Облепиховый чай

      Он отчётливо помнил, как впервые открыл глаза и восхитился той красоте, что его окружала. Самый первый рассвет в его жизни обладал нежным розовым оттенком. Небо над его головой было таким огромным, нет, даже бесконечным, а солнце — таким маленьким и в то же время ослепительно ярким. Ветер, заигрывая с белыми лепестками, слагал из их шелеста тихую мелодию, которая и по сей день бережно хранилась в глубине его сердца. То был гимн их рождения: мира, как целого, и его самого, как продолжение того. В тот момент он чувствовал радость во всём: в каждом движении, в каждом звуке, в каждом лучике света. И лишь одно-единственное создание на целом свете не было счастливо в тот день. Этим созданием являлась его «мать».       Та, кого он в те далёкие времена с любовью называл своей «матерью», была сильно раздосадована из-за того, что он, вопреки её ярому нежеланию, всё-таки явился на этот свет, и это, к сожалению, не было выдумкой обиженного из-за недостатка внимания ребёнка, вовсе нет. Та, безусловно, прекрасная лицом, но холодная сердцем женщина ни единого мгновения не скрывала этого, не пыталась хотя бы сделать вид, что ей на него не всё равно, она сразу сказала ему всю правду в лицо.       Увидеть её радостную улыбку, почувствовать тепло её объятий, услышать из её уст хотя бы что-то помимо коротких презрительных фраз — обо всём этом он не смел и мечтать, но даже так он всё равно продолжал преданно её любить. Вероятно, потому, что у него просто не было иного выбора: у него никого, кроме неё одной, не было. Всё дело в том, что до тех пор, пока он не вырос, ему приходилось находиться в своей «уютной колыбели», отгороженной от всего остального мира стеной, что была одновременно хрупкой, как стекло, и крепкой, как самый крепкий камень. Он просто не имел возможности увидеться с другими людьми. Всё его окружение составляли лишь его «мать», несчётное число кустов белого шиповника, да старая, склонившаяся к земле сирень. Ну не мог же он всем сердцем полюбить кусты шиповника? К тому же, в отличие от них всех его мать хотя бы могла ответить на его чувства. Пусть то чаще всего были не слова любви, а проклятья, ругань различного толка и неприкрытая ненависть. Это всё, на самом деле, было не так уж и плохо, ведь бывали времена, когда она начинала полностью отрицать его существование, делая вид, что перед ней ни больше, ни меньше, а абсолютно пустое место. В такие дни он чувствовал себя особенно одиноко.       Его «мать» не была ему родной в том смысле, каком это было принято понимать средь смертных. Она, изначально стремясь разорвать всякую связь между ними, сразу же обозначила ему, кем является она сама, а кем — он. С горечью женщина назвала саму себя «сеятельницей», могущественным созданием, главной задачей которого являлась посадка в безбрежном «ничто» семени жизни, из которого, по итогу, появлялось «ядро» нового мира. За компанию с «ядром» на свет обычно появлялся ещё и тот, кто бы в дальнейшем мог оберегать его и защищать от всяческих напастей. Их чаще всего именовали просто «хранителями». Он-то и являлся этим самым хранителем.       Мальчик не знал, да и не имел возможности узнать, как ведут себя другие «сеятельницы» с хранителями взращенных ими миров, поэтому воспринимал её отношение к себе как данность. Ругается и хорошо. Молчит… Когда-нибудь она точно не выдержит и вновь взъестся на него по какому-нибудь глупому поводу, и тогда вновь в его сторону польются реками всевозможные проклятья.       В такие моменты, к слову, она была особенно честна с ним, в порыве гнева упоминая то, что, вероятно, сообщать ему не собиралась, но в то же время именно это во многом объясняло её поведение.       Так, он однажды осознал, что все её действия вовсе не являлись во многом странным, но всё-таки проявлением её заботы. Она действительно его ненавидела, потому что свою любовь «сеятельница» проявляла совсем иначе. Оказалось, что ещё до создания его собственного мира, она заботилась о другом мире, у которого был свой, незнакомый мальчику хранитель. Женщина всяческие холила и лелеяла тот мир, потому что искренне его любила. Однако внезапно произошло то, чего никто не мог ожидать. Казалось бы, стабильный процветающий мир неожиданно пал, «ядро» оказалось полностью разрушено, а хранитель, потеряв не только свою память, но и личность, стал одним из несчётного числа листиков на ветвях «материнского древа». И «сеятельница» ничего не смогла с этим поделать, никак ему помочь. Казалось, в тот момент, когда разрушился тот мир, разбилось и её собственное сердце. Однако, совершенно не принимая в расчёт её состояние, её немедленно вновь направили создавать новые миры. Так, по итогу, на свет появились и его мир, и он сам. Нежеланные, нелюбимые. Лишь жалкая тень того мира, что был бережно взращён их совместными с тем хранителем усилиями. Впрочем, как бы сильно она ни презирала свой новый «дом», мальчик, в свою очередь, столь же сильно его любил.       