Давай эту любовь от всех спасём, Пусть она дым и пусть игра с огнём

— Мы пока хотим пожить для себя, — Феликс сделал глоток шампанского, сохраняя титаническое спокойствие. Он знал, что этот будет если не первым вопросом от мамы, то точно вторым или третьим. Маринетт рядом выдавила подобие счастливой улыбки. «Пожить для себя… Каждый сам для себя». Она хмыкнула, пряча грусть в глазах на рассматривании красивых салфеточек. Маринетт всегда хотела малышей. Как минимум троих. Медовый месяц их отношений вылился в целый год, во время которого они только и успевали, что спать и есть, увлеченные друг другом, фильмами, разговорами, прогулками и периодическими показами, они и не задумывались о продолжении рода. Потом появилось много работы и начались скандалы, после которых поднимать вопрос беременности было… нелогично. Не хватало сил. А в последние полгода Маринетт, ещё только начавшая задумываться о разводе, вообще вычеркнула из головы формулу "трое детей". Хотя они с Фелом противниками малышей никогда не были. Амели выпятила губу, за наигранностью скрывая искреннее недовольство: — Я никогда не пойму молодых, — она театрально закатила глаза. — И какие же у вас планы на будущее? Маринетт как язык проглотила, тупо улыбаясь. Она знала, что у Фела в голове все ответы запрограммированы. А её грызут совесть и боль. — Работать, мам. — Может, сказать Габриэлю, чтоб он вас уволил? Времени друг на друга больше появится, — Амели хихикнула, снова задевая вопрос о внуках. Подошли официанты с подносами, стали расставлять тарелки с закусками. Центр освободили для горячих блюд. Феликс пнул Маринетт по туфле, намекая на то, чтобы она влезла в разговор. Её природная доброта должна отвлечь маму. — Мадам… — Мама, — Амели легонько хлопнула по столу. — Вот видишь, редко видимся, ты перестала называть меня правильно. Маринетт на секунду замерла, а потом резко переключилась на тот образ, который ей помог создать Феликс во время работы.

Умей смеяться, когда грустно, Умей грустить, когда смешно, Умей казаться равнодушной, Когда в душе совсем не то.

