Давай эту любовь от всех спасём, Пусть она дым и пусть игра с огнём

Маринетт лежала на измятой простыне, накрыв одеялом только ягодицы и грудь. Голые фарфоровые плечи и спущенная на пол нога красиво и соблазнительно смотрелись бы на картине кого-нибудь художника. Но пока эту позу могла лицезреть только сова на ветке домашнего сада. Из панорамного окна, открытого на форточку, дул апрельский полутеплый и полуледенящий ветер. Как от кондиционера: смотря с какой стороны подойти, таким воздухом тебя и обдаст: горячим или холодным. Как в их отношениях с Феликсом. В глазах девушки застыл искрящийся блеск слез. Феликс провёл по лопатке брюнетки, ожидая, что она развернется к нему. Маринетт тяжко выдохнула и дёрнула рукой, не подпуская мужа к себе. — Феликс, — она опустила глаза на живот, покусывая губы. Внутри неё застыла самая ужасная в мире речь. Которую трудно сказать, но держать в себе уже нет сил. — Давай разведемся. Нет вопроса. Только вымученное утверждение. Ладонь Фела, тянувшаяся к бедру жены, так и застыла в воздухе. — Так нельзя дальше, — Маринетт села в кровати, замотав себя по кругу простыней. — Мы не супруги, мы… мы даже не сожители. Феликс остался лежать неподвижно, но лицо его похолодело, окаменело и стало бесчувственным. — Кто же мы? — зло, жестко, ревниво. — Ну, я чувствую себя проституткой. Не знаю, как ты, — Маринетт подняла с пола своё домашнее платье и застыла у окна. — Так нельзя жить. Вначале сильно злиться друг на друга, потом орать, бить всё вокруг, а дальше сходить с ума в постели. Так не извиняются. — А как же? Вместо позы раком конфеты приносят? Маринетт зажмурилась оттого, как грубо и грязно это звучало. Когда ешь горькую и кислую пищу — кривишься, а когда такие же ощущения испытывает душа, то не знаешь, куда себя деть. — Под извинениями я имела в виду исправление ошибок. А у нас их не получается исправлять.

***

Их история отношений — кольцевая композиция. С чего начали, туда и вернулись. Почему не поняли этого сразу? Маринетт не могла ответить на этот вопрос. С первой встречи он бесил её до состояния нервного тика. Выходками, которые приличные и вежливые люди не могли себе позволить. И нет, он никого не оскорблял, не опускал лицом в унитаз и не бил бутылки об голову. Просто красиво унижал завуалированным "какое же вы ничтожесто". Он был умён, остер, с чувством юмора и непревзойденной харизмой. Маринетт встречала таких парней на страницах старых книг и часто отмечала: "Ну какой же красавчик, но как человек в реальной жизни — невыносим". Знала бы, что влюбится в сошедшего со страниц книг Феликса, так ещё и выйдет за него замуж, — сразу бы истерически взвизгнула. Всё началось с той самой ночи, когда он её изначально довёл до слез, подкинув ненужной работы, а потом, будто бы не был сыном Габриэля Агреста и зажравшимся мажором, сел шить бисером. Нить, которая залезла им под кожу вместе с бисером, соединила их на четыре года. Маринетт тянуло к Феликсу с особенной силой. Взрослой, осознанной, горячей. Может, в её генетическом коде изначально была запрограммирована строчка "западать на Агрестов". Хотеть работать на Габриэля, наполняться светом от пребывания рядом с Фелом и сделать Адриана Агреста своей первой любовью. Именно Феликс своей вначале грубой, а потом невинной речью разрушил в пух и прах отношение Маринетт к Адриану. Любила ли она его? Да. Но не с той магнетической силой, что Феликса. Не с тем взрослым пониманием своего чувства. Адриан был идеальным во всём и всегда, пока на его фоне не появился Феликс. — Чем был Адриан? — Подготовкой к Феликсу. Такой диалог когда-то состоялся между Маринетт и Тикки. Короткий, но очень точно и полно описывающий, как Фелу удалось ворваться в сердце Маринетт Дюпен-Чен. Он замечал то, что не видел Адриан, и мог сделать то, чего не догадался бы сделать брат. Он понимал, когда девушка не договаривает, и сразу спешил расположить ее к себе. Удивительно, но даже со своим графиком мог появиться именно тогда, когда ей требовалось, чтобы её обняли. Но главным было другое. Его сильный характер, который Адриан не проявлял в той мере, в которой нужно было, рядом с Маринетт. Возможно, именно поэтому Кагами вышла замуж за Адриана. Возможно, Адриан и Маринетт были слабее, поэтому им требовался рядом кто-то покрепче. А ещё Маринетт подкупало поведение Феликса. Она сразу поняла, что гены Габриэля в нём сильнее всего, но мамины черты характера в нём оставались живы и расцветали в полном мере только рядом с Маринетт. Когда он вначале кому-то хамил, кого-то чихвостил, с кем-то вёл себя вызывающе, а потом превращался почти в ребёнка, сжимая её у себя на коленях в объятиях, Маринетт таяла, как снежинка на горячей ладони. Нежный, добрый и ласковый только с ней. Это очаровывало, сносило крышу, топило разум чувствами. Маринетт все-таки согласилась на предложение работать у Габриэля и перейти на дизайн, взвесив все "за" и "против". Тогда её ещё грызла мысль, что Фел специально повел её в кафе (дабы она решилась принять приглашение), но даже после поступления и начала работы в компании он не стал разрывать отношений, а только показал, что Маринетт для него уже не та бесячая девочка со дня рождения Адриана. Феликс много рассказывал про жизнь в Англии, про лицемерие одногруппников и только ей одной раскаивался, что из-за учёбы среди таких людей сам стал грубым, чёрствым и высокомерным. Они могли обсуждать работу в компании, вместе ходили на обеды под внимательные взгляды старшего Агреста и делали вид, будто уже забыли, что ещё месяц назад терпеть не могли друг друга. С Феликсом было интересно. Как-то, проходя мимо открывшейся рядом с кафе выставки, они обнаружили, что оба обожают искусство. А каково же было счастье Феликса, когда он узнал, что Маринетт не переносит и не понимает кубизма, сюрреализма и футуризма. Они оба оказались добрыми любителями понятного и близкого им реализма и классицизма. И в какой-то момент, уже находясь в тесных отношениях около двух месяцев работы, Феликс перешёл ту чёрту, которую так и не смог перейти Адриан. Прижался к губам Маринетт своими. Тёплыми и мягкими, совсем не такими, как его слова и поступки. Да, он — противоречивый герой.

