Облепиховый чай

      — О, небеса, какое же он солнышко! Какой хорошенький ребёнок, прямо-таки само очарование! А как он мило смущается! Ну же, не надо отворачиваться от тёти. Тётя очень рада, что ей наконец-то удалось увидеться с тобой, малыш Сохель…       Было сложно в это поверить, но всё это сюсюканье исходило изо рта Пэвэти, Княжны Бурь. Вцепившись своими длинными тонкими пальцами в мягкую детскую щёчку, женщина принялась тянуть её то в одну, то в другую сторону, с неподдельным умилением на лице разглядывая до смерти перепуганного ребёнка.       К чести мальчика, тому вполне успешно удавалось стоически выдерживать все её «проявления чувств», кои по незнанию можно было случайно принять за издевательства. Но всё же его полный мольбы о спасении взгляд то и дело метался в сторону Сирина, стоявшего неподалёку от них. В глазах мужчины, в свою очередь, читалось искреннее сожаление. Да, он уже давно заметил его молчаливые мольбы о помощи, но, увы, Ведающий ничем не мог ему помочь. Попробуй он вмешаться в процесс «знакомства» Сохеля с Княжной Бурь, ему немедленно покажут «насколько он не прав». При одной только мысли об этом у Сирина заболело лицо. Ладно, если так подумать, то та всего лишь демонстрирует свою благосклонность к ребёнку, в этом не было ничего для того опасного. По крайней мере, Сирин на это надеялся.       — Прекращай уже, ты же ему все щёки оттянешь. Ещё немного и будет как один из тех глупых псов, у которых щёки по земле вслед за ними волочатся.       Пожалуй, единственным, кто смел открыто противостоять этой, несомненно, грозной женщине, являлся Бадре, Князь-покровитель Тёмных чар. Впрочем, смелость то была или же безрассудство? Сирину не был ведом ответ на этот вопрос. Также ему не было до конца понятно, чувствовал ли тот боль, когда та принималась демонстрировать ему то, как «сильно он ошибся, когда в её присутствии посмел открыть свою пасть». Наблюдая за из раза в раз повторяющейся сценой, Ведающий в какой-то момент начал всерьёз подозревать, что Бадре испытывал от всего этого противостояния какое-то извращённое наслаждение и потому каждый раз в разговоре с ней намеренно лез на рожон.       К слову, о самом Князе-покровителе Тёмных чар. Появление Бадре в их с Лукасом доме в Закатной Долине для Сирина оказалось, пожалуй, самым неожиданным из всех. Насколько ему удалось это припомнить, в прошлом Бадре никогда особо не контактировал с Сохелем. Даже больше, вероятно, они ни разу друг с другом и не встречались вовсе. Оттого-то визит мужчины, сопровождаемый словами о том, что он пришёл всего лишь «познакомиться с вновь вернувшимся Князем», и вызвали у Ведающего столь сильное удивление.       Из-за маски Сирин не мог увидеть выражение его лица, однако это ему и не нужно было, чтобы с уверенностью заявить, что тот явно что-то задумал. Ведающий покачал головой. За годы их знакомства он понял, что Бадре никогда и ничего не делал «всего лишь» или же «просто так». Так, неужто тот, прознав о возвращении Князя Хвори, недолго думая, взял, да и решил провести над ним парочку-другую своих экспериментов? Если, по итогу, догадки Сирина и правда окажутся верны, то это даже хорошо, что Пэвэти так прикипела душой к этому ребёнку. Таким образом, в противостоянии друг с другом они в какой-то момент точно позабудут о самом Сохеле, и тот не пострадает от их «излишнего внимания». С другой стороны, в таком случае резко возрастала вероятность нанесения их с Лукасом дому ущерба, что не очень-то и радовало Сирина. Он вновь покачал головой. И чем только ему не приходилось жертвовать...       — Рот свой закрыл, — всё с той же улыбкой на лице произнесла женщина, продолжая играть с лицом ребёнка. — Ещё хотя бы одно слово скажешь, потом будешь разыскивать свою пустую голову по всем канавам Закатной Долины, — мягкий тон Княжны совершенно не соответствовал тому, какие слова она в тот момент произносила, отчего мальчик, находившийся в непосредственной близости от неё, невольно испуганно сжался. Вдруг и его голова окажется в соседней канаве? — Ох, малыш Сохель, неужто ты испугался? Не бойся, милый мой, я все эти слова плохому дяде Бадре говорю. Знаешь, а ведь он у нас известный дурачок. Правду говорю, самый-самый глупый, и слова у него такие же, как и он сам, глупые, — бросив в сторону Князя один-единственный, но столь многообещающий взгляд, казалось, с ещё большим старанием принялась та сюсюкаться с мальчиком. — И нет бы он один таким глупым и продолжал оставаться, так он, ишь что удумал, других принялся своей глупостью заражать! — запричитала та, затем плавно перейдя к нравоучениям. — Так вот, чтобы не стать таким же глупым, как дядя Бадре, старайся поменьше с ним общаться… Нет, лучше совсем-совсем с ним не общайся. Давай-ка лучше вместе на охоту отправимся? Мне тут сообщили, что в водах на севере завелось чудище. Я как раз хотела отправиться туда и поймать его. Отправишься вместе со мной? Если нам удастся поймать его живым, то я подарю его тебе в качестве домашнего питомца.       