Они вдвоём с «сеятельницей» жили в маленьком деревянном домике, который со всех сторон был окружен плотно стоявшими друг к другу пышными кустами белого шиповника. За ними с трудом проглядывалась одна-единственная средь всех этих кустов старая, покосившаяся сирень. Чуть дальше за ней находилось гигантское дерево с невероятно пышной, раскидистой кроной, состоящей полностью из светло-розовых лепестков цветов. Большую часть времени эти лепестки оставались неподвижными, но порой ветер всё же достигал их, и тогда в их маленьком «мирку» начинал раздаваться звук, походивший на мелодичные переливы хрустальных колокольчиков.       Мальчику нравилось в такие моменты усесться под одним из кустов шиповника и, прикрыв глаза, погрузиться в эти чудесные звуки. К сожалению, тот звон был очень тихим, так как дерево находилось довольно далеко от них. Ему так хотелось услышать эту мелодию вблизи, и вот однажды тогда, когда его «мать» в который раз демонстративно делала вид, будто его не существует, он предпринял попытку пробраться сквозь кусты шиповника к дереву, но это ему, увы, не удалось. Сколько бы мальчик ни шёл вперёд, дерево оставалось вне его досягаемости, поэтому ему, по итогу, пришлось развернуться и отправиться обратно домой. Однако этот поход вовсе не был совершён им зря. Ведь среди, казалось бы, бесконечных кустов шиповника он неожиданно обнаружил маленький кустик облепихи, ягоды которой мальчик, подумав, решил взять с собой.       Его отсутствие в тот раз даже не заметили. И правда, не просто так ведь само его существование так рьяно отрицали, чтобы потом неожиданно заметить, что его нет в доме, правильно? Когда мальчик вернулся, «сеятельница» как сидела, так и продолжала сидеть в своём кресле-качалке на просторной террасе их деревянного домика и задумчиво смотреть куда-то в противоположную от гигантского дерева сторону.       Мальчик хорошо знал, что она могла неподвижно сидеть на том месте даже не часами, а целыми днями и неделями, всё глубже и глубже погружаясь в собственные мысли. Он отчего-то был совершенно уверен в том, что на протяжении всего этого времени его «мать» старательно убеждала себя в том, что всё её окружающее пространство было лишь иллюзией, всего этого никогда не существовало. И даже сам мальчик, который тихим голосом звал её, был лишь подделкой, рождённой её воспалённым разумом. На самом же деле она всё это время находилась не в этом искренне ненавидимом ею мире, а где-то там, далеко-далеко, рядом с тем, кого она и по сей день всем сердцем любила и всегда будет продолжать любить.       Казалось, за всё то время, что мальчик находился в этом месте, он ни разу не видел, чтобы его «мать» заходила внутрь их домика, поэтому все дела по дому были возложены на его плечи: и уборка, что поначалу оканчивалась ещё большим беспорядком, и лишь с течением времени её качество хотя бы немного улучшилось, и стирка, от которой у него трескалась кожа на руках, и готовка, что давалась ему тяжелее всего, сколько бы сил он в это дело ни вкладывал. Впрочем, хоть готовка не была его сильной стороной, однако чай он заваривал вкусный. По крайней мере, ему самому нравилось, а никого другого, чтобы попробовать и оценить результат его стараний поблизости, так уж вышло, не было.       Удивительно, но каждый раз, когда мальчик приходил к тому кусту облепихи, на нём уже было несколько новых ягод, так что вскоре у него образовались хоть и скромные, но всё-таки запасы. Глядя на них да потирая в задумчивости подбородок, он долго думал над тем, куда их можно потратить. В конце концов мальчик смирился с мыслью, что любой другой вариант, помимо чая, обрекал ягоды на безрадостный конец. Так что он, по итогу, остановился именно на этом варианте.       Провозившись за этим непростым делом целый день, ему всё-таки удалось создать нечто, что было бы и на вкус неплохо, и на запах. Будучи крайне довольным результатом своих стараний, он налил из чайничка в кружку чай и понемногу выпил его весь целиком. Вкуснятина. Напившись им вдоволь, он, однако, обнаружил, что у него осталась ещё половина заварника. Некоторое время безмолвно посмотрев на него, он, по итогу, встал и налил в чистую кружку немного чая, после чего, поставив его на поднос, направился в сторону террасы.       