***

Маринетт стояла у плиты, бездумно мешая давно готовую смесь для панкейков. На душе скребли кошки, сонные глаза то и дело слипались, в мыслях засел Феликс, которого она не видела с ночи, когда ушла спать в другую комнату. «Три года назад я так же порхала у плиты, мечтая порадовать его завтраком со вкусом поцелуя». Девушка вздрогнула, когда услышала звук за спиной. Она не заметила, как Феликс спустился с лестницы, и только его громкий хлопок дверцей холодильника вернул её на землю. Она обернулась с бледным, осунувшимся и испуганно детским лицом. Феликс, кинув на неё острый равнодушный взгляд, стал пить холодный сок. Девушка оперлась стол, выгибая руки за спиной. — Кхм. Через десять минут будет завтрак. Феликс, не закрыв бутылку, изобразил наигранный шок: — Женщина, а вы... кто, что аж готовите мне завтрак? Маринетт сглотнула, в её душе смешались раздражающее желание заплакать и ощущение бешеной злости. «Сама ему предложила, неудивительно, что он так стал себя вести. Чего теперь жалеть?» Фел прихватил сок с собой, направляясь к выходу. — Ты ещё скажи, что нам пора кухню разделить красной полосой, чтобы каждому из супругов досталась своя половина, — Маринетт отвернулась, сжимаясь вся в комочек. Феликс фыркнул, в отличие от жены скрывая свою боль через колючки. — Так и сделаю, после работы заеду за краской и кисточкой. Он хлопнул дверью, и спустя пять секунд послышался звук разблокированного автомобиля. Маринетт дрожащей рукой поставила сковороду на газ и, закрыв глаза, осела на корточки. «Всё, что начиналось с ненависти и достигало любви, вернётся к исходным позициям».

