высоких тонких ногах. Не видев ни разу такой красоты в живую, малыш верил тому, что молвила матушка об их волшебном облике, которым украшали платья богатых господ, а взмах их крыльев был сродни округлившейся бледной луне в самую темную ночь. С наступлением холодов пейзажи в воображении сменялись снежными шапками величественных гор и пушным зверьем, что средь белесых покрывал юрко резвилось на охоте за полевыми грызунами.       Не обходил мальчик стороной и реку, которую никак проделки мороза и холодных ветров сковать не могли. Бурный поток страшил и манил, однако окунаться в ледяные воды все так и не привыкло дитя. Соглашался лишь, сидя на деревянных мостках, ступни окунуть по щиколотку. Исполнив незатейливый долг и завидев материнскую улыбку, чадо вскакивало с настила и неслось к Йоши на руки, а та не без труда поднимала подросшее тельце и укутывала потеплее, чтобы следом унести домой и посадить у огня.       Как бы ни хотелось избежать участи в холодных водах окунаться, малыш не противился наказам, ведь за то в благодарность всегда получал счастливое лицо матери и нежные руки, державшие близ горячего сердца. Негласный обычай блюли до тех самых пор, пока силы Йоши не стали стремглав утекать, подобно не замерзавшей реке.       Мама болела. Крохотной жизни, еще недавно появившейся в мире, знание это приходило не сразу. Проживая день за днем под родным крылом, примечать изменения близкого было крайне трудно, ведь с момента, как дитя стало помнить себя и осознавать, лик материнский всегда был бледен и оттого, по-своему, красив, а хриплый голос в начале незатейливой мелодии забавлял звучанием. Йоши привычно стучала по груди, будто настраивала музыкальный инструмент, после чего ласковый и мягкий напев убаюкивал мальчика.       С годами песня прерывалась все чаще, а женщина шутила, мол, скрипели от времени струны ее души, и вновь рукавом лицо прикрывала, кашляя. Очарованное пением чадо ничуть не сетовало на сбивчивую музыку, наоборот, продолжая за матерью протягивать ноту, пока та не возвращалась к своему ласковому голосу и не клала на темную макушку истончавшиеся, как те струны, пальцы.       Пела мама часто, хоть звучанье ее подводило. Казалось, она заводила песни наперекор расстроенному инструменту. Чем хаотичнее плясали ноты, тем большим желанием разрасталось женское сердце, трепет которого захватывал и мальчика. Из раза в раз, из года в год с губ материнских стекала одна-единственная мелодия, лаская слух подобно шуму водопада в горных пролесках. Когда же Йоши находила силы, то пускались вдогонку песне и худые длинные пальцы. Они нежным касанием волновали невидимые струны кото, что обретал свою податливость в ремесленных делах благодаря стволу павловнии, древесины легкой и мягкой.       С приходом болезни таланта матерь ничуть не утратила, все также грациозно лаская незримые натянутые нити под хрипловатый голос. Игра ее была изящной, словно некогда она восхищала слушателей плавными движениями кистей. Дитя же с удовольствием причмокивал губами, когда под прикрытыми веками резвились дикие лисы и олени, внемля ритму песни, а ладони оставляли кото и с заботой обрамляли темную макушку.       Порой мелодия резко прерывалась, отчего волшебные пейзажи с дикими тварями мигом растворялись в воздухе, а глаза детские широко открывались. Матушка смолкала не просто так — на пороге поджидали гости. В хижину сперва захаживал господин в темных одеяниях, за ним ступал, чуть приклонив голову, слуга с мешками. Того самурая мальчик видел лишь изредка, потому всякий раз чурался его приветливой улыбки.       Мужчина отличался высоким ростом и едва не задевал потолок головным убором в виде островатого конуса, скрывавшим от посторонних его взгляд. Только вхожий в дом, он брал ладонь Йоши в свои, с обеих сторон укрывая, и произносил слова о красоте ее длинных волос и бледном очаровании лика. Женщина, не привыкшая к столь лестному обращению, сколько бы тот самурай не объявлялся на дворе, в смущении прикрывала губы рукавом кимоно.       — Давно вас не было в наших краях, господин Ямада, — молвила тихим голосом матушка, не отнимая ладони из чужих пальцев.       — Воинский долг не дает мне покоя, — с легкой улыбкой отзывался мужчина. — После свержения великого сёгуна прошло почти уж пол десятилетия, а междоусобицы все никак не прекратятся. Благие намерения господина Оды оставили многих мужей лежать на кровавой земле.       Глаза Йоши вмиг потускнели. Последние годы были сущим кошмаром наяву, и одним лишь богам известно, как в суматохе воинов и лязга мечей, удавалось сохранять в деревушке мир и вести рыболовный промысел. Будто стороной обходили напасти и горести их новое пристанище, одарив покоем за вынесенные тяготы. И хоть смертельной участи женщина избежала, не дав на растерзание ни себя, ни дорогое чадо, а голос ее все также заводил песню, душа покоя отыскать не могла.       Тянула Йоши назад на пепелище память о любезном самурае, словно там он ждал ее, среди обугленных бревен, годы разлуки считая, и о встрече долгожданной молил во снах приходящих. Да только сколько ни спрашивала женщина путников о сожженных деревнях близ Микатагахары, ни один не приносил радостной весточки: всё головами качали. Затихли давно уж те дома в золе и черни навеки, как и их обезглавленные хозяева.       Завидев мерцание печали в глазах напротив, с утешением накрыли господские ладони плечи Йоши, от тяжести душевной и физической осунувшейся.       — Ну же, не горюй, свет мой. Все худое позади осталось в тех снегах, а там, глядишь, и кончатся битвы на совсем, — проговаривал Ямада неспешно и нарочно склонялся к уху, слова последние обращая в шепот, ласковый и не без сладости излишней.       Женщина умалялась в объятиях его, подобно ребенку становилась жалостливой, ласки и тепла просила. Горевала душа истерзанная, слезы лила в окруженьи крепких рук, отчего мальчонка застывал от удивления. Голос матушки близ него никогда не дрожал от слабости или грусти, всегда был весел и затейлив. Но только проявлялся в доме этот господин, как будто спадала с девичьих плеч ноша тяжкая, а вместе с ней и кимоно шелковое. Дитя однажды приметил то действо, когда по просьбе вышел погулять во двор, да из любопытства заглянул в щель сёдзи.       Увидев раз, как мужчина укрывал от света солнечного тело матушки, обернулось сердце маленькое осторожностью к самураю. И сколько ни заводил мальчик разговоры о том с Йоши, лишь качала она головой и говорила о достоинствах господина Ямады. Женщина молвила о благих намерениях и уютном доме, что даровал мужчина, о тканях и мешках с рисом, с которыми наведывались слуги его аккурат празднеств. Говорила с привычной улыбкой, а в глазах материнских стояла дрожащая влага. Йоши звала его хорошим человеком, оттого просила чадо не серчать на ее душевные слабости и порывы.       Потому оставался безмолвным мальчик при виде господина Ямады, когда захаживал он по приезде. Не перечил ни матушке, ни ему, когда тяжелая мужская ладонь опускалась и на его макушку, с заботой поглаживая. Не по-отечески. Скорее, как бродячего щенка.       — Добрым мужем станет, — с задором в глазах повторял самурай. — Как я будешь, на радость Йоши мечу служить.       Хохот его звучал подобно грому, заставляя мальчишку головой в плечи вжаться. Было в словах господина нечто приятное отчасти, ведь ради счастья и любви материнской готово было дитя таким же высоким и могучим вырасти, как захаживавший господин. Слышал он в разговорах матушки, что Ямада тот знатно возмужал и силы набрался за последние пять лет. Откуда же пошло знакомство их все же оставалось загадкой для юной души, да подсказывало чутье, не без горя дела обошлись, иначе бы не проливала слезы матушка на груди у самурая, на войны бесконечные сетуя. Однако ответ на вопросы детские был таков: мал он был еще.       