Стараясь ступать по скрипучим половицам как можно тише, мальчик поставил чашку на столик, что стоял возле кресла-качалки его «матери», и на самой грани слышимости произнёс:       — Я приготовил немного чаю. Может, вы хотели бы его попробовать?       Неподвижно сидевшая на своём месте женщина даже ухом не повела, не то, чтобы щедро одарить его целым взглядом. Собственно говоря, какую-то такую реакцию он от неё и ожидал. Но даже ожидание этого не смогло уменьшить зародившуюся в его сердце печаль. Вероятно, где-то в глубине своей души он всё же надеялся на совсем иной исход. Мальчик, не сдержавшись, беззвучно вздохнул, посмотрев в ту сторону, куда изо дня в день смотрела его «мать». В отличие от противоположной стороны, где взгляд волей-неволей, но цеплялся либо за сирень, либо, что вероятнее, за гигантское дерево, здесь виднелись лишь бесконечные кусты белого шиповника, но даже так она всё равно продолжала смотреть именно в этом направлении. Может, надеялась кого-то увидеть?       Пока в голове мальчика строились различные догадки, неподвижно лежавшая на подлокотнике рука женщины неожиданно дрогнула, после чего его «мать» в несколько рваном, порывистом движении вцепилась в чашку и приблизила ту к своему рту. Отпив совсем-совсем немного, она, к искреннему удивлению мальчика, улыбнулась. Её улыбка оказалась столь мягкой и нежной, что у ребёнка, никогда прежде не видевшего на её лице такого выражения, перехватило дыхание. Да, за всё то время, что они провели вместе, он ни разу не видел её чем-либо довольной. Также оказавшись охваченным этим лёгким приятным чувством, мальчик, не подумав, подошёл к ней ближе и, убрав руки за спину, с улыбкой заглянул в глаза женщине.       — Вам понравился чай, да? Я могу заварить для вас ещё один чайник. Знаете, я не так давно нашёл тут неподалёку облепиховый куст…       Не успел обрадованный мальчик произнести и нескольких фраз, как на террасе раздался пронзительный треск. Внешне слабая женщина так крепко сжала в своих руках чашку, что та неожиданно треснула, после чего рассыпалась на целое множество осколков. Остатки чая, которые она не успела допить, пролились на её грязно-розовое платье, но женщина не обратила на это совершенно никакого внимание. Резко подавшись вперёд, она, повалив мальчика с ног, придавила его к деревянному полу своим телом, после чего слегка приподнялась, нависнув над ним. Одна из её рук с силой сжала самый крупный из осколков чашки, отчего по её ладони потекла кровь. Несколько крупных алых капель упали на лицо мальчика, но он никак не отреагировал на это. Куда больше его волновала причина, из-за которой женщина всё ещё продолжала сжимать осколок. Разве ей не было больно?       Мальчик растерянно посмотрел на её руку, после чего перевёл взгляд на её бледное лицо: на маниакально блестевшие глаза и на искривлённые в пугающей улыбке губы. Он совершенно ничего не понимал. И от этого ему впервые стало настолько страшно. Разве ей не понравился чай, который он приготовил? Это не так? Он ошибся? Или он каким-то образом разозлил её? И… Что она теперь собирается делать?       — Ма… — на выдохе пробормотал тот, тут же оказавшись прерванным.       Ещё крепче сжав осколок, женщина, в резком движении замахнувшись, нанесла первый удар прямо по его лицу, едва ли не чудом не пронзив ему насквозь щеку. Первый удар прошёл по касательной, оставив длинный, довольно-таки глубокий порез. Мальчик, ощутив влагу на лице, лишь удивлённо ойкнул, но так и не закричал. Он был настолько поражён всем происходящим, что просто не знал, что делать, как поступить. Оттого он просто продолжал растерянно смотреть на свою «мать», вид которой приводил его в полнейший ужас. А вот выражение его лица ей, по всей видимости, понравилось. Потому что, коротко истерично хохотнув, она внезапно вновь замахнулась и ударила его.       Терраса наполнилась сначала гулкими, а затем влажными, «хлюпающими» звуками. За вторым ударом тут же последовал третий, за третьим — четвёртый, за четвёртым — пятый… Никто не считал, сколько всего было ударов, а если бы и считал, то наверняка вскоре сбился бы со счёту. Она била по его щекам и глазам, будто намереваясь превратить лицо мальчика в самое настоящее кровавое месиво, что ей, по итогу, и удалось. Но и этого ей оказалась мало, потому что даже в таком состоянии его распотрошённая глотка всё ещё продолжала жадно всасывать воздух. Что бы она ни сделала, как бы она ни старалась, этот мальчик всё ещё оставался жив, когда другой был мёртв. Почему? Почему именно так, а не иначе? В отчаянии она начала размашисто бить осколком по его шее, словно пытаясь отделить голову от тела.       