— Будем это исправлять, — Маринетт подмигнула, начиная расцветать. — Мы просто с Феликсом ещё не готовы к детям. Но они… обязательно будут, — сложно врать, сложно говорить, когда этого никогда не будет. — Мы уже даже имена придумали. «Завтра тебе за это будет стыдно». — Не зачатым детям? — Габриэль сидел, поставив руку на подлокотник и наблюдая за всеми хмурым и анализирующим взглядом. Не хватало только трубки, и он бы стал очень похож на майора Макканабса. — Да, — Феликс подхватил, видя, как начинает расслабляться мама. — Эмма… — … Льюис… — И Элис, — Фел завершил за жену, накрывая её ладонь своей. Ну прям идиллия. У Габриэля появилось на лице что-то вроде слабой симпатии. — Так что, мад… мама, наслаждайтесь пока одной внучкой, а то целая орава просто сведет вас с ума, — Маринетт переглянулась с Кагами, которая её подбодрила понимающим взглядом. Справиться с напором Амели — это надо ещё уметь. Феликс немножко ликовал. Да, вселять доверие они могли оба. Но чтобы это доверие сопровождалось любовью и теплотой — только Маринетт. Она улыбалась, хихикала, мило говорила, шутила. Мама сбавила тон. — Амели, успеешь ещё побыть бабушкой дважды, — Одри нарушила стенания подруги. О, она то придерживалась другого мнения. Из памяти до сих пор не вылазила история с беременностью Хлои. «Одри Буржуа стала бабушкой в тридцать девять!» — Маринетт, а ты планируешь ехать на показ в Нью-Йорк? Там сейчас презентация парных костюмов. Вы бы могли с Фелом взорвать интернет. Маринетт так же быстро растеряла весь свой энтузиазм, как и приобрела. Отказаться? Нужна очень веская причина. Прикопается даже Габриэль. Согласиться? Будет большой скандал, когда вся правда выйдет на поверхность. — Мы не… — Феликс сделал безуспешную попытку. Маму вместе с Одри понесло: — Точно! Я бы могла предложить вам взять за основу костюмы из моей новой постановки. Ромео и Джульетта будут нервно курить в сторонке. — Дааа, вы сможете задать новый тренд, — Одри вся аж поддалась вперёд. — Те костюмы не соответствуют нашим критериям, — встрял и Габриэль. — Но мы там обязаны появиться. От того, как покажут себя ведущие сотрудники зависит очень многое. Я бы сказал, это влияет на оценку жюри наравне с костюмами, которые мы презентуем. — .. Ещё можно взять из модельного агентства девочку или мальчика, потому что этот год у них объявлен годом детской моды, — Амели с живостью защебетала : — Кстати, это можно сделать намёком на вашу будущую семью. Они так разошлись в своём обсуждении, что у Маринетт глаза в панике бегали от одного к другому, что не укрылось от Адриана и Кагами. Феликс пытался вставить своё слово, сказать, что на показ они не поедут, потому что устали и хотят развиваться здесь, в столице, а те мероприятия давно потеряли былую популярность, но пришлось бы тупо кричать. Родители в своём обсуждении стали непробиваемой стеной. Открываешь рот, а всё внутри натягивается — говорить невозможно. Фел увидел, как пятна выступают на лице Маринетт, и крепко сжал её холодную и слабую ладонь. Она резко и громко сказала: — Хватит! Мы никуда не поедем, — она установила зрительный контакт с замершей Амели и сделала такой жесткий и упрямый взгляд, что женщина зависла. А с ней и все остальные. — Не поедем, — она облизала губы, вырывая руку из-под ладони Фела. — Мы развелись. Лицо Кагами померкло. Габриэль стал ещё мрачнее, чем всегда. У Одри пошатнулся в пальцах бокал. Где-то сзади под весёлый гомон выскочила пробка шампанского. Феликс хрустнул кулаком, опуская голову на грудь. Желваки заходили на лице. Он не знал, что дальше делать. Маринетт поставила их в тупик. В точку невозврата. Маринетт фальшиво улыбнулась, как это делают люди, попадая в осуждающее общество. Она вытянула шею, гордо неся свою боль в глазах. — Я была инициатором, ваш сын ни в чем не виноват, — она кинула на напрягшегося Феликса грустный взгляд с искрящейся теплотой. Теплотой, которую начинаешь ценить тогда, когда она невозможна. За столом повисла тишина, все с неверием, непониманием и страхом смотрели то на девушку, то на притихшего Феликса. Маринетт, не выдерживая эмоционального напряжения, сгорбилась, складывая руки домиком. — А это… — она взяла себя за безымянный палец. — Было нажито не в браке, ты купил его до свадьбы. Маринетт легко стянула обручальное колечко и положила его у тарелки Феликса. Он кривовато приподнял уголки губ, темнея, как отец. Видно было, что внутри парня взрывается боль. — Извините меня, — Маринетт пробежала по всем за столом уже совсем плывущим взглядом и задержала его на свекрови. — Мадам Агрест, я виновата. И, кивнув, схватила со стула сумочку и кинулась прямо по залу к выходу. Амели приоткрыла рот, провожая большими и дрожащими глазами девушку. На её лице смешались горькое сознание, обреченность и растерянность. Феликс, в отличие от жены, плевал на то, что его все пожирают взорами. Он сидел в состоянии "сорваться за ней". Подняв ледяные глаза с созерцания скатерти, он увидел строгого и осуждающего отца, и, ничего не сказав, сгреб кольцо в кулак, встал и быстро пошёл в ту же сторону, что и Маринетт. Амели дотронулась ладонями до головы, опуская её вниз. — Что же это такое...