Неведение с годами лишь цвело в мальчике, заставляя любопытством терзать мать об истине. Та лишь горестно улыбалась и, на удивление, вторила об отце, гордом и величественном муже, что однажды вернется в дом. И вновь беседа их сводилась к боям и ужасам битв, среди которых могучий воин мастерством меча хранил свою жизнь, чтобы встречу с семьей приблизить. Совсем уж охрипший голос Йоши становился на миг звонче, когда вспоминала она об отце мальчишки, а тело обретало силы заводить по новой излюбленный мотив, унося мысли дитя прочь, в золотистые поля и хвойные леса, где резвилась волшебная дичь. И так по кругу, из года в год металось юное сознание во сне и наяву, пока не стих голос матушки.       Мама уснула. Однако не было в ней привычной теплоты, когда чадо в объятиях ее пряталось темные ночи. Тогда согревать матушку пришлось мальчишке, чьи ладошки обрамляли исхудалый потускневший лик. До зова родного в одночасье стала женщина глуха, будто не признавала сына и не желала больше глаз открывать. Совсем ослабли руки тонкие, а сила из худых пальцев испарилась. Йоши не встала с постели в тот день, не очнулась и на следующий.       Утратила душа ее рвение до всего мира, облаченного в страдания по дорогим сердцу людям. Не вытерпела женщина тяготы в груди, надломились струны сердечные да инструмент внутри последний скрип издал. Дитя же казалось, что устала матушка, потому и не тревожило попусту смолкшую душу. Само же, сидя у изголовья и на колени голову повисшую положа, заводило знакомую мелодию без слов, чтобы Йоши причудились райские птицы, чьи крылья распахнутые походили на полную луну в самую мрачную ночь. Чтобы снились ей поля снежные, как за окном видневшиеся, и резвились в них грациозные олени и юркие лисы. Зарывались детские пальчики в длинные волосы и в сторону убирали, чтобы лучше слышала матушка ребяческий голосок. Может, вот-вот, и запела бы она тихо-тихо.       Пару дней в молчаньи проведя, не откликнулась Йоши на чужие прошения. Словно сердце ее льдом покрылось и любовь до дитя ей чужда стала. Страх разыгрался внутри юной души от чувства брошенности, заставляя ту голову матушки нежнее гладить да песню вновь заводить, в надежде хрупкой отклик услышать. И в один из зимних вечеров, когда солнце скрылось за горизонтом, облачая серое небо в черные одеяния, рухнул занавес тиши.       — Ну и смердит же тут.       То был живой голос, приглушенный хрипом. Не матушка это молвила, а вошедший в дом слуга, чей господин следом в обители появился. Тот глянул на бранившегося свысока и с легким раздражением, однако сам же прикрыл рукавом хаори нос, сморщенный от резкого запаха. Взгляд самурая опустился на женское тело, утратившее весь цвет и мягкость, что были так приятны наощупь. Тонкие пальцы заострились, теперь уж походя на сухие ветви азалии, а бледный лик принял оттенок отторгающей серости.       В виде господина Ямады нельзя было уличить скорби или сострадания. Уста его не дрогнули от невысказанных слов печали, а глаза, по обычаю скрытые за полями касы оставались холодными до неприглядного зрелища. Взмахом руки велел он слугам подготовить тело к церемонии, держа мальчишку крепкой хваткой, чтобы не мешался под ногами. До жалостливого плача мужчина был глух, повторяя лишь слова о том, что Йоши уготована честь ступить на дорогу к богам.       Внемля речам господина Ямады, дитя наблюдало, как рано поутру, матушку омывали в первых лучах солнца и течении не замерзавшей реки, и с волнением не понимало, отчего же так стойко держалась она в ледяном холоде. Лицо родное не дрогнуло ни от студеных вод, ни от грубых рук прислуги, что наматывали ее длинные волосы на кулаки и старым тряпьем терзали девичью кожу.       