***

Первый год — лучший в их жизни. Жадное желание насладиться друг другом, жажда общения, любви, ощущения чужой кожи. Второй год — год ковыряния в себе, столкновений с теми же проблемами, которые они увидели ещё при первой встрече. Третий год — год скандалов, битого стекла, частого секса и эмоциональных взрывов. Они ругались по любому поводу. Кому-то могло показаться, что всё это надуманное и пустячное, а Маринетт и Феликс — импульсивные и не умеющие уступать друг другу, но если вы сами попадали в ситуации, когда люди задевают ваши глубоко и твёрдо закрепившиеся идеалы, то поймёте, почему тарелки в доме месье и мадам Агрест бились чаще, чем из них ели. Светлая, добрая, готовая прощать и помогать всем вокруг Маринетт. Твёрдый, непоколебимый, чёрствый Феликс, не доверяющий никому и ничего. Вначале они привлекали друг друга. Её нежность покорила одубевшую душу. Его сила заполнила её нужду в защитнике и понимающем человеке. А потом стали лезть одно за другим противоречия. — Ты мог ответить ему менее зло, Фел, — Маринетт кинула сумку на пуфик, доказывая, что не готова терпеть и молчать. — Моя дорогая, — первый признак несогласия с чужой позицией. — Если человек лажает, то он получает за это по заднице от начальника. — Но ты жестоко поступил! Ты унизил его при всех. — Чтобы не повторял впредь. — Не неси чушь. Каким бы плохим работником он не являлся, так нельзя! И это только самое безобидное, без стекла и повышенных тонов. Маринетт пыталась изменить Феликса. И это не было эгоистичным стремлением подстроить его под себя. Просто он действительно настолько часто перегибал палку, что нужно было скорее всё исправлять. Он ревновал её в силу характера. Даже тогда, когда Маринетт просто по-человечески общалась со стажерами, улыбалась новеньким, чтобы подбодрить их (перед Габриэлем у многих тряслись колени) и не ругала за просчеты, он видел в этом лишнее, пошлое, противное себе, не понимая, что Маринетт такая от рождения и добра ко всем вокруг. Все дороги на пути к примирению упирались в их внутренние миры. И решать скандалы (точнее, затыкать друг другу рот ртом) через поцелуи на столе, полу, диване, лестнице, в ванной... Достаточно. Хватит.

***

Феликс питался в ресторане, приезжал поздно, спал отдельно, а в компании вёл себя как всегда. Он никогда не выделял своих чувств и приоритетного отношения к жене, так что ни у кого и мысли не возникло, что самая красивая пара столицы треснула. И Маринетт повезло, её круги под глазами и застывшие в тонкой полоске губы можно было списать на подготовку к сезонному показу. Как и прекратившиеся совместные походы супругов в кафе во время обеденного перерыва. Феликс даже не пытался поговорить с Маринетт, чтобы как-то возродить отношения. Последний раз они нормально общались... Во время последнего секса. Всё. Дальше — чужие люди. Маринетт стала инициатором разрыва, сама с уверенностью заявила о разводе, но где-то в глубине души ей так хотелось, чтобы Фел сделал хотя бы минипизерный шаг, чтобы спасти брак. В один из дней, когда вот-вот обещали выдать документ о расторжении брака, Фел во время обеда позвонил Маринетт. — Спустись в н... ресторан, — он немного осёкся, по привычке чуть не сказав "наш ресторан", и из-за этого Маринетт буквально на миг услышала голос домашнего и не напыщенного Феликса. Она быстро собрала разложенные бумаги в папки, закрыла кабинет и пустилась по лестнице, на каждой новой ступеньке имея шанс упасть. Каблуки бились о кафель, ладонь, слабо держащаяся на перилах, скользила, сердце билось в ушах. Она не собиралась сегодня обедать, не ждала, что Фел решит ей позвонить и вызвать на разговор, но этот его надтреснутый голос и дата календаря давали надежду, что он мог передумать, захотеть всё исправить, предложить работать над собой... Все-таки документ должен был прийти со дня на день. Маринетт только на входе в ресторан перестала так явно гореть счастьем и тревогой. Потянула юбку карандаш вниз, прижала волосы на затылке и походкой от бедра зашла в помещение. Спасибо все-таки Фелу... Благодаря ему научилась держать себя в руках и прятать нервозность. Парень сидел в самом тёмном углу, где никто не ходил. Так было меньше шансов, что их услышат. Они давно выбрали это место, чтобы целоваться и кормить друг друга с вилки, а сейчас в этих же креслах рушили нажитые воспоминания. — Я тебя поздравляю, — Феликс хмыкнул, доставая из кармана конверт, стоило девушке опуститься напротив него в кресло. — Мы теперь никто. Маринетт вытянула шею, гипнотизируя бумагу о расторжении брака красными глазами. «Мы теперь никто...» Казалось бы, какая-то графа в паспорте, но почему-то боль пробирается под рёбра... — Я хочу сообщить родителям сегодня, — Маринетт опустила глаза на сумочку, делая вид, что проверяет в телефоне нечто важное. — Я об этом и хотел поговорить, — Фел напрягся, с него спала маска хладнокровия. — Завтра у мамы день рождения... Ты, наверное, помнишь, как она радовалась, когда я ей объявил о готовящейся свадьбе. Маринетт страдальчески улыбнулась, слезы ещё сильнее стали давить на глаза. — Да, она плакала тогда. — Я не хочу расстраивать её... Точнее, для неё это будет целым ударом. Придётся сказать, но не сейчас. Я хочу сообщить после завтрашней вечеринки, — парень теперь не с таким величием смотрел на Маринетт, ожидая её реакции. Все-таки предложение было провокационным. — Ты... Что предлагаешь? — Маринетт покачала головой в непонимании. — Чтобы мы ей сказали, что ещё вместе? — И приехали завтра в дом к родителям любящими супругами, — Фел отпил чаю, скрывая дискомфорт. Маринетт сжала пальцы на краях стола. По сути, она понимала Феликса. Амели была такой чудесной женщиной и так светилась счастьем, когда ей объявили о свадьбе старшенького сына, что их заявление ударило бы по мадам, сбив с ног. Но вот притворяться придется натуральней некуда. — Хорошо.