***

Феликс: раздерганный, слегка розовый и напряжённый, вывернул уже на третью террасу. Маринетт была где-то в доме или в парке. Ворота бы она сама не открыла, ключи от машины у него, такси тоже не вызвать. И в третий раз он не ошибся. Она стояла у перил, сгорбившись, обняв себя за плечи, и тихонько шмыгала носом. Фел не ответил ни слова, медленно проходя к девушке и останавливаясь рядом. Маринетт склонила голову на грудь, сжимаясь ещё сильней при его появлении. Он пожалел, что оставил пиджак на спинке кресла. На свежем воздухе было прохладно. Она ждала. До вулкана в животе, до бьющего в голову кубика адреналина и до хруста в костях. Ждала, что он попросит прощения, признается в любви и предложит начать всё сначала. Но он молчал. — Я нарушила твой план, — Маринетт поджала губы: рвались рыдания. — Мама бы итак узнала. Всё нормально, — равнодушный тон, несвойственный его бурлящему состоянию, обжег сильнее огня. Он разжал потную ладонь, на которой осталось её обручальное кольцо. Маринетт на одном дыхании промолвила: — Ты своё не снял… «Может, сейчас скажет, что хочет всё заново начать?» Феликс задержал взгляд на руке и с непоколебимостью стащил порядком вросшее в кожу золото. Кольца оставил лежать на перилах, как и три года назад, когда они увидели их на белой подушечке в ювелирном. «Это всё, Маринетт… Финал». С колец пришло осознание, что теперь будет новый этап из счастья и радости рядом с человеком, который тебя так сильно любит. Рядом с мужчиной, который на тебя всегда так восхищенно и влюбленно смотрит. С колец он и заканчивался. И понимание того, что это конечная станция, наполнил Маринетт горькой, шипящей злостью на саму себя. Захотелось схватить кольца и растоптать. Правда, золото каблуком только погнуть можно. Как и её отношение к Феликсу. Маринетт зачерпнула кольца в ладонь, сжала их в кулак и подняла руку, чтобы выкинуть украшения. Фел крепко схватил её за локоть, приблизившись к лицу. — Что? — Маринетт спросила с вызовом и надеждой. — Там машины, — он через силу проговаривал слова: — Сигнализация сработает. Маринетт всё равно разжала кулак. На мгновение они оба замерли, прислушиваясь. Не слышно было даже стука или звона о землю. — Когда решишь ехать, позвони, — Феликс отпрянул и быстро зашагал в сторону парка. Маринетт заскулила.

