Давай эту любовь от всех спасём, Пусть она дым и пусть игра с огнём

— Ещё раз извините меня, я испортила вам праздник. — Правда никогда ничего не портит. Но больно было, — Амели покачала головой, принимая от своей помощницы, которую она недавно вызвала, белый кардиган. — Благодарю, Кейт. Когда девушка кивнула и покинула их, мадам продолжила: — Вот испорченный праздник будет, если Феликс не исправит ситуацию, — она поджала губы, немного показывая своё осуждение. — Это тебе, накинь. Маринетт хлюпнула носом, принимая вещь. До чего же Амели была заботливой и прекрасной женщиной… — Может, ты пойдёшь в дом? Я проведу тебя в комнату для гостей, никто не заметит, что ты в таком состоянии. — Нет, спасибо. Я пойду домой. — Тогда водитель… — Нет, я пешком, — Маринетт завязала домашний кардиган поверх праздничного платья. Амели округлила глаза. — На дворе ночь, какая улица? — женщина явно хотела настоять на своём решении. — Если так хочется гулять, то у нас тут целый сад… «А в саду Феликс, но опустим этот момент». — Нет, — Маринетт ответила с мягкостью, но решительностью. — У вас прекрасный район, проблем я вряд ли себе найду. Устану — вызову такси. Откройте ворота. Пожалуйста.

***

В юности, когда уже пришло время думать (или мечтать ночами напролёт) о мальчиках, в голове Маринетт сложился определённый идеал будущего партнёра. Главный критерий — единство с ней по многим направлениям. В моде, в музыке, в проблемных вопросах… Чтобы никакие противоречия не нарушали их размеренную семейную жизнь. И сконструированная картинка выглядела очень романтично. Но с возрастом приходит острое осознание своей глупости. Адриан подходил по всем параметрам, но не любил её. Феликс же, наоборот, смог разглядеть в однокласснице брата ту единственную и неповторимую. Да и предпочтения у них были одинаковыми: тащились от искусства, любили комедии и приключения, терпеть не могли футбол, читали классику, оба молчали, когда начинала играть Марсельеза. Вроде бы всё замечательно… кроме характера. А характер, как известно, особенная сила, способная ломать. Маринетт с видом ищущего вдохновения художника плелась по тротуару. Музыка и смех из особняка почти утихли, только отголосками доносясь до слуха. С другой стороны улицы пахло сыростью: рядом спокойно и неторопливо, как и четыре года назад, протекала Сена. Вдали горел белый огонёчек прогулочного катера. — Тик… — Маринетт осеклась, стягивая пальцами шнурки кардигана и болезненно закрывая глаза. Тикки не было рядом уже целый год: миссия Ледибаг подошла к концу. Снова пришло жёсткое осознание, что старый мир рухнул. Ни Кота, ни квами, ни первой крышесносной и слепой влюблённости. Маринетт, вовлеченная в мысли о прекрасном прошлом, тяжёлом настоящем и неизвестном будущем, свернула с освещённой улицы в тихий закоулок.

***

— Дорогие мои мужчины, — Амели вышла из кустов прямо на мужа с сыном. — Где вас носит? Женщина обменялась с Габриэлем короткими многозначительными взглядами, пытаясь понять, что они успели обсудить с Феликсом. Судя по по натянутым физиономиям, дипломат из Габриэля никакущий. — Уже идём, милая, — старший Агрест взял жену под локоть. Фел чувствовал себя неуютно рядом с матерью, которую так сегодня расстроил. А ещё пугало, что в силу её профессии, он никак не мог понять, что она по-настоящему чувствует. И что уже успела испытать после его ухода из зала. Он знал, что ей плохо и горько и что нужно извиниться за такой выкид, за обман и всеобщий позор, но на душе было так паршиво, что слова застряли в мыслях А вот талант актрисы пригодился Амели даже сейчас. — У матери день рождения, а близкие люди не рядом, — она плаксиво скривила нос. — А то ещё уедете раньше времени, вообще не пообщаемся, — женщина говорила так, будто ничего взрывного на вечере не произошло. Подумаешь, развод... пф. — Фелюшка, ты когда собираешься уезжать? Фел вкрай смутился. Она его ласково назвала из-за злости или из-за обиды? Ну не может же человек так себя вести после заявления о разводе. Ясно было одно: в этом вопросе какая-то загадка. — Когда Маринетт попросит отвезти её домой, — Феликс пнул туфлей маленький камешек на асфальте. Амели закусила губу от предвкушения. — А она уже ушла. — В смысле? — в потухших глазах Феликса заискрилась жизнь. — Попросила открыть ворота, вышла и пошла пешком, — мадам уже намеренно переигрывала, слишкои беспечно разводя руками. — Ты октрыла ей ворота? — Фел секунду стоял в зависшем состоянии, а потом сорвался с места, на ходу крича с укором: — Мама! Женщина с ликованием прижалась к мужу. Фел летел через кусты. — О чем вы говорили? — Он как всегда препирался и бузил. — Отрицал, что не любит? — Естественно. Но судя по тому, как он несётся по газону, врать он не умеет, — Габриэль скептически закатил глаза. — Ну есть бордюр, зачем по траве… Оба смотрели на удаляющуюся фигуру сына. — А вообще, — у Габриэля как будто маска спала: он внешне стал сентиментальнее. — Ты как? Я его готов был твоими розами из сада побить за эту выходку… упустить Маринетт! Это как надо было довести! — Ты сейчас буквально коришь своё же отражение, — Амели прижалась к груди мужа, наконец показывая искренние эмоции: тоска, тревога, почти разочарование, но всё ещё горящий свет надежды. — Я надеюсь, он догонит её. И первым делом признается в любви. А не станет орать, что она без него ушла…