Неизвестно, как много времени прошло, однако внезапно женщина резко замерла. Выпрямившись, она странным взглядом посмотрела на окровавленный осколок в своих руках. Раздалось её неразборчивое бормотание. Женщина, поморщившись, отбросила своё оружие в сторону и, покачиваясь, поднялась на ноги. Вытерев окровавленные руки о подол платья, она подняла перевернувшееся кресло и села в него, после чего вновь уставилась куда-то вдаль. За всё это время она не одарила мальчика и единым взглядом.       — Хватит притворяться. Подобная ерунда не способна тебя убить, — презрительно бросила та, после чего вновь замолкла.       Кончики пальцев мальчика дёрнулись. Сжав руки в кулаки, он резким движением сел, его подбородок безвольно опустился к груди. С его лица и шеи на светлую одежду полилась свежая кровь, но он при виде неё лишь рассеянно подумал о том, что теперь ему придётся заводить внеочередную стирку для того, чтобы всё это отстирать. Негоже ведь ходить чумазым, правильно? Да, его одежда теперь была грязной, но что именно послужило причиной появления этой «грязи» он всеми силами старался не вспоминать. Ему просто нужно было как можно скорее покинуть террасу, после этого ему станет легче. На это он, по крайней мере, надеялся.       С трудом поднявшись на ноги, мальчик, привалившись к стене, медленно, но в то же время отчаянно упрямо двинулся в сторону входа в дом. Ввалившись внутрь, он случайно зацепился взглядом за полноростовое зеркало, в котором в мягкой полутьме комнаты отразилось его истерзанное лицо.       Его «мать» была абсолютно права, это не могло его убить. Даже больше, к тому моменту времени он хоть и был весь перемазан в крови, однако за запёкшейся кровью уже начинала виднеться светлая кожа. Его почти полностью белые, будто лишённые радужки глаза неотрывно наблюдали за тем, как поверх костей лица нарастает новая плоть. Подползя ближе к зеркалу, он вцепился в раму и судорожно прошептал:       — Не… Не зарастай, пожалуйста, не нужно.       Словно внемля к его мольбам, одна из ран на его щеке не заросла полностью, покрывшись толстой кровяной коростой. Несколькими мгновениями позже эта короста отпала. На её месте у него остался шрам, который и по сей день напоминал ему о том случае. А также о том, что он ни за что и никогда не должен становиться таким же, каким была его «мать». И о том, что, если у него когда-нибудь будут свои собственные дети, то, он никогда не позволит случиться подобному. Он не позволит им чувствовать себя одинокими, ненужными. Он будет оберегать их, защищать от любой напасти. Он всегда будет на их стороне. А они обязательно ответят ему тем же, ведь на добро всегда отвечают добром, правильно же?       Стоило заметить, что он был весьма упрямым ребёнком. После этого случая мальчик продолжил ежедневно приносить «матери» чай с облепихой, только на этот раз старался действовать куда аккуратнее, всячески стараясь не попадаться ей на глаза. Вероятно, это было неплохим решением, потому что чай, по итогу, всегда оказывался благополучно выпит, а сам мальчик — цел и невредим.       Так они и жили, практически не беспокоя друг друга, довольно долго, пока не произошло событие, послужившее концом относительно мирной жизни мальчика. Уже гораздо позже ему довелось узнать, что его «мать» стала пугающим прецедентом, показавшим, что, скрываясь от не радующей их действительности, «сеятельницы» были способны настолько глубоко погрузиться в самих себя, что путь обратно оказывался ими потерян. Душа замыкалась сама в себе, обращаясь в «ничто», из-за чего в скором времени погибало и их тело.       Конечно, тогда мальчик не понимал, что его «мать» умерла. На тот момент времени, к тому же, он лишь смутно осознавал само понятие смерти. Всё в его мире было статично, и лишь только ягоды облепихи, которые тот собирал, со временем начинали портиться. Он полагал, что «смерть» была чем-то схожа с процессом гниения ягод, но он никогда бы и не подумал о том, чтобы связать всё это с тем, произошло с его «матерью».       Это случилось внезапно и не вызвало в нём никакого волнения: просто в один день, когда он вернулся за чашкой, она всё ещё была наполнена чаем. Взяв её в руки, мальчик, отойдя от «матери» на безопасное расстояние, тяжело вздохнул. Тогда он подумал, что той просто не понравился заваренный им чай. Такое нечасто, но всё-таки случалось, так что он, ничего не заподозрив, заварил ещё один чайничек, после чего отнёс чашку со свежим чаем к «матери». Однако, вернувшись к ней через некоторое время, ему предстала всё та же картина: чай был нетронут. На этот раз мальчик испытал волнение, но всё же так и не рискнул подойти к ней ближе, слишком уж ещё свежи были его воспоминания о «том» случае. По этой причине он так и продолжил просто готовить чай и относить его к «матери». Правда, продлилось это не очень долго.       