***

Она не знала, сколько уже прошло. Десять минут или тридцать… может, уже было двенадцать ночи. Совершенно не хотелось уходить. Всё тело ослабло, поры пропитались слезами, грудь надрывалась. Маринетт стояла на том же месте, держа лицо двумя ладонями. Крупные капли стекали по подбородку, раздражая кожу. В душе всё так крепко сжалось, что хотелось крикнуть: воздуха! Дышать сил нет, ноги еле держат. Девушка громко всхлипнула и на выдохе услышала, как к ней кто-то приближается: стук каблучков был уверенным. Наверняка шла какая-то очень крутая светская дама… Маринетт стала быстро вытирать щеки, попытавшись краем глаза посмотреть, кто решил нанести ей визит, как буквально в двух метрах от себя увидела Амели. Та не выглядела жутко подавленной, но тень грусти пока затемняла её по жизни лучистый взгляд. — Извините меня, — Маринетт сглотнула, отворачиваясь от стыда. — Ты не виновата, — Амели заправила руки в карманы мужского пиджака, надетого поверх платья: на улице было прохладно, и посмотрела себе на носки туфель, раздумывая о чём-то. — Я не из тех мам, которые при разводе защищают своих сыновей… Я… всегда знала, что ваши отношения когда-то дадут трещину. Маринетт не обернулась к ней, но лицо и спину выпрямила, горько усмехаясь от сказанного. — Сразу было заметно, что мы не пара? Амели очень искреннее улыбнулась: — Я всегда знала, что тебя приведут к нам в дом в качестве невестки. Ждала этого… — она покачалась на носках. — Ждала, что тебя приведёт Адриан. Они столкнулись взглядами. У Маринетт — слегка ошеломленный и грустный, у Амели — уверенный и ласковый. Мадам продолжила: — Феликс, он… — женщина долго мусолила на языке подходящие слова. — Как Габриэль. А Адриан в меня. Вы с ним смотрелись бы гармонично. — Ну, поздно уже отбивать, — Маринетт вяло пошутила. — Ты не подумай, что я как-то принижаю Кагами, — Амели покачала головой, становясь серьезней. — Я её люблю, как и тебя, Фела и Адриана. Просто тебе с Адрианом было бы легче… я знаю по себе, что такое характер Фела. Это был прямой намёк на Габриэля, и Маринетт, тяжело и часто вдыхая и выдыхая от недавних рыданий, спросила: — А как же вам удалось сохранить отношения? Вы тоже противоположности. — Нам? — Амели отвела глаза в сторону, сдерживая смех. — Феликса родили. На искусанные губы Маринетт прорвалась улыбка. — Я вообще считаю, что дети укрепляют отношения. Особенно если они сложные. — Дети вырастут, трещины в отношениях снова вылезут, — Маринетт скривила рот. — А в нашем случае противоречия полезли бы ещё до восемнадцатилетия первенца… — Ты смотришь на ребенка и отношения с позиции сдерживания. Как… прости за пример, но это как намордник у собаки. Разве спасёт агрессивную собаку намордник? Нет. Она продолжит кидаться на людей. А я говорю о другом, — мадам постучала ноготочками по беленьким перилам. — Ребёнок — то единственное существо, в котором вы сливаетесь и поистине становитесь единым целым. Его жизнь делает вас более уязвимыми. Вы становитесь сентиментальными, начинаете ценить каждую минуту рядом с малышом и друг с другом. Вы быстро привыкаете, что всё так и должно быть: мама, папа, сын или дочь. Вы сдерживаете себя от скандалов, потому что должны показывать положительный пример. Когда мы начали впервые ругаться с Габом, Феликсу было всего три года, но уже тогда наивным, но взрослым тоном он спросил: "Вы спорите из-за цвета штор для показа?" И тогда мы чуть не разрыдались. Он показал нам, насколько глупы мы в своих ссорах. Настолько это всё пустое… Дети — это не цепь, которая сдерживает. Это крепкий замок на дверях счастьях и любви. Маринетт представила себе маленького Феликса, его белокурые волосики, кривые ножки, пузико, и расплылась в улыбке. Каждое слово мадам пропитывало её ещё большей тоской. — Я… — она готовилась сказать что-то очень важное: — Даже при том, что мы разводимся, я люблю вашего сына. — Я знаю, — Амели ответила спокойно. Маринетт смутилась. — Я была инициатором, да… но я ждала, что он решит измениться. Что попросит не разрушать семью. Но он сегодня снял кольцо, вчера мы получили документы... Он… стал ещё холоднее ко мне, чем даже месье Агрест на первых этапах работы в компании. — Когда мы познакомились с Габриэлем, я ему нахамила так, будто росла с уголовниками. Тоже за его скверный характер. Помню как сейчас: хотела лицо расцарапать. И это он ещё тогда не был даже студентом, а только так, баловался эскизами, — у Амели смеялись глаза с каким-то азартом и опасностью. Кажется, в юности она была похлеще мужа и сына. Но применяла свои дерзкие навыки только в крайних случаях. — Ты что-то хотела добавить про Фела? — Если ушёл, значит, не любит. Значит, нужно начинать заново всё… — Маринетт пока процентов на пять понимала, насколько это будет нереально и больно. — Ну, у него сейчас тоже сеанс психотерапии.