***

Любовь — это слабость. Человек, который привык жить со стальными яйцами, видеть во всех предателей и во всём подвох, не искать знакомств и стремиться только к успеху, внутренне становится сильным. Настолько, что пустить в душу что-то слабее и нежнее, — тяжело морально и физически. Но природа человека берёт верх над разумом и позволяет слабостям залезть в сердце. Вот только жить с этим всё равно нелегко. У Феликса везде находились противоречия. Выработанный за долгие годы учёбы в Англии и работы с отцом взгляд на жизнь мешал ему. Эмоции закупоривались в нём, не выходили на свет, а вот гнев, злость, раздражение, сарказм, — вылетали как пчёлы из улья, в который залезли палкой. Он не мог проявить слабость в споре, не мог пожалеть там, где это действительно было необходимо. Да, в его жизни произошел переломный момент: встреча с Маринетт и настоящая любовь. Но Фел как будто не мог мириться с этим чувством на постоянной основе. Но разве может любовь, которая слабость, творить с ним, таким сильным и дерзким, такие вещи? Он ехал в поисках жены, мысленно готовый побить себя за то, что сразу не отвёз её домой, а решил блукать по саду. Направо Маринетт бы не пошла: тогда бы пришлось сделать целую петлю, чтобы достичь особняка. И по сути, она должна была пойти по левой стороне улицы: там больше света и красивые дома. А Маринетт любила всё романтичное и нарядное. Первый квартал Фел проехал быстро, во все глаза высматривая стройную девичью фигуру. Потом стало темнее за счет выключенных ламп в окнах и редких фонарей, и пришлось сбавить скорость. В глазах уже несколько рябило от постоянной черноты, какие-то жёлтые пятна гуляли перед глазами, пальцы в нетерпении стучали по рулю. Фел думал только о том, чтобы с Маринетт не произошло плохого. Он даже окно открыл, но кроме кваканья лягушек и колокольчика катера не слышал ничего: ни стука каблуков, ни плача. Внезапно машина во что-то уткнулась, Фел тут же затормозил, сердце стало испуганно трепыхаться. Послышался стук и сдавленный стон. «Да неужели опять?!» Феликс выскочил из автомобиля, забыв взять телефон с фонариком. Место было действительно темноватое даже при освещении с других сторон. — Маринетт?! — Феликс увидел в полоске света, которая падала из салона машины, лицо жены. Девушка почти лежала на земле, прижимая ладонь к затылку и что-то шипела себе под нос. Он молча кинулся к ней на помощь, без лишних слов взваливая себе на руки. — Где болит? — он уже не с тем ворохом вопросов спрашивал о самочувствии, как четыре года назад. — Опусти, — Маринетт надавила ему на плечо. Фел сжал челюсть и с полным игнором понёс девушку к машине, еле открыв дверцу двумя пальцами. Маринетт: потная от испуга и щемящей в пояснице боли, обессиленно откинулась на спинку сидения. Феликс сел за руль и, не спеша ругаться за одинокие прогулки по незнакомым местам, завёл машину, срываясь с места. Его потряхивало от неуправляемого страха. Опять! Снова она вылезла на него из подворотни! И на этот раз он мог её серьзно покалечить! Маринетт затошнило от того, как быстро стали проноситься в окне многоэтажки, мост и редкие прохожие. — Найди в бардачке визитку врача. И набери его, я сейчас попрошу приехать к тебе. Маринетт и не подумала копаться в его вещах. — Останови машину. — Давай потом ругаться? Ты упала на задницу и, видимо, шандарахнулась головой. У нас одна дорога: в больницу. — У меня ничего не болит, — Маринетт выпрямила спину. Пусть и покалывало где-то в районе лопаток, но дёргать ради её неудачного падения семейного доктора было уж слишком. И что они скажут: муж жену ночью на машине сбил? Прекрасная история. — Останови, нам нужно