Однажды, проходя мимо окна, через которое открывался прекрасный вид на террасу их дома, мальчик уловил странный, совершенно незнакомый ему аромат. И шёл тот со стороны неподвижно сидевшей женщины. Такого раньше никогда не происходило, поэтому мальчик, который всё свою жизнь провёл средь одних и тех же фигур и запахов, неожиданно не на шутку перепугался, чем сам себя порядком удивил. Когда он впервые ощутил запах и вкус чая с облепихой, у него не было такой реакции, теперь же… Подозрения в его сердце укрепились.       Мальчик собрал все свои силы в кулак и, выйдя на террасу, с осторожностью заглянул матери за плечо. Всё ещё внутренне опасаясь повторения той ситуации, он тут же испуганно отшатнулся от неё, однако та, к его удивлению, так и не набросилась на него. Нет, она даже не шелохнулась. Подождав ещё немного времени, он обхватил себя руками и, обойдя кресло-качалку, встал прямо напротив своей «матери». Сделав глубокий вдох, он медленно выдохнул, обеими руками с силой сжав свои плечи.       Вероятно, это был первый раз в его жизни, когда у него появилась возможность настолько внимательно рассмотреть её лицо. Его «мать», она… Она действительно была невероятно прекрасна. А благодаря тому, что всё её тело оплели незнакомые ему цветы, прорастая сквозь её тело, она и вовсе стала походить на необыкновенной красоты божество. Будучи заворожённым её красотой, мальчик с осторожностью протянул к ней подрагивающую руку, и в это самое мгновение её рот неожиданно приоткрылся.       Всем телом вздрогнув, мальчик тут же вновь испуганно отшатнулся от неё, одновременно боясь и надеясь на то, что сейчас он услышит от той уже давно ставшую привычной ругань, но её голос так и не прозвучал. Возможно, ему помешал крупный нежно-розовый бутон, который медленно вытянулся из глубины её глотки, своим движением и приоткрыв той рот. Мальчик, почти не моргая, долгое время смотрел лишь на этот цветок, не решаясь вновь перевести взгляд на неподвижное лицо матери. В конце концов он просто прикрыл глаза и, прошептав извинения за то, что побеспокоил её, покинул террасу, последовав своей давней привычке и отправившись заваривать свежий чай.       С того дня мальчик, поставив чашку на столик, отходил чуть в сторону от женщины, тело которой всё больше и больше оплеталось дурно пахнущими, но в то же время невероятно красивыми цветами, после чего, сев на пол террасы, подолгу смотрел в ту же сторону, куда прежде в одиночестве смотрела его «мать». Но даже сидя не на отдалении, а прямо рядом с ней, он ничего не смог рассмотреть в той стороне. Вероятно, он всё ещё был недостаточно взрослым, чтобы увидеть то же, что могла видеть она. Впрочем, мальчик сильно сомневался в том, что, наконец-то став взрослым, он будет тратить своё время на то, чтобы смотреть в одну точку. Он… Когда-нибудь покинет свою «колыбель» и поближе познакомится с миром, который с того момента полностью перейдёт под его защиту.       Просидев в компании «сеятельницы» некоторое время, ближе к полудню он вставал, разминал затёкшие конечности, после чего забирал чашку и выливал остывший чай на свободный от кустов шиповника участок земли. Это повторялось из раза в раз, изо дня в день, постепенно став частью его ежедневной рутины, которая, впрочем, нисколько не обременяла его. С его матерью что-то произошло, и она окончательно перестала с ним разговаривать. Пожалуй, если бы не «подготовка» с её стороны, которой он постоянно подвергался, то мальчик, возможно, сошёл бы с ума, оставшись в доме в полном одиночестве. Но он привык к тому, что с ним никто не разговаривает, привык к тишине, что с течением времени стала его верной спутницей. Он, наверняка, смог бы прожить подобным образом ещё очень долгое и долгое время, если бы одним утром на пороге его дома не появились самые настоящие гости, первые люди, помимо его «матери», которых мальчик встретил в своей жизни.       — …Так вот по какой причине она так долго не выходила на связь, — встав напротив кресла-качалки, молодая женщина, которая была поразительно похожа на его «мать», слабо покачала головой. В её голосе послышалось лёгкое сожаление.       — Я никогда не слышал ни о чём подобном. Произошедшее тогда… Неужели оно привело к этому? Она ведь, получается… — мужчина, светлый цвет волос слабо отливал фиолетовым оттенком, осёкся и, нахмурившись, тяжело воздохнул. — Не знаю, что было у «тех» в голове, когда они пришли к такому решению. Ей даже толком не дали времени, чтобы оплакать свою потерю, сразу направив на посадку нового семени. Это было жестоко даже для тех, у кого нет и никогда не было сердца.       — Ситуация и правда экстраординарная, — пробормотала женщина. Её рука невольно потянулась к цветам, но в последний момент она отдёрнула руку и спрятала её за спину. — Говоря о новом семени, — на этих словах она, обернувшись, устремила свой взгляд в сторону дерева, после чего вновь посмотрела на стоявшего возле неё мужчину, — «колыбельная» всё ещё стоит на своём месте, а это значит, что где-то здесь должен бегать маленький испуганный хранитель. Несчастное-несчастное дитя, — покачав головой, произнесла та. — Это же насколько нужно быть неудачливым, чтобы стать свидетелем… Подобного конца своей «сеятельницы».       — Необходимо как можно скорее сообщить о произошедшем, позаботиться о её теле, а также отыскать в «колыбели» юного хранителя, — оглядываясь по сторонам, словно надеясь сразу найти его, произнёс мужчина. Мальчик беззвучно усмехнулся. Он прожил в этом месте всю свою жизнь, так что, реши они поиграть с ними в прятки, мужчина и за целую вечность не смог бы его отыскать. — Тогда я отправлюсь обратно, сдам доклад об этой ситуации, а ты пока что…       — Ты хочешь оставить меня здесь? Нет уж, милый мой, — женщина уперла одну руку в бок, а вторую вытянула и указательным пальцем повела из стороны в сторону прямо перед его носом. — Ты же и сам прекрасно знаешь, что у меня до смешного плохо получается налаживать контакт с детьми. Хранитель пережил такую трагедию, ему наверняка нужна поддержка, тепло чужих объятий и всякое такое. Хочешь, чтобы я со своим длинным языком сделала только хуже? В таком случае оставь меня с ним, посмотрим, так сказать, чем это закончится.       Мальчик, который внимательнейшим образом внимал каждое их слово, силясь понять, кто они, собственно говоря, такие, на этих словах порядком удивился. Он ведь не ослышался? Женщина ведь и правда ругала саму себя, но почему она делала это со столь гордым видом, словно хвасталась своими недостатками? Принижаться с гордо поднятой головой… Удивительно, он никогда прежде не сталкивался ни с чем подобным.       — Ты… — нахмурившийся мужчина явно хотел сказать ей что-то другое, однако, вздохнув, в конце концов лишь произнёс, — хорошо. Поступим так, как ты предложила. Ты отправляешься к «древу» с докладом, а я пока что проверю всё здесь.       — Вот и хорошо, вот и договорились. Обещаю, вернусь сразу, как только освобожусь, — женщина одарила его очаровательной улыбкой, после чего внезапно исчезла, буквально испарившись в воздухе. Мальчик, который наблюдал за ними, тут же протёр глаза, думая, что те решили обмануть его, но нет. Женщина действительно просто взяла и исчезла. Поразительно.       В то же время мужчина, ещё немного постояв напротив неподвижно сидевшей «сеятельницы», вновь слабо покачал головой. Слегка приоткрыв рот, он что-то пробормотал, но фраза была произнесена им столь тихо, что мальчик и слова разобрать не смог. Затем, развернувшись, мужчина размеренным шагом двинулся в противоположную от притаившегося хранителя сторону, вероятно, решив сразу приступить к его поискам.       Сам же мальчик, сжав в руках кружку, посмотрел на своё подрагивающее на поверхности свежезаваренного чая отражение, решая, как ему теперь правильнее всего будет поступить. С одной стороны, если ему удастся обвести того вокруг пальца, то он сможет остаться дома. С другой же… Он точно не чувствовал от мужчины опасности. Даже больше, тот, если можно так выразиться, выглядел довольно миролюбиво. По крайней мере, куда добрее его «матери». К тому же, если судить по их же словам, зла они ему не желали, наоборот хотели помочь. Правда, он всё ещё не понимал, зачем ему чья-то помощь, но то были взрослые, так что они понимали всяко больше его самого. Раз так, тогда зачем ему и дальше продолжать прятаться? С этой мыслью в голове, мальчик выбежал из-за противоположной стены дома и, привычным жестом оставив чашку на столике, что стоял возле кресла-качалки, побежал вслед за мужчиной.       Услышав скрип половиц за своей спиной, мужчина тут же обернулся. Увидев приближающегося к нему на полном ходу мальчика, он в удивлении приподнял брови и явно собирался было ему что-то сказать, однако мальчик проявил напор и заговорил с ним первым:       — Скажите, кто вы и зачем к нам пришли?       — Ты… — при взгляде на него мужчина осекся. Слегка прищурившись, он внимательнее посмотрел на лицо мальчика, после чего с непонятным для ребёнка видом в который раз за последнее время тяжело вздохнул. Постепенно у мальчика сложилось впечатление, что тот только и мог, что постоянно вздыхать. — И правда, несчастное дитя, — в следующее мгновение на голову мальчика опустилась его широкая тёплая рука, тут же слегка растрепавшая его волосы. — Что же с тобой теперь будет…       Как оказалось, слова, произнесённые мужчиной, не имели совершенно ничего общего с тем, что мальчику не повезло остаться в столь юном возрасте без «матери», и оттого сердобольный мужчина, сердце которого могло впустить целый мир, не меньше, с того момента озаботился его дальнейшей судьбой. Ситуация, на самом деле, была куда более сложной, чем мальчик тогда себе представлял. Пока он отпаивал мужчину заваренным им облепиховым чаем, сердцевина самого мироздания содрогнулась от великого потрясения. Доклад той женщины поднял такую шумиху, равную которой старожилы припомнить, сколько бы ни пытались, так и не смогли.       После того, как женщина вернулась, по приказу «свыше» мальчика взяли за руку и переместили в очень странное и очень душное место, которое тут же вызвало у него неописуемое отторжение. Ему просто было неприятно там находиться, поэтому, не пройдя и пары десятков шагов, он принялся упираться, обращаясь к мужчине с просьбой отвести его обратно домой. На это подхихикивающая втихаря женщина, качая головой, попросила того «перестать капризничать». Да, может, он и капризничал, но мальчик уже просто не мог сдерживать подступившие к глазам слёзы, причину которых он и сам понять не мог.       Так они втроём прошли через очень длинный коридор, пока не дошли до двери, которая находилась в самом-самом его конце. Комната была практически пуста: из мебели там был лишь хлипкий стул, а из украшений — странный рисунок на каменной стене. Войдя внутрь, мужчина с женщиной усадили его на стул, который не вызывал у него доверия, после чего велели повернуться лицом к стене, на которой был изображён странный рисунок. Дерево?       Стоило ему посмотреть на рисунок, как его глаза в испуге округлились, а замершие в уголках слёзы высохли. В этот момент в его голову одновременно проникли десятки, а, может, даже и сотни голосов, который говорили все разом: кто-то задавал вопрос конкретно ему, а кто-то — другому голосу, отчего было совершенно непонятно, что ему делать. Мальчик растерянно приоткрыл рот, после чего испуганно отшатнулся. Стена, на которой был рисунок, исчезла, на её месте оказалось огромное зеркало, в котором он и отражался. Или же нет. Он не был уверен в том, что мальчик в его отражении, у которого было его лицо, на самом деле являлся им. От этой мысли ему стало страшно, его глаза вновь от испуга покраснели, и он хотел было заплакать, но слёзы по его щекам отчего-то так и не потекли.       — Достаточно одного взгляда, чтобы удостовериться в том, что «созревание» так и не произошло, — неожиданно смог разобрать тот чужие слова.       — Да. Пророс, но не созрел. Смею заметить, что в будущем это может стать серьёзной угрозой, — добавил кто-то другой.       — Нестабильность мира всегда приводит к его краху, — убеждённо произнёс третий.       — Это правило. Ужасное неизбежное правило, исключений из которого мы за всю историю нашего существования так и не наблюдали, — согласился четвёртый.       — К нашему большому сожалению, результатом халатности «сеятельницы» станет гибель уже второго закреплённого за ней мира, — со вздохом сделал вывод из всего вышесказанного ещё один голос.       — Гибель? — стало первым словом, которое еле слышно смог произнести мальчик. — Но я-я… Я не хочу…       — Стремление к жизни естественно для всякого, кому удалось вкусить её прелести, однако на данный момент времени это не то, что находится в твоей власти, хранитель. Данное решение отныне принимаем мы, а ты, в свою очередь, обязуешься ему следовать, — хором ответило ему одновременно целое множество различных голосов.       Мальчику показалось, что в этот момент у него аж заложило уши, так громко они прозвучали, стоило им заговорить с ним всем вместе. Но сквозь весь этот ужасающий шум говоривших об одном и том же созданий неожиданно для всех присутствовавших пробился один смутно знакомый мальчику мужской голос. Голос мужчины, который привёл его в это место.       — Позвольте выразить своё мнение по данному вопросу. Мне кажется, что нам не стоит так торопиться с решением. Нельзя не отметить, что предоставленный для рассмотрения мир необычайно стоек. С учётом того, «как», а точнее, почти никак заботилась о нём обозначенная «сеятельница», то результаты его самостоятельного становления и развития весьма и весьма неплохи. Можно даже с уверенностью говорить о некотором «благоприятном прогнозе», касаемо этого мира. В таком случае, может, всё же дадим ему шанс? — предложил тот.       Мужчина явно не стремился к тому, чтобы перекричать остальных. Он говорил спокойным рассудительным тоном, однако звучание его голоса чудесным образом было прекрасно слышно сквозь созданный теми шум.       — Раз ты выдвигаешь подобное предложение, значит, ты же, в свою очередь, готов взять этот вопрос под свою ответственность? — хором недоверчиво поинтересовались у того остальные голоса. Раздался уже ставший мальчику хорошо знакомым вздох.       — …Эта ваша извечная любовь к тому, чтобы всё делать под «чью-либо ответственность», — на этот раз его голос прозвучал немного неясно, но мальчик всё равно смог расслышать каждое его слово. — Да-да, это-то оно и означает. Я готов взять этот мир «под свою ответственность». Теперь-то вы перестанете мучать несчастного ребёнка? Это его первое посещение этого прекрасного места, а вы без конца накидываетесь на него, выставляя всех нас не в самом лучшем свете. К тому же, он и без вас уже пережил слишком много и, вероятно, ему необходимо время для отдыха... Ваше молчание позвольте мне счесть за согласие, так что за сим мы откланяемся, — неожиданно мальчик почувствовал, как его слегка хлопнули по плечу. Резко обернувшись он, однако, никого там не увидел. Но и ощущение чужого прикосновения к плечу так никуда и не исчезло, что перепугало и без того испуганного ребёнка. — Хватит их слушать, всё равно ничего толко… Хм. В общем, уходим отсюда.       Отчего-то он был совершенно уверен в том, что мужчина хотел сказать что-нибудь по типу «хватит их слушать, всё равно ничего толкового они больше не скажут». Мальчик пребывал в полнейшей растерянности, до конца не осознавая, что в тот момент вокруг него происходило. Единственным более-менее знакомым для него человеком в этом месте был тот мужчина, поэтому он доверился ему и, вскочив на ноги, буквально побежал в сторону двери, не оглядываясь. Мальчик не обратил внимание на то, что, стоило ему подняться со стула, как сразу исчезло зеркало во всю стену, сменившись на всю ту же странную картину, и перестали быть слышны голоса, отчего комната погрузилась в звенящую тишину. Он просто бежал, желая, как можно скорее оставить это место позади. ***       Сирин, встав напротив смутно напоминавшего дерево изображения и принявшись его внимательно разглядывать, постарался вспомнить действительно ли так всё в прошлом и было. К сожалению, с тех пор, как он впервые оказался в этом месте, прошло так много времени, что воспоминания о тех годах сильно размылись. Пожалуй, Ведающий отчётливо помнил только то, что с детством, во-первых, связана его любовь к облепиховому чаю, и, во-вторых, шрам под глазом у него остался при непосредственном участии его «матери», что призраком преследовала его во время каждого перехода через пространственный «коридор».       Впрочем, много времени на погружение в воспоминания ему не предоставили. Стоило ему отстать от меньшей версии самого себя на каких-то два-три десятка шагов, как его внутренности резко стало скручивать от нестерпимой боли. Сирин вслух отчётливо выругался, посмотрев при этом прямо на рисунок дерева, после чего скорым шагом направился вслед за собой и тем самым мужчиной, которого сам же в дальнейшем великодушно назовёт Неемией, Князем Познания.       Из всего, что с ним произошло, Сирин смог сделать простой и весьма логичный вывод, что он всё же появился в библиотеке слишком поздно и создание, вызванное в их мир Пертом, каким-то образом смогло «раскрыть» трактат, после чего с нескрываемым интересом углубилось в чтение «судьбы» этого мира, словно та была ни больше, ни меньше, а захватывающим романом. «Главным героем» же этой книги, что, собственно говоря, не было чем-то удивительным, стал хранитель этого мира, вокруг которого постепенно и разворачивались все остальные «события».       Сирин, хоть и ни на мгновение не показывал этого, однако явственно ощущал волнение и даже нечто, очень похожее на страх. События до нынешнего момента времени уже произошли, так что их невозможно было никак исправить, однако будущее… Их будущее, их «судьба» по сути представляла из себя кусок океана, отделённый от остальной воды высокими, непреодолимыми для волн стенами. Воды внутри спокойные, неподвижные. Впрочем, стоит убрать хотя бы одну из стен, как с трудом полученный покой нарушится, внутрь огороженного участка хлынет поток «непредвиденных событий». Полноценные миры без труда справились бы с этим, но их, споткнувшись о самую мельчайшую проблему, на которую другие и внимания-то своего не обратили, тут же впадёт в хаос.       Для предотвращения «безрадостного конца» всего этого «романа» Сирин обязан был дождаться того момента, когда нынешние события плавно перетекут в «будущие» и предупредить саму возможность их изменений. С этой целью он и оказался вынужден «просматривать» всё то, что некогда уже пережил. И, сказать честно, ему было гораздо приятнее, когда он жил, ничего из этого не помня.