***

Феликс иногда ненавидел себя за свой скверный характер. Он прекрасно знал, что его вины в разрыве с Маринетт намного больше. Или, скорее, он один во всём и виноват. Она решила уйти? Она сама вылезла из его объятий, таким надломленным тоном заявив, что ей хочется разорвать связь? Хорошо. Он понимал, прекрасно понимал при каждом влажном и жарком поцелуе на лестнице или уже в постели, что решение скандалов таким образом — путь в пропасть. Что так распыляться нельзя. Что их мировоззрения слишком разные и противоречивые. Они как дождь и солнце. Практически несовместимы. Маринетт никогда не подстроится под него. А он не сможет сделаться похожим на нее: проломить свой барьер. Она страдала рядом с ним. Первые два года отношений — процесс исследования друг друга, глубокого понимания того, что нашли своего человека. Но быт, работа и совместные ситуации сломали их. Он любит Маринетт. Любит так, что готов на отречение от этих отношений. Он знает, что и ей тоже больно: от совместных воспоминаний, от бессонных ночей, от тысяч признаний в любви. Но если они не смогли за три года сладить, то ему нужно уйти. Если она решилась на такой отчаянный шаг, как развод, то да, пора валить ему. А ей нужен кто-то лучше. Мягче, добрее, внутренне светлее. Клон Адриана. А Феликс будет агриться на всех вокруг, ранить своими острыми колючками, спать с потом на лбу и бегать до хрипа по утрам, чтобы как-то освободиться от боли и грызущей совести. Он быстро шёл по парку, хрустя костяшками пальцев, прикрывая глаза, скуля, рыча, злясь. Фел вывернул к фонтану, сталкиваясь с отцом и ударившей в нос сыростью. — Как хорошо, что я отказался делать сад, похожий на лабиринт Минотавра, — Габриэль хмыкнул, смотря на сына сверху вниз. — Я устал тебя искать. — Если тебя отправила мама, то можешь не утруждаться, иди, я скажу, что мы душевно поговорили, — Фел сунул руки в карманы, сделал невозмутимый вид и повернулся в другую сторону. Габриэль скривился, направляясь за сыном. — Загадочная штука — природа. Мы терпеть не можем тех, кто на нас так похож. Вот ты меня своим поведением раздражаешь, я тебе тоже не симпатизирую. Но мы же внутренние близнецы, — он поравнялся с блондином. — Но я пришёл говорить не от мамы. — Бизнес мы могли бы обсудить завтра на работе, — Фел стал разглядывать кусты. Его задели слова о родственных характерах. Они с отцом всегда друг друга не устраивали, хотя поведение у них было во многих ситуациях идентичным. — Опять дерзишь, — старший Агрест сложил руки за спиной. — Мы с тобой похожи, а Маринетт с мамой. Тебя ведь она зацепила тем, что чем-то Амели напоминает? — Я не смотрю на девушек, как на мать, — Феликс фыркнул. У него и в мыслях такого не было, хотя Мари действительно напоминала чем-то маму. Какой-то весной жаждой жизни, лаской, добротой, открытостью ко всем. — Ну да, они на тебя слюни пускают, а ты их всех одариваешь взглядом "презираю, ненавижу, унижаю"— Габриэль подкатил глаза. — Мы с твоей мамой тоже хотели развестись. Из-за разных характеров. Но потом исправили положение. — И как же? Фел попытался спросить безынициативно. Но Габриэль возликовал: сына удалось зацепить. — Родили себе головную боль. Феликс тут же цокнул языком, не желая продолжать разговор. Габриэль, с трудом переступая через себя, снова заговорил. — Ты разводишься, потому что разлюбил её? — он преградил сыну путь. Фел остановился, пряча глаза по сторонам. — Какая разница? Особенно тебе? — Ну хватит, — Габриэль дёрнул Фела за рукав, крепко сжимая сыновье плечо. — Побузил и довольно. Я не прошу мне в любви признаваться, я много своего внимания тебе не уделял в детстве, в чем до сих пор себя виню… но я спрашиваю про Маринетт. Неужели ты разлюбил такую чудесную девушку? Отец ищущими глазами бегал по лицу сына. Во всём его лице появилась какая-то энергия, сила и жизнь, словно это было лицо Амели. — Если развелись, — Феликс проглотил слюну, во рту было сухо и неприятно. — Значит нет. — Врешь же, — Габриэль надавил на кость. — Вру, — Фел сбросил с себя отцовскую руку, обессиленно делая шаг назад.