По выражению лица Пэвэти становилось ясно, что та искренне считала, будто её предложение о совместной охоте должно было прозвучать для ребёнка весьма и весьма заманчиво. Каково же было её удивление, когда тот ещё больше сжался, с трудом удерживая себя от того, чтобы бесславно сбежать от неё под крыло Ведающему.       Сирин сочувствующе посмотрел на того. Сохель ни прежде, ни теперь не был большим любителем подобного времяпрепровождения, но, с другой стороны, Княжну Бурь это будто бы и не особенно-то волновало. Она была уверена, что его реакция была вызвана вовсе не нежеланием, а обыкновенным стеснением. Так-то он точно не был против поохотиться с тётей Пэвэти!       — Разве ты до сих пор так и не смогла понять, что только тебе одной и нравится охотиться на всех этих твоих чудовищ? — пока остальные хранили молчание, вновь вступил в разговор с ней Бадре, тут же оказавшись щедро одаренным ещё одним её убийственным взглядом. — Что такое? Неужто правда глаза режет? Ну ничего страшного, поболит и перестанет, — слегка склонил тот голову к плечу.       Бадре, казалось, намеренно растягивал каждое своё слово, из-за чего его и без того не самая дружелюбная манера речи, всё больше начала походить на обыкновенную издёвку. Княжна не смогла стерпеть подобного неуважительного отношения к себе.       — То же самое могу адресовать и тебе, Бадре. Без головы жить тяжело, но ты, как посмотрю, уже привык, — женщина предупредительно убрала руку с лица ребёнка, в ином случае у него точно остался бы синяк на лице.       Наконец-то обретя долгожданную свободу, Сохель в тот же миг спрыгнул со своего стульчика и, резко сорвавшись с места, на полном ходу устремился прямиком к Сирину. Стоило юному Князю достичь его, как мальчик тут же спрятался за спиной Ведающего, обхватив его поперёк туловища. Поймав мимолётный взгляд Княжны, Сирин в бессилии улыбнулся, слегка похлопав ребёнка по спине. Этому маленькому негодяю ведь точно ничего не будет, а вот на него самого теперь с большой долей вероятности падёт гнев женщины, из рук которой к нему посмела сбежать понравившаяся той «игрушка». Благо, спор Пэвэти с Бадре и не думал сбавлять свои обороты, благодаря чему об исчезновении мальчика довольно скоро благополучно позабыли.       — И это мне говорит женщина, которая перестала хоть как-то заниматься собственным развитием примерно… Пять-шесть столетий назад? Я никогда не утверждал, что мне известно всё и обо всём, но я хотя бы продолжаю стремиться к тому, чтобы познать этот мир. В это же время кое-кто, на кого мы не будем показывать пальцем, только тем и занимается, что ежедневно выбирает платья для выхода «в свет» или подбирает очередные охотничьи угодья, — всё с той же издёвкой в голосе протянул мужчина. — Ах, точно, совсем забыл. У тебя же есть ещё одна забота — разгонять глупцов, которые посмели думать о том, что ты можешь годиться кому-то в жёны. И правда, глупость какая-то.       — …Теперь ты всё сказал?       Женщина преувеличенно медленно поднялась на ноги и скрестила руки на груди, с высоты собственного роста посмотрев на всё ещё расслабленно сидевшего в кресле мужчину. Она явно пыталась продемонстрировать ему своё доминирующее положение в этой ситуации, однако, увы, Бадре точно не был тем, кого особо волновало сверху или снизу на него смотрят.       — Ну же, я тебя самым внимательнейшим образом слушаю. Ты можешь высказать мне абсолютно всё, что только посчитаешь нужным. Так у меня будет ещё больше оправданий к тому, почему твоя непутёвая голова будет находиться так далеко от не менее непутёвого тела, — с кривой улыбкой на лице заявила Княжна.       — …Сохель, если они всё-таки разрушат нашу гостиную, то как насчёт того, чтобы отправиться в гости к дяде Асклепайосу? — тихонько прошептал Сирин на ухо притаившемуся мальчику. — Ты же помнишь дядю Асклепайоса? — тот в ответ закивал головой. — Там наверняка будет ещё и дядя Фотис, так что нас с тобой будет ожидать от них двоих богатый приветственный стол. Главное, не забыть сообщить о нашем вынужденном переезде Лукасу, а то он вернётся вечером домой, а тут такая картина: дом разрушен, и нас двоих нигде нет. Опять заставим его волноваться, — мальчик внимательно слушал Сирина да кивал головой, подтверждая каждое его слово.       — О чём это вы там вдвоём всё перешёптываетесь?!       Казалось, ещё совсем чуть-чуть и Пэвэти действительно начнёт буквально раздавать пощёчины налево и направо, и почему-то именно в этот момент она решила вспомнить об их с Сохелем существовании. Сирин мысленно простонал. Неужели ему и правда от неё сегодня достанется? Он ведь всё-таки хозяин дома, в котором та находилась, к нему нужно было проявлять хотя бы какое-то уважение!       — Тётя Пэвэти, дядя Бадре, не хотите ли вы печенье? — раздался детский голос Сохеля из-за спины Сирина. Мальчик испуганно сжал одежду мужчины, его голос подрагивал от сильного волнения, но он героически продолжал говорить, чем заслужил искреннее восхищение со стороны Ведающего. — Мы с па… Владыкой Иасоном вместе вчера их приготовили. Надеюсь, они вам понравятся. Мы правда старались.       С силой сжав челюсти, Сирин отвернулся, попытавшись скрыть смешок за кашлем, но этого оказалось недостаточно. Вскоре его начало буквально колотить от смеха, из-за чего ему пришлось закрыть рот руками. Так случилось, что Сирин настолько часто шутил о том, что с появлением в их доме Сохеля они с Лукасом стали «не очень молодыми родителями», что доверчивый мальчик, наивность которого не знала пределов, не поняв шутки в его словах, и правда начал изредка называть Лукаса «папой», чем сильно смущал самого «папу» и жутко смешил Ведающего. Правда, смеялся тот недолго.       Не иначе как накануне вечером произошла следующая ситуация: проходя мимо кухни, на которой те вдвоём как раз и готовили печенье, Сирин услышал, как Лукас обратился к Сохелю со словами, мол, «можешь добавить побольше орехов, твоему отцу это точно понравится». На тот момент Сирин, ужасно смутившись, в срочном порядке убежал подальше от кухни, а сейчас неожиданно всерьёз призадумался. Почему Лукас, поведение которого всегда было заметно более сдержанным, для Сохеля стал «папой», а он, Сирин, кто целыми днями только и занимается тем, что развлекает его, «отец»? Звучит, безусловно, гордо, но как-то слишком уж официально.       — Так ты, малыш, готовил печенье вместе с Владыкой Целительства? — незамедлительно расплывшись в улыбке, поинтересовалась женщина, тут же сменив гнев на милость. — Как это очаровательно. Конечно, мой хороший. Конечно, тётя Пэвэти согласна попробовать печенье. Неси, — кивнула та. Мальчик, отпустив одежду Сирина, хотел было броситься прочь из гостиной, но в последний момент его успели остановить. — Нет-нет, малыш Сохель, ты оставайся здесь, со мной. Пусть этот сходит, а мы с тобой ещё немного вместе посидим. Пообщаемся. Совместную охоту обсудим. Ты же хочешь съездить на охоту вместе с тётей Пэвэти, да?       «Этот», который, между прочим, имел имя и весьма, как Сирин сам считал, благозвучное, озадаченно приподнял брови, после чего тяжело вздохнул. Одна только Княжна Бурь могла себе позволить разговаривать с ним, да и со всеми остальными подобным образом. Увы, поделать с этим уже ничего было нельзя, оставалось лишь подчиниться крутому нраву женщины, в ином случае по «непокорным» будет нанесён беспощадный удар. Не желая, чтобы его записали в один список с Бадре, Сирин, мысленно извинившись перед воззрившимся на него мальчиком, двинулся в сторону кухни, едва ли не вознося молитвы о том, чтобы за время его отсутствия гостиная и всё, что в ней находилось, не пострадало. Этот дом и правда ему очень-очень нравился, так что будет печально, если из-за этих двух «долгожданных гостей» с ним что-то произойдёт.       Поскольку Сирин точно не знал, где конкретно хранилось накануне приготовленное печенье, его поиск занял у него некоторое время. Наконец отыскав две вазочки, в которых то было необычайно аккуратно сложено, он, подумав, отставил вазочку, которая была немного побольше, в сторону, а поменьше взял с собой. Пэвэти с Бадре наверняка были настолько заняты переругиванием друг с другом, что навряд ли по достоинству оценят вкус печенья, которое Лукас приготовил вместе с Сохелем. Да, те просто проглотят его и не заметят, как много чувств было в него вложено. К тому же, Сирин собирался в ожидании возвращения Владыки устроиться вечером в гостиной, если та останется целой и невредимой, и как следует полакомиться им. Ведающий кивнул. Именно так он и поступит.       — Ты и представить себе не можешь, насколько забавно наблюдать за тем, как вы все возитесь с тем, кто уже, получается, дважды принёс смерть всем жителям одного и того же города, — внезапно раздался голос Бадре за его спиной.       Князь-покровитель Тёмных чар был необычайно высок, к тому же, обладал прямой, как жердь, осанкой. В отличие от всех остальных не только Князей, но и Владык при взгляде на него сразу складывалось впечатление, что он отличается от обыкновенных людей. И вопросы, которые тот ему задавал, с самого появления Бадре на свет отличались от вопросов всех остальных. Поистине, особенный среди особенных.       — Скажи, а тебе совсем-совсем не страшно держать его прямо у себя под боком? Ты ведь уже сам не раз становился вместилищем для Кистны, так что тебе, вероятно, как говорится, не привыкать. Но разве ты совсем не беспокоишься о своём драгоценном Владыке Целительства? В отличие от тебя он точно умрёт, стоит заразе проникнуть в его тело, — произнёс Бадре, слегка склонив голову к плечу.       — Отчего-то я очень сильно сомневаюсь в том, что все эти слова — проявление твоей «искренней заботы» о нас с ним, — покачал Сирин головой, после чего, поставив миску с печеньем на стол, серьёзно посмотрел на Бадре. — Так что же ты хочешь всем этим сказать? Это ведь наверняка как-то связано с твоим появлением в нашем доме?       — Как известно, наступать дважды на одни и те же грабли — это обычное для людей явление, но трижды, прости уж меня, — признак глупости. В тот день, однако, тебе всё же удалось предупредить распространение болезни и отдалить ребёнка от посторонних людей до того, как «по сосуду пошли трещины». Я ведь правильно предполагаю, что именно этим ты тогда и занимался в той деревне? — поинтересовался Бадре. — Проверял успел ли он заразить деревенских жителей? Раз барьер ты, по итогу, всё-таки снял, а жизнь людей продолжается всё в том же русле, значит, в этот раз обошлось, — сам же ответил на свой вопрос Князь.       Не спуская с того взгляда, Сирин промолчал, поскольку как его размышления, так и выводы на этот раз оказались абсолютно верны. Посреди ночи неожиданно ощутив слабые отголоски сил, возвещавших о пробуждении Князя Хвори, он немедленно отправился в ту деревню, откуда они исходили. Убедившись в стабильности душевного состояния ребёнка, он перешёл к проверке здоровья жителей. Благо, в этот раз им несказанно повезло: с мальчиком всё было хорошо, деревенские жители живы и здоровы, а Кистна — крепко запечатана, не имея возможности и носа наружу показать.       — Сейчас этот ребёнок выглядит вполне себе довольным своей нынешней жизнью, но как долго это ещё будет длиться? Постепенно воспоминания о прошлом будут пробуждаться в нём. Ты и без моих напоминаний знаешь, что для Кистны сожаления — ключ к сердцу. Неужели ты не боишься, что она вновь воспользуется столь щедро предоставленным ей шансом обрести свободу и, став мором, поглотить нас всех? — на этот раз, задав свой вопрос, Бадре замолк. Ответ на этот вопрос он хотел узнать именно что от Ведающего.       Сирин задумчиво посмотрел на того в ответ. Интересно, что этот вопрос, пусть и в несколько иной форме, но уже когда-то задавали ему. Правда, тогда это сделал совершенно другой человек и их разговор, по итогу, перерос в спор, а после — в ссору. На этот раз ни он сам, ни стоявший перед ним Бадре не собирались спорить. У Князя-покровителя Тёмных чар просто был такой характер. Ему было любопытно услышать ответ на мучавший его вопрос, и он привык немедленно утолять своё любопытство. «Смущение» или «стеснение» были словами, смысл которых, безусловно, был тому известен, однако Князь никогда не ассоциировал их с собой, поэтому ему не составляло особого труда задать любой, казалось бы, самый неудобный или неприятный вопрос. Таков уж был Бадре, и он, к беде ли радости, но уже никогда не изменится. Так что, остальным оставалось лишь принять его таким, каков он есть. Или же жить в условиях беспрерывных споров и обменов проклятиями, составлявших основу их с Пэвэти общения.       — Настанет момент, когда память о прошлых событиях начнёт к нему понемногу возвращаться. Этот период станет для нас всех… Непростым. Но я убеждён, что на этот раз всё окончится иначе, — уверенно произнёс Сирин. — Дети, что книга с пустыми листами, которая постепенно заполняется как их родителями, так и их окружением, а также — самими детьми. Мы с Лукасом постараемся окружить его заботой, которой ему всё это время не хватало. Кроме того, в его окружении появились вы: не далёкие образы, о величии и могуществе которых говорили в его присутствии обыкновенные смертные, а вполне себе настоящие живые люди, со своими сильными и слабыми сторонами, — Сирин устало потёр переносицу. — Знаешь, даже то безобразие, которое происходит сейчас в нашей гостиной между тобой и Пэвэти, в некоторой степени также показывает вас в качестве обыкновенных людей, которые без зазрения совести ругаются друг с другом при посторонних, — попытался тот между делом отчитать того, но Бадре, вероятно, умело пропустил его слова мимо ушей, оставив их без своего комментария. Сирин, вздохнув, покачал головой. — В любом случае до того дня, когда к нему начнут возвращаться воспоминания, я хочу ему показать как можно больше подобных ситуаций. Он должен испытать так много различных встреч, что опыт нынешней жизни затмит его прошлую. Да, будет непросто. Но на этот раз, к тому же, не будет силы, что окажет на него «пагубное влияние», — расплывчато произнёс тот. — Зато будем мы, те, кто готов его поддержать. Он увидит, что мы все обычные люди, однако, каждый из нас занимается своим важным делом. И он такой же, как и все мы, — высказавшись, посмотрел он на Бадре.       Сирин почувствовал, как задумчивый взгляд Князя остановился на его лице, после чего плавно перешёл на пол. Его любопытство было удовлетворено, и теперь он с внутренним довольством пытался как следует «распробовать» полученные сведения, силясь понять достаточно ли этого. Появятся ли у него ещё вопросы? Если так, то нужно было поторопиться и задать их.       — Как и всегда, ты говоришь довольно складно, — тщательно всё обдумав, наконец произнёс тот. — По тебе видно, что ты действительно веришь в собственные слова. Посмотрим, насколько близкими к истине, по итогу, они окажутся, — кивнул Бадре. — Впрочем, если в какой-то момент тебе всё-таки надоест играть роль «матери» этого странного «семейства», то ты всегда можешь отправить «малыша Сохеля» ко мне на обучение. Поверь, уж я найду для него занятия. Он у меня испытает так много «различных встреч», что ты даже и представить себе не можешь, обещаю тебе, — не мог не сказать что-то странно звучащее в конце Князь-покровитель Тёмных чар.       Сирин, отвернувшись от того, тяжело вздохнул. Значит, он угадал, тот и правда собирался провести какой-то эксперимент с участием малыша Сохеля. Его догадки, как чаще всего и бывало с догадками, связанными с Бадре, вновь оказались верны, пусть это его совсем и не радовало.       — Давай начнём с того, что роль не «матери», а «отца» семейства. Не нужно так спокойно разбрасываться столь важными званиями, — поправил тот его. — Также предлагаю сделать вид, что ты между строк не проговорился мне о своих истинных намерениях касаемо мальчика и что ты действительно просто хочешь пригласить его к себе в гости. Так вот, прежде чем звать кого-то к себе, для начала разберись со всеми своими делами. То, что обитает в твоей лаборатории, может напугать ребёнка.       — Что для одних — беспорядок, для других — ставшее привычным положение вещей в пространстве, — пожал плечами Бадре. — Это касается и того «беспорядка», о котором ты мне говоришь, — слегка склонил голову к груди тот. Сирин вздохнул, после чего, вновь взяв руки всё ту же вазочку с печеньем, подошёл к нему ближе.       — Бедствие, которое несёт за собой появление Кистны, конечно, не соизмеримо с потерями, которые приносит твоя жажда познания, но и те не стоит сбрасывать со счетов. Я уже давно заметил, что, чем тише ты начинаешь себя вести, тем больше проблема, которую ты затем вызываешь. Позволь мне понадеяться на то, что твоё появление не является предвестником новой головной боли для меня, — серьёзно посмотрев на того, произнёс Сирин.       — Неужто ты обо мне столь плохого мнения? — озадаченно поинтересовался Князь-покровитель Тёмных чар. Не будь у него на лице маски, Сирин наверняка бы смог увидеть то, как тот, глядя на него в ответ, невинно похлопал своими длинными ресницами.       — К сожалению, Бадре, я тебя даже слишком хорошо знаю, — прищурившись, честно ответил тот, после чего поднял руку и неожиданно слегка похлопал того по плечу. — Но, увы, это всего лишь предположение. Точнее, я чувствую, что нечто не очень хорошее зреет с твоей стороны, но до сих пор ничего так и не произошло, поэтому-то и предупреждаю тебя заранее. Пойдём, несчастный малыш Сохель уже наверняка порядком натерпелся из-за Пэвэти. Кто-то должен взять удар на себя, — вздохнул тот. — А кто, если не ты, Бадре, может это сделать?       — Ты беспощаден, — покачал головой Князь, отправившись вслед за ним. ***       В Закатной Долине незаметно наступила ночь. Сохель, которому за прошедший день пришлось пережить целое множество самых настоящих потрясений, вызванных появлением в их доме за раз аж двух Князей, ни один из которых не отличался лёгкостью характера, уже давным-давно крепко спал в своей постели, старательно восстанавливая силы после этого отнюдь не простого дня. Убедившись в этом, Сирин тихо прикрыл дверь его комнаты, после чего спустился вниз, в гостиную.       На чайном столике его уже ожидали заранее подготовленные остатки печенья, а также бутылка вина, которую ему во время его очередного посещения Сада Алых Азалий подарил Амэнтиус. На самом деле Сирин уже давненько не пил ничего, что содержало бы алкоголь. Просто у него всё никак не было ни желания, ни повода для этого, а после появления в их жизни Сохеля, он и вовсе посчитал, что ребёнку будет неприятно лицезреть пьяных, неспособных устоять на ногах взрослых. Однако их с Бадре сегодняшний разговор создал у него именно такое настроение. Настроение выпить, пока из-за одолевшей тебя сонливости бутылка не выпадет из твоих рук, а давным-давно потерянный бокал ни скатится с дивана, оставив на чистом ковре бурые разводы. И это всё только лишь из-за того, что Бадре напомнил ему о том давнем разговоре с Пертом.       Сирин всем своим сердцем продолжать верить в Сохеля, в его силу воли и стойкость. Но наличие веры не всегда являлось показателем абсолютного успеха того, во что ты веришь. По этой причине Ведающий с того дня, как привёл мальчика в их дом, начал подготавливать себя к тому, что ему, вероятно, вновь придётся принять кару в себя. Впрочем, как и говорил Бадре, Сирин прожил бок о бок с ней так много лет, что ещё одна встреча с Кистной уже не стала бы для него чем-то столь шокирующим. Да, пусть он стал бы чуть более нервным и неспокойным, но то была цена за благополучие всего мира…       Сирин резко мотнул головой. Ну и что это такое? Вот же, он вновь начал думать о худшем варианте развития событий, как о чём-то неминуемом, что было не очень хорошо. В первую очередь, по той причине, что в последнее время он начал всё чаще и чаще этим заниматься. Нет, всё ещё хуже. Он вновь начал невольно возлагать весь груз на свои собственные плечи, с готовностью беря ответственность за Сохеля на одного себя, а ведь Сирин обещал этого больше не делать. Ему нужно было больше доверять другим, делая больший упор на совместные действия. Именно в этом он и видел залог их будущего успеха.       Тяжело вздохнув, Сирин всего за несколько глотков опустошил бокал, после чего закинул голову на спинку дивана, упёршись взглядом в деревянный потолок. Прошлое уже не изменить, будущее — предопределено. Осознание этого угнетало его. Впрочем, хоть то и было предопределено, однако никто из всех них не знал, что именно их ожидало. Никто не исключал того, что все его страхи изначально были пусты.       Может, пройдёт всего лишь каких-то несколько десятков лет, и в Закатной Долине наконец-то объявится её первоначальный хозяин. Впрочем, Сохелю вовсе не было нужды в том, чтобы брать на себя все дела Закатной Долины. Если ему захочется пойти по иному пути, то так тому и быть, никто не посмеет ему помешать заняться любым иным делом ли ремеслом. Может, у него неожиданно появится любовь к созданию каких-нибудь артефактов? Тогда можно будет обраться к Ициару с просьбой позаниматься с ним. Различные искусства? Тут Асклепайос, Сирин был в том совершенно уверен, с радостью придёт на помощь. Если же его интересы останутся прежними, то Лукас сможет взять его в качестве своего личного ученика в обитель…       — Так ты всё это время был в гостиной.       Удивительно, но стоило Сирину только подумать о нём, как в гостиной незамедлительно прозвучал голос Владыки Целительства. Улыбка медленно расплылась на его лице, но, как бы тот ни старался, выглядела она отчего-то немного кривоватой, выдавая выпивоху с головой. К своей ли чужой беде, но за это время он успел выпить достаточно, чтобы с трудом контролировать не только своё тело, но и свои мысли. А, как говорится, что у трезвого на уме — то у пьяного на языке. Вернувшемуся домой Лукасу предстояло выслушать очень длинный и весьма душещипательный, но, к сожалению, совершенно пьяный монолог. Если, конечно, его язык развяжется из того тугого узла, в который успел завязаться.       — Ты опять задержался в обители, — вскинув руку, обвинил его Сирин.       Развернувшись в сторону голоса, он попытался разыскать того взглядом, но его действия оказались столь резкими и оттого совершенно нескоординированными, что он при этом всём чуть было не свалился с дивана. Благо, куда более расторопный и, что важно, трезвый Владыка успел его вовремя подхватить.       — Сколько же ты уже успел выпить? — раздался голос Лукаса прямо над его головой, после чего ему осторожно помогли сесть в более устойчивую позу.       — Ох, премногоува… — несколько раз попытался тот произнести слово «премногоуважаемый», однако то ему всё никак не желало поддаваться, поэтому он принял волевое решение прекратить позориться и остановиться на «уважаемом». — Просто уважаемый Владыка, знаешь ли, бывали времена, когда я пил куда больше, но алкоголь отчего-то воспринимался мною гораздо легче, — покачал тот головой, из-за чего его немедленно укачало, и он тут же остановился. — Тогда, после второй трагедии, произошедшей в Сует, мне казалось, что алкоголь помогает мне хотя бы немного приглушить голоса в голове. Я каждый день пил столько вина, что и вспоминать-то теперь страшно, но чувствовал я себя при всё этом почему-то гораздо лучше, чем сейчас. Неужто и правда старею? — со страхом в голосе пробормотал тот. — Нет, это, вероятнее всего, всё-таки связано с телом. То всё же было не вполне настоящим, хотя и имитировало большую часть его функций… — в какой-то момент эти мысли показались ему неоправданно сложными для столь расслабленно протекавшего вечера, поэтому он, замолкнув, со вздохом привалился к Лукасу, который тем временем молча сел рядом с ним. — Знаешь, у меня сейчас именно такое настроение, чтобы начать спрашивать, как сильно ты меня любишь. Всегда ли ты будешь рядом со мной? Знаешь ли ты, как долго будет длиться это «всегда»? Но даже я сам этого не знаю, куда уж тебе это знать… А ещё тот дурацкий кошмар, в котором она завалила меня своими глупыми вопросами… — еле слышно пробормотал тот. — Все эти сравнения со «звёздами» и «лодками», я так от них, если честно, устал, но хотя бы решился в «колыбельную» тебя отвести… Лукас, ты же понимаешь, о чём я тебе говорю?       Незаметно скатившись вниз, на его колени, Сирин развернулся и обнял его поперёк туловища, после чего поднял на него взгляд, ожидая от того ответ. Пожалуй, если бы тот, посмотрев на пьянчугу, покачал головой, то сам бы пьянчуга его наверняка понял. На самом деле Ведающий и сам лишь смутно понимал, что хотел до того в этот момент донести, но Лукас, изрядно удивив того, неожиданно кивнул. Кивнул, после чего склонил голову и поцеловал его. Сирин, удивившись ещё пуще прежде, широко распахнул глаза, невольно наблюдая за тем, как затрепетали его светлые ресницы. С явной неохотой, но он сам первым положил руку на его плечо и оттолкнул Лукаса.       — Хватит-хватит. От меня ведь за версту несёт алкоголем. Не думаю, что это может показаться тебе хотя бы мало-мальски приятным, — пробормотал тот, после чего вновь его поцеловали.       Запах алкоголя, который окружал его, смешался с запахом лекарственных трав, исходивших от тела и одежды Владыки, в гремучей смеси, порождая столь необычное, но в то же время будоражащее ощущение. Вместе с тем по телу Сирина постепенно распространилась приятная нега, сделав того донельзя расслабленным и ленивым. Казалось, будто все его прежние волнения незаметно отступили, испуганно забившись по пыльным углам, вынужденно предоставив место этому тёплому ощущению в груди, которое появлялось каждый раз, когда он находился рядом с Лукасом.       — Так ты из-за того кошмара привёл меня к «ядру»? — тихо спросил у него Лукас немногим позже.       Сирин, мысли которого наравне с телом как не слушались его, так и продолжали упрямо не слушаться, кивнул, тут же в испуге замерев, лишь несколькими мгновениями позже найдя в себе силы, чтобы поднять на того взгляд. Он всё не мог понять, хорошо то было или плохо, что он признался ему в этом? Что он теперь о нём подумает? Нет-нет, необходимо было как можно скорее исправить эту неприятную ситуацию! Главное, правда, в процессе не сказать чего-нибудь лишнего, тем сам ещё больше усугубив собственное положение.       