***

Феликс заехал за Маринетт в пять вечера, заходя в сад. Чёрный костюм, бабочка, начищенные до блеска туфли — шикарная классика, любимый прикид мамы и образ, который всегда очаровывает дам. После разрыва Маринетт одна жила доме, купленном во время брака. Скоро его нужно было начинать делить, и по закону каждому отходила половина. Заехал Феликс за девушкой из своей квартиры, которую теперь стал посещать чаще всего. Она вышла ему навстречу, кинув короткое и пустое "привет" и отвернулась закрыть дверь на ключ. Феликс, пока она стояла спиной, не сводил с нее взгляда, но стоило ей повернуться, как он сделал вид скучающего человека, уставшего ждать.

***

В салоне пахло цветами: розовый букет из сто одной розы лежал на заднем сидении рядом с Маринетт. На переднем Феликс вёз коробку с косметикой и какими-то старыми пластинками и дисками, которые мама очень любила, видела во время обучения в вузе и долго не могла купить из-за ограниченного тиража. — Я возьму букет, а ты тогда упаковку с основным подарком, — Фел впервые заговорил с ней, когда они уже подъезжали к особняку Габриэля Агреста. — Мне удобнее взять букет, — Маринетт провела пальцами по свежим лепесткам. — Нет, — Фел надавил на руль. — Он тяжёлый. Пока буду парковаться, забери упаковку отсюда. И не выходи, я сам открою. Маринетт знала все эти правила: дождаться, когда выйдет мужчина, протянуть руку и войти вместе в зал, но сегодня они звучали с особой печальной романтикой. Он оставил машину на специально подготовленном месте и через зеркало посмотрел на девушку. Они замерли, понимая, что дальше, выйдя из салона, начнут другую жизнь. И оба где-то очень глубоко внутри себя осознавали, что это будет вкусная, сладкая и калечащая ложь. Феликс толкнул дверь, выходя из машины с гордой поднятой головой и в стиле американских актёров поправляя пиджак. На улице горели жёлтые гирлянды, которые вешали исключительно на Рождество и в начале лета на день рождения мамы. На входе стояли официанты с бокалами шампанского и охрана. Во дворе человек пятнадцать дам и мужчин по двое-трое и четверо ходили около деревьев и машин. Из зала доносилась классическая мелодия, смешки, стук хрусталя и детский смех. Маринетт, опуская ладонь в родную тёплую ладонь Феликса, догадалась, что годовалая дочь Кагами и Адриана сегодня также находится на празднике. Душу охватили тоска и грусть. Маринетт, совсем не спотыкаясь, держа спину ровно, с аккуратной причёской, дорогим ожерельем и оригинальным платьем, но совсем разбитым сердцем, шла с Феликсом по красной дорожке к хозяевам дома.