По приходу домой посреди обители уже стояло деревянное ложе, в которое и погрузили матушку спать. Но перед тем тело ее, нагое и хрупкое, долго-долго помазывали травяными смесями, чтобы перебить запах. Слуги белили кожу, возвращали цвет тонким губам и впалым щекам. Господин Ямада же стоял поодаль, отказываясь коснуться и некогда теплой ладони. Было во взгляде его нечто надменное, что мешало дотронуться до обнаженной души, хотя помнил мальчик то рвение, с которым за закрытыми сёдзи мужчина вторгался в чрево матери, такой же нагой и хрупкой. Возможно, разницей было лишь то, что сейчас ее одолевал глубокий сон.       Нарядили женщину в белые одеяния, подобно тем снежным покрывалам, что усыпали рисовые поля близ деревни. Заколотые черные волосы обрамляли сухоцветы, искусственно выкрашенные пестрыми красками. Кимоно же укутывало осунувшиеся плечи и скрывало излишнюю худобу.       По наказу самурая в дом прибыл монах, что пустился вокруг ложа распевать песни, непохожие на те, которые Йоши заводила сыну перед сном. Оттого дитя порывалось перебить мужчину, не желая омрачать сон матушки столь незнакомыми и тревожными пениями. Совершить задуманное не позволил господин Ямада. Он с силой дернул ребенка за рукав и шепотом пригрозил выпороть негодника, если тот продолжит мешать церемонии. Перечить ему не стали, затихнув и вернув все внимание на странный обряд. Затаенная обида виднелась в поджатых детских губах, готовых вот-вот исказиться в яростном плаче. Однако покой матушки был дороже, потому мальчик смолк, боясь криками пробудить ее от долгого сна.       Стоило монаху окончить ритуал, слуги взвалили на плечи деревянную постель и вынесли из дома на мороз. Дорога до ближайшего храма предстояла трудная. Восседавший на коне самурай с мальчиком, неспешно следовал за мужчинами, сгорбившимися под тяжестью белоснежного ложа. Любопытные крестьяне выглядывали из окон и дверей, чтобы воочию лицезреть проходивших мимо. И полнились бы их рты и уши сплетнями да слухами о почившей душе, не осекай их речи грозный вид господина Ямады. Страшились они замеченными за россказнями стать, ведь знали о его самурайском деле и слабости до той женщины, появившейся в деревне столь внезапно посреди такого же зимнего дня.       Под грузом хрипели не только слуги, но и жеребец, из чьих ноздрей громко и резко валил горячий пар. Конь то вскидывал голову, то махал хвостом, выказывая неприязнь к ноше, но хлесткий удар самурая о твердый круп усмирял пыл скотины. Мальчишка же всякий раз хватался за спутанную гриву в страхе свалиться с седла. Он ощущал под собой мощь, которой пышало могучее животное, что легко могло сбросить их со спины и забить копытами, потому сидел смирно.       А процессия тем временем пробиралась к подножию храма, потому самураю приходилось клонить голову, чтобы верхушка касы не задела перекладины ворот. По извилистой дороге тории протягивались до самого входа в священную обитель. Красные широкие столпы выделялись на фоне голых стволов деревьев и снежной россыпи под ногами. В юной душе они взывали к страху. И хоть ростом дитя было мало, также голову клонило к жесткой гриве, боясь коснуться макушкой ворот.       Прижимался ниже мальчик и глядел вперед. Там спала матушка, овеянная усталостью и лесным холодом. Ноги ее были босыми, непокрытые ладони оставались в том же положении, которое им даровал монах. Удивлению придавалось чадо и восхищению, насколько нерушимым был материнский покой, что не брал ни мороз, ни ругань слуг. Словно отрешена была она он мирских забот и тревог, наглухо скованная оковами сна.       Не дрогнула ее фигура, когда вхожие в храм водрузили ее на высокий бревенчатый настил. Не колыхнулись ладони заиграть на незримом кото, когда под песнопения окружило ее ложе немыслимым жаром. Захватил изголодавшийся огонь покрашенные сухоцветы да кимоно, что худые ноги скрывало. Жадным оказалось пламя до девичьей красы бледной, очерняя наряды белые и к небу с обрывками ткани взмывая.       Затихшие песнопения обратились треском бревен и безмолвным танцем пестрых языков. О таких ярких цветах рассказывала матушка, когда молвила о чудной красы дорогих одеяниях, среди которых плясали райские птицы и буйствовали волшебные кущи. Вспомнив это, пыталось дитя вглядеться в образы диковинных животных и бутонов, да только не было их в суматохе огня. Одними лишь рыжими листьями расцветало тело матери, свободное теперь от почерневших тканей и непривычно зачесанных волос.       — И когда же мама проснется? — тихо произнес мальчишка, стоя у подолов хакама самурая.       Господин Ямада не ответил. Его ладонь неожиданно мягко легка на чужую макушку и пригладила. Ненавязчивая забота придавала ощущение горечи, отчего на детских глазах наворачивались слезы. То было лишнее, ведь печалиться было не о чем. Матушка лишь уснула, а когда она наберется сил и поднимется с постели, обязательно поблагодарит за все песни, что пел сын, пока ее одолевал долгий сон.       Окончание церемонии застать не случилось, так как господин Ямада, убедив, что монахи позаботятся о женщине и ее благополучии, повез ребенка обратно в дом. Здесь все еще стоял запах, что приелся к матери за столько дней, вынудивший открыть настежь все окна и двери. Студеные порывы ворвались в некогда теплые стены, забирая с собой не только резкие ароматы, но и живший под этой крышей семейный уют.       — Один уважаемый господин хочет тебя увидеть.       С этой фразы, сказанной отчасти небрежно и отстраненно, русло жизни юной души обрело первый крутой поворот. Вскоре на пороге дома объявился и сам мужчина, о приезде которого известили заранее. Он был достаточно стар, чтобы в туго собранных волосах виднелась седина, а при улыбке рот обрамляли морщины. Взгляд его лишь мельком скользнул по дитя, вернувшись к самураю.       Их разговор проходил без участия мальчика, оставленного за закрытыми сёдзи, однако тонких перегородок не хватило, чтобы утаить суть деловой беседы. Старик пожелал забрать ребенка к себе, но и в его фигуре дитя не уличало родительского облика. Помнил он о редких душевных речах матери и господина Ямады, когда та упрашивала снова и снова разузнать хоть крохотную весточку о муже. Она шептала мужчине его имя, да только мальчик толком не слышал его. И все же взращенная с младенчества вера в отца, который должен вскоре возвратиться с войны, не давала утихнуть надежде увидеться с ним лично.       Потому протест покидать родной дом привел господина Ямаду в самый настоящий гнев. Окутанный злобой на неразумное существо, наотмашь ударил самурай его, чтобы усмирить, подобно тому жеребцу, который выказывал неприязнь тяжелой ноше. Дитя рухнуло навзничь, нарочно губы сжимая и не давая слезам пролиться. Детская ладонь взмыла вверх, сооружая хилое ограждение, однако второго удара не последовало. Вместо него старик присел на корточки подле и двумя пальцами взялся за дрожавший подбородок.       — Мать его звала благословением, — прошипел мужчина, поправляя рукава хаори.       — Мегуми, значит? — голос незнакомца по неведомой причине придавал спокойствия. Возможно, его фигура, вставшая между мальчиком и самураем создавала видимость укрытия. — Хорошее имя. Надеюсь, и нашему дому ты принесешь счастье.       Старый господин провел дитя до норимоно и помог ему забраться внутрь. Сквозь узкие створки крытых носилок можно было различить, как напоследок Ямада поклонился ему и что-то прошептал о матушке. Услышанное вызвало улыбку на старческом лице, которое затем появилось напротив. Слуги незнакомца обхватили мозолистыми руками шесты, и норимоно оторвалось от земли, слегка покачиваясь из стороны в сторону при каждом шаге мужчин.       — Дорога до Овари предстоит долгая, дитя.