Собственно, он этим, по итогу, и занялся, усугублением своего незавидного, как тот думал, положения:       — То есть, ты не подумай, я бы рано или поздно, но обязательно вас познакомил и без того кошмара. Ты же и сам слышал слова «ядра», правильно? Я ведь не раз и не два раза, а целое множество раз говорил ему о тебе. Так, я это к чему?.. А, так вот. Это было лишь вопросом времени, когда бы я тебя привёл в то место. Просто мне не доставало, вероятно, смелости, чтобы встать перед тобой и твёрдо сказать, мол, «немедленно бросай все свои дела, мы отправляемся в мою «колыбель»» Ну, право слово, ты же занятой человек, в обитель явно не развлекаться каждый день отправляешься...       C каждым его последующим словом глаза Лукаса постепенно округлялись всё больше и больше, однако в самом конце тот неожиданно взял и улыбнулся ему. Было принято считать, что Владыка Целительства, чьё сердце закалилось столетиями, проведёнными в обители, не так уж и часто улыбался. Причём так считали люди как внутри, так и вне самой обители. Так, его личные ученики наверняка посчитали бы его нынешнее выражение лица самым настоящим чудом, предвестником скорого снега посреди лета. Пожалуй, в этом не было ничего удивительного, ведь во время работы у него не так уж и часто возникают поводы для радости. Когда же тот находился дома, рядом с Сирином, тот улыбался гораздо чаще. Чаще всего, правда, вовсе не потому, что тот его как-то по-особенному удачно смешил. Вовсе не по той причине.       — Мне очень жаль, что я не смогу познакомить тебя со своими родителями, — негромко произнёс Лукас, своими словами прервав извинения Сирина, становившиеся всё более и более бессвязными. Тот немедленно притих, принявшись внимательно ловить каждое слово Владыки Целительства. Или же тому виной было то, что сон начал понемногу одолевать его, из-за чего тот начал потихоньку засыпать. — Не беспокойся об этом. Совершенно не имеет значения, в какой момент времени это произошло, ведь сам факт того, что ты поделился со мной столь важным для себя местом, вызывает во мне радость... Однако, я не совсем понял, что ты имел в виду под «звёздами» и «лодками», но насчёт твоих предыдущих вопросов… Я сделаю всё, что только от меня зависит, чтобы мы были вместе так долго, как только это возможно.       Стоило его словам прозвучать, как гостиная погрузилась в тишину. Могло показаться, будто Сирин, не сдержавшись, заснул, настолько тихим и размеренным стало его дыхание. Лукас первым делом об этом же и подумал, когда так и не услышал от него ответа. Слабо покачав головой, он попытался осторожно развернуть Сирина так, чтобы затем, не разбудив того в процессе, поднять его на руки и отнести в постель, а то негоже это спать в гостиной. Но тот неожиданно остановил его руку.       Сумев приподняться без посторонней помощи, он со вздохом опустил голову тому на плечо, устремив взгляд в сторону окна, за которым открывался вид на бескрайнее звёздное небо. Насколько же оно на самом деле бескрайне? Ведь будь оно действительно бескрайним, то как много места занимали небеса, принадлежавшие всему тому нескончаемому множеству миров, скрывавшемуся за теми однотипными дверьми? И при этом им всем, подумать только, удаётся уместиться в кроне «материнского древа».       Да, «мать всех матерей» поистине всемогущественна, раз Ей удаётся в той или иной степени поддерживать их всех. Так, можно ли Сирину, такому «маленькому» и «незначительному» попросить для себя немного счастья? Да, можно ли ему хотя бы в этот летний вечер подумать не о мире вокруг и людях, которые его населяют, а о самом себе? Ему всего лишь хотелось, чтобы «всегда» действительно длилось «всегда»: начиная от сегодняшнего вечера и вплоть до самой последней страницы трактата. Конечно, было самонадеянно считать, что «материнское дерево» и правда могло в тот момент услышать его просьбу и, пожалев его, немедленно бросилось переписывать запечатлённую в трактате «судьбу», если та действительно отличалась от его просьбы, но… Было бы так чудесно, если бы «судьба» изначально оказалась к ним с Лукасом благосклонна.       — …Знаешь, а к нам сегодня в гости заходили Бадре с Пэвэти, — прикрыв глаза, устало заговорил тот. — Неудачно, конечно, вышло, что они один и тот же день для визита выбрали. Такой шум в доме стоял, удивительно, что у меня голова от него, по итогу, не разболелась. Ты бы это видел: они сначала проклинали друг с другом, а потом начинали лезть со своим сюсюканьем к нашему бедному Сохелю… Когда Бадре уже собирался возвращаться к себе домой, я попросил его остаться. Мы с ним немного поговорили о… Твоём даре, если позволишь его мне так назвать. Я говорю о твоей способности ощущать «запахи» души.       — При всём моём уважении к Князю-покровителю Тёмных чар, но… — не договорив, