Просто будь рядом

Перед глазами мелькали синие спецовки фельдшеров со «скорой», бликовали и стучали их рыжие носилки с чемоданами, вспыхивали огни полицейских машин и карет «скорой помощи». Мешанина из мыслей. Её, постоянно что-то повторявшую, подвели закутанную в плед к другой машине «скорой». Это последнее, что она заполнила отчётливо. А ещё то, что Ваня не дышал, на её тонких побелевших от страха пальцах осталась его кровь, а она кому-то кричит: «Да помогите же кто-нибудь!» Дальше — калейдоскоп невнятных образов и картинок.

***

Окончательно пришла в себя в тихом коридоре приёмного покоя откинувшись на холодную плитку стены. В голове более-менее ясно, но её эмоции врачам пришлось ненадолго выключить парой уколов успокоительных. По коридору, с халатом на плечах, расхаживал Федин. Он постоянно отвечал на чьи-то звонки, отвечал на бесконечные вопросы, бесконечно перед кем-то оправдывался. Здесь же сидели и Кутепов с Земцовым. Они с тревогой переглядывались и тоже кому-то перезванивали. В прохладном коридоре появился в синей шапочке врач. С измотанным видом он подошёл к полковнику. — Час назад мы закончили операцию, — начал врач уставшим голосом, — сейчас он в реанимации. Но состояние крайне тяжёлое. Пуля позвоночник не задела, но пробила лёгкое и практически дошла до сердца. Если бы не бронежилет, то… Боюсь мы бы тогда ничем помочь уже не смогли бы. — В реанимации… А это надолго? — к Федину и врачу подошла Света, она слышала их разговор. Врач тяжко вздохнул. — Не успел сказать вам, но Иван Григорьевич не просто в реанимации. Он поступил с большой кровопотерей, да и во время операции тоже потерял часть… И по этой причине он впал в кому. Ничего конкретного вам не то что обещать, сказать о том, что будет дальше, не могу. Может быть выйдет, а может быть и нет… Мы будет делать всё, что в наших силах, чтобы Иван Григорьевич остался жив. Ну а в остальном… Остаётся только надеяться. Света медленно осела на стояющую рядом лавку.

В коме.

Она не знала, что для неё страшнее было услышать — это или то, что Ваня не выдержал операцию и прямо там, на столе у хирургов, умер. — С вами всё в порядке? — врач мгновенно склонился над вновь побледневшей Елагиной. — Мне нужно его увидеть! — еле произнесла она не своим голосом. — Извините, но сейчас это невозможно. — Мне нужно его увидеть! — теперь уже очень настойчиво, и со слезами в каждом слове. — Очень нужно! Света боялась только одного — он уйдёт навсегда так и не услышав от неё, что… Что она любит его. Очень сильно любит. Так, как ещё никого и никогда не любила. Что Ваня, это тот человек, с которым она очень хочет быть. Быть навсегда. То, что Ваня сделал несколько часов назад, лучше любых слов говорило о том, что увиденная Светой сцена в кабинете, ничто. Если бы он продолжал любить ту, наверняка московскую, дамочку, то сегодня не кинулся бы спасать её, Свету.

Если бы не любил, сегодня бы не умирал за неё.

/Ненавидела себя за глупость и эту дурацкую ревность/ — Я могу дать вам только минуту. — врач видел эти умоляющие его глаза и уступил им.