***

      Поместье пожилого господина не было похоже на обычные жилища, что увивали улицы поселения. Оно было шире и выше, хоть снаружи и не пышало убранствами, внутри же коридоры украшали искусные творения: от резных перегородок до расписанных стен. Каждая мелочь, приглядевшаяся любопытному глазу, источала дух своего мастера. В помещениях витал приятный аромат цветов, будто в зимнюю пору лишь здесь могли наливаться спелыми соками дурманящие бутоны. Изредка на пути по извилистому лабиринту поместья мелькали стройные фигуры юношей и девушек в нарядных одеяниях, что склоняли головы при виде хозяина дома.       Господин замедлил ход, лишь подойдя к рабочим комнатам. Он раскрыл ставни и протолкнул Мегуми внутрь. Комната, оказавшись общей кухней, была на порядок прохладнее прочих коридоров.       — Хатсу, займись им.       На голос отозвалась невысокая женщина, прожитыми годами едва ли отставая от старика. Краткий и послушный кивок заверил в исполнении поручения. Она вытерла ладони о фартук, опоясывавший широкую талию. Приметив других кухарок, разделывавших мертвую рыбу на длинных столах, хозяин скривился от вида грязи и застоявшейся крови.       — Ну и смердит же тут.       На этих словах он скрылся из виду, а мальчишку взяли под руки и, сняв заношенное тряпье, усадили на табурет у распахнутых дверей. Худое тельце пробрал озноб от завывавшего ветра, а чан колодезной воды, оросивший его с макушки до пят заставил взвыть от холода и грубых ладоней, что резкими взмахами оттирали от кожи въевшуюся грязь.       — Не кручинься, — ворчала служанка, крепче за плечи хватая мальчика. — В доме господина Такемуры жалости не любят. Будешь хныкать без устали, тотчас сожрут.       Посетовав на дитя, продолжила Хатсу драить колотившееся от стужи тельце. Ее руки пахли тухлой рыбой, а фартук — затхлой сыростью и специями. Женщина попятилась, давая одной из служанок вынести потроха на улицу и сбросить у порога. Там, в ожидании трапезы, у ее ног уже ластилась кошка. Она накинулась на угощения, пачкая белых мех в стоявшей крови. В то самое мгновенье дрожь покинула Мегуми. В смеси мерзких запахов мертвечины и рыбьей требухи пришло осознание. Это был вовсе не сон.       Мама умерла.

***

      «Август, 1573       Прошло уж полгода с гибели одного из заклятых врагов нашего даймё. Известия о смертельной болезни Такеды Шингена, отправившей заносчивого наглеца на тот свет, до сих пор грели душу. Союз, что образовали против Оды Нобунаги, слаб с каждым днем, и сегодняшним делом мы вновь ознаменовали могущество правителя, ступив на земли провинции Этидзен.       Вторжение в замок сёгуна Асакуры Ёсикаге, предавшегося моего господина и очернившего его честь, прослывет на долгие годы вперед. Мы резали каждого, кто попадался на глаза, рушили хозяйские угодья и оскверняли весь род Асакуры, растляя его жен и детей, чьи головы сажали на пики копий.       Весь город обуял пламенем, воплями приспешников сёгуна и мертвыми телами. Мы устилали ими дорогу перед господином Одой, чтобы тот свершил правосудие над изменщиком. Бежать было некуда. Наше войско окружило замок и всякий намек на спасение разрубало клинками.       Загнанный в угол собственной обители, Асакура походил на гнилого труса. Он стоял посреди собственных покоев, лишенный шанса по бегство. Господин Ода не был щедр на бравые речи о врагах, потому требовал от предателя лишь одного — закончить его жалкое существование расплатой за дерзость.       Впервые я был свидетелем того, как сёгун стоял на коленях пред множеством простых самураев. Его образ вызывал отвращенье и злобу, которые не утихли даже после вспоротого самолично брюха Асакуры. Сеппуку слыл поступком доблестных воинов, однако и совершенный обряд не вызывал к сёгуну уважения.       Отрубленная после голова, застывшая с гримасой ужаса на лице, только смешила приближенных к Оде самураев, а для него самого она значилась не более, чем очередной победой, и шагом к единению страны.»