***

Габриэль беседовал с мэром Буржуа, рядом стояли Амели, женщина из светского круга и Кагами, в ногах которой сидела замечательная белокурая девочка, дразнившая высунутым языком и периодическими визгами отошедшего на десять шагов Адриана. Амели, смеясь с истории мадам, вдруг заметила на входе выделяющиеся фигуры детей. Феликс, крепко сжимая переплетённые с Маринетт пальцы и вяло здороваясь с каждым из гостей, шёл прямо к матери. — Фелюшка, — Амели, не обращая внимания на цветы, со слезами в глазах полезла обнимать сына и, забив на установленные правила, потянула к себе и Маринетт, заключая их в крепкие объятия. Во время этой близости все ссоры с Фелом стали для Маринетт каким-то глупым и дурным пустяком. Но лишь на какие-то секунды. Потом она снова вспомнила, чем заканчивалась каждая стычка: криком, разбитой вазой или пошлостью. — Мама, это то, о чем ты мечтала, — Феликс кивнул на коробку в руках бывшей жены. — Ойй, это же те самые диски... И какая ты сегодня красавица, Маринетт... Да-да, именно эту пластинку я и смотрела... Маринеттушка, а ты почему не поправилась? Ну всё равно такая маленькая на фоне Феликса... Как же вы меня порадовали, — Амели восхищалась наперебой то подарками, то детьми, которых так редко видела, а потом совсем потекла, отворачиваясь, чтобы вытереть слезы. Габриэль сжал её плечо в знак поддержки, кивнул сыну, которого лицезрел полдня на работе, и попросил ведущего дать ему микрофон. Самые важные гости уже пришли, так что можно было начинать с традиционного поздравления главы семейства. Адриан вернулся к жене, поднял на руки дочку, пожал руку Феликсу и Маринетт, у которой рядом с ним возникло лишь грустное воспоминание осознания её неудавшейся любви к нему. Она подмигнула малышке, сидящей у него на ручках. Зал начинал утихать, готовилась речь, и Адриан увёл дочку в детскую, чтобы она не шумела во время тоста. Феликс и Маринетт остались стоять рядом.

***

Феликс вначале приобнял Маринетт за талию, получив в ответ вымученную улыбку. «Как же мне с тобой тяжко». Он хмыкнул, с умным видом слушая речь отца. Мама, стоя в противоположной стороне (поближе к Габриэлю, который должен был вручать ей подарок после тоста) поиграла бровями. Феликс, понимая намёк матери, опустил руку на косточку бедра. Еще в нём вдруг проснулось желание побесить бывшую. Теперь их поза стала не просто романтичной, а сексуальной. Маринетт резко повернула голову к нему. В сдерживаемой злости она была очень красивой: глаза сверкали, а поджатые губы дулись и выглядели пухлыми. — Руку убери. — Удобно же стоим, м? — Убери, если хочешь остаться с пальцами. — Давай по-честному, ты себе сама сломала палец, когда резала рыбу, — Феликс усмехнулся, вспоминая события их первого месяца брака. Вот только тогда он целовал ей руку, пока сломанный палец перевязывал врач, а сейчас смотрел унижающе. Маринетт набрала в лёгкие побольше воздуха, стараясь не показывать, насколько больно и невыносимо ей было находиться рядом с Феликсом. Она сама опустила свою ладонь на руку парня и впилась ногтями ему в кожу под аплодисменты после тоста. — Я в туалет, — ей удалось сорвать его руку с косточки и услышать в шею хриплый шёпот: — А раньше мои руки были ещё ниже. И тебе это нравилось. Она обернулась, краснея от таких грязных, но всё равно трепетных воспоминаний. — Раньше мы были не чужими людьми.

***

После того, как Феликс внезапно начал с "молчу-ворчу-унижаю" нашептывать пошлые словечки, прошло десять минут, а Маринетт уже чувствовала себя морально истощенной. Хотел отыграться, пока есть шанс при маме? Только издевался, вспоминая о счастливых мгновениях в стиле "тыкнуть носом в прошлое"? Чего добивался? Маринетт шла из уборной со сверлящей сердце болью. Она продолжала любить Феликса мучительной любовью, от которой они больше страдали, чем становились счастливыми. Маринетт не знала, что делать дальше, особенно когда с партнёром всё кончено, но чувства остались... Она смотрела на радостную от семейной жизни Кагами, на преобразившегося с рождением ребёнка Адриана, на Амели, которая была так любима Габриэлем на протяжении двадцати пяти лет, и ощущала себя глубоко несчастной... Что будет дальше, когда Амели всё узнает? Как будет поступать она, Маринетт, когда окончательно поймёт, что осталась одна, а её четыре года отношений с Феликсом, которого она считала тем самым принцем, попали в мусорный бак?

***

Вместо одного большого и длинного стола поставили штук двадцать круглых и средних по размеру столиков, за которые гости разбрелись по интересам. Амели сидела с мужем, Адрианом, Кагами, Андрэ и Одри Буржуа и Феликсом. К ним подошла Маринетт, извинившись за опоздание и заняв место рядом с Фелом. Пока готовились горячие блюда, разносили фрукты и ягоды и разливали напитки, Амели сложила ручки домиком и, уже ширя губы в своей самой многообещающей улыбке, решила задать не очень корректный (но абсолютно все могли простить ей такое поведение в силу её доброты и характера) вопрос: — Феликс, Маринетт, вы говорили, что собираетесь порадовать меня внуком. М?