***

Её пустили только под утро. Такие порядки. В палате холодно горели белым светом лампы, у стены, между нагромождением аппаратов и экранов, где бегали цифры, графики, стояла широкая реанимационная койка. На ней — под больничной простынёй, опутанный цветными проводами датчиков, приборов, трубками ИВЛ, капельниц и катеторов лежал Ваня. Веки крепко сомкнуты, он был бледен, раз в два чётких удара сердца поднималась и опускалась его грудь перебинтованная в несколько слоёв. Равномерно сигналил датчик, говоря о том, что сердце его всё ещё бьётся, но вот дышал за него сейчас аппарат. С тихим шипением по трубкам бегал кислород. У неё есть только минута. — Вань, Ваня! — зашептала она касаясь его беспомощно лежавшей руки, — Я, я такая идиотка, Ваня!.. Прости меня! — она коснулась его руки губами, чувствуя тепло его кожи. Она обнимала своими холодными руками эту ладонь, которая однажды была протянута тогда, когда она падала, которая однажды крепко обняла её тогда, когда она была в отчаянии. Света касалась этой ладони губами и шептала ему сквозь не сдерживаемые слёзы: — Не уходи, слышишь?! Я прошу тебя, только не уходи! Не оставляй меня, прошу! Я ж люблю, Ваня! Я очень тебя люблю! Останься, прошу! Слезы лезвиями скользили по её щекам. Она очень боялась его потерять — навсегда и окончательно. Что это будет их конец. Конец тогда, когда они даже ничего не начали по настоящему. Ваня лежал. Аппарат и врачи держали в нём жизнь.

***

Она каждый вечер после работы приезжала к нему. Её пускали, ненадолго и в качестве исключения. Ваня был стабилен — стабильно в коме. Врачи повторяли только одно — шансы у Ивана Григорьевича 50 / 50. Может выйдет из комы, а может быть и нет. Чем дольше он без сознания, тем меньше шансы, что придёт в себя. Света отчаянно держалась за первый полтинник. Потому что это хоть какая-то надежда.

***

День за днём прошла неделя. Ничего не менялось. Света как и прежде по вечерам была у как и прежде лежащего в реанимации, жившего только благодаря врачам Вани. Она сидела у его койки и держа за руку, рассказывала ему всё, что происходило с ней за день. Рассказывала как и чем жил сейчас отдел, как коллеги постоянно спрашивали про него. Рассказывала как у Ани дела, как она иногда спрашивает — как там дядя Ваня и когда он выздоровеет, и они поедут на лошадках кататься, дядя Ваня же обещал. Говорила и про себя, как она скучает по нему, как ей не хватает его взгляда, голоса, как просто не хватает его рядом. И конечно повторяла про то, что ждёт его и очень любит. Она рассказывала это, потому что услышала как-то в коридорах реанимации, что те, кто в коме — всё слышат. И если они слышат рядом с собой голос любимого человека, то обязательно вернуться, обязательно придут в себя. Это была хоть какая-то надежда.

Она в Бога никогда не верила, но теперь она каждый день молиться. За него.

«Не разлучай нас, я лишь только этого боюсь»

Когда она уходила, она никогда не прощалась, она тихо произносила, ставшее для них когда-то привычным «До завтра!».

***

Света сидела у Вани порой и ночами. Сегодня третья такая ночь. Медсестра до последнего отказывалась пускать Светлану Петровну, но та (нарушив так долго соблюдаемый и защищаемый ею закон) всё же оказалась в палате. Вновь рассказывала о жизни, о себе, о дочери. А потом незаметно уснула, ткунвшись в изгиб его шершавой, но такой нежной для неё ладони.

***

Кто-то очень осторожно касался её щеки. Касался, а затем обводил кончиком пальца практически от самого виска и до подбородка. Света быстро распахнула сонные глаза. Вокруг еле светло, за окном ведь только-только проглянуло редкое ноябрьское солнце. На неё тем самым тёплым, как кофе, живым взглядом смотрел Ваня. И аппарат сигналил (зовя медсестру) о том, что он дышал сам. Света откинула назад волосы не веря, что это не её очередной сон. И да. Это был не сон.

Ваня действительно очнулся!

— Очнулся! — повторила она вслух. И услышав это слово из её уст, услышав её, Ваня чуть изогнул обессиленые губы в улыбке. Она была с ним рядом. А если она здесь в такое время, то это значило только одно — ничто не закончилось, нити не были порваны между ними окончательно. Да, пока у него нет сил ей сказать всё вслух. Но силы сказать всё улыбкой у него были. И он говорил. А ей этой улыбки было достаточно. Ведь Ваня, она теперь была уверена совершенно точно, Ваня теперь будет рядом.

Просто будет рядом.

Сегодня. Завтра.

И всегда.