поговорить! — она схватила его за кисть, просовывая свои пальцы ему под руку. Машина стала ехать значительно медленнее, и сам Феликс окончательно потерял управление над собой. Его шея краснела, глаза бегали по сторонам, не получалось скрывать своего дикого волнения. Автомобиль остановился у конца моста. — Отключи подсветку, мне так некомфортно, — Маринетт отпустила рукав Феликса, обнимая себя двумя руками и поворачиваясь к окну. Салон погрузился во мрак. Тикали наручные часы, слышно было биение сердца. Каждому казалось, что стучит только у него. Но трепыхались сердца. — Оба раза, в которые я попадала… под колёса твоей машины, — Маринетт усмехнулась от абсурдности своей фразы. — Мне не было больно. Ты ещё не смог меня добить. Пока ни разу. Феликс молчал, с самым печальным и скорбящим лицом смотря на летящие с неба капельки дождя. Маринетт сглотнула, чувствуя, что слезы снова готовы затопить ей лицо. Именно с той роковой второй встречи, когда она вылетела на него из подворотни, и началось их общение. Параллель с сегодняшней ситуацией ранила больнее ножа. — Фел… неужели, когда я сказала о разводе, ты действительно… Сразу, — Маринетт задохнулась от слез, говоря грудным, мужским голосом: — Сразу согласился с этой позицией? Вот так легко? Быстро? Смог отпустить наше прошлое? Наше! Наше совместное прошлое?! Она сорвалась на крик, заставив себя затрястись, а Феликса передернуться и почернеть. — Неужели я за эти четыре года не заслужила, чтобы за меня боролись?! — Маринетт уже истерила. — Я не стал перечить.. — он тоже отвернулся, слова звучали неуверенно: — Потому что тебе со мной больно. — А без тебя я вообще не могу! — Маринетт заорала так, чтобы у Феликса сердце разорвалось на две части, живот натянулся, глаза покраснели. Они теперь уже смотрели друг на друга. Оба мокрые, израненные и измученные. — А я не могу без тебя, — Феликс хрипло выдохнул ей в нос. По поджатым губам было видно, как трудно и в то же время необходимо это произнести. Как рвётся та крепкая нить, которой, казалось, была переплетена вся жизнь Феликса. Работа, отсутствие дружбы, подозрение ко всем вокруг, замкнутый, иногда слишком высокомерный вид. А Маринетт своим присутствием сделала его жизнь огромным счастьем и большой трагедией. Он сильный? Или любовь сильнее? — Так давай всё исправим? — Маринетт говорила на разрыв, из последних сил. — Может, этот вечер — шанс начать всё заново? Эта гребаная машина, которая уже второй раз валит меня с ног — второй шанс?! С этого же всё началось… Фел нетерпеливо рассматривал её лицо, даже не предполагая, как жалко выглядит сам. Он не мог без неё. Она страдала рядом с ним и без него. Но они, сталкиваясь, только разносят всё вокруг, а не создают гармонию… — Я знаю, чего ты боишься, — Маринетт, как психичка, закивала. — Боишься, что не сможешь справиться со своим характером, со своими правилами… что мы будем давить друг на друга! Но Фел… — она горячо зашептала ему в губы, разъедая его лицо своими посиневшими от гнева и любви глазами. — Если ты меня так любишь, что готов отпустить, то почему ты не можешь исправиться ради меня? Вместе со мной? Если любишь… Последнее было сказано на исходе сил. Как слабая надежда и в то же время как дерзкий вызов. Феликс схватил её за шею, потянул на себя и поцеловал в мокрые губы. Не было страсти, похоти, желания, злости или чего-то животного, как на лестнице, в постели или в ванной. Только нежность. Маринетт задрожала, когда Феликс разорвал поцелуй и со стекающей по щеке слезой ответил: — Прости меня. Его голова склонилась ей на колени, губы оставили влажный след на ладонях. По капоту и крыше стучали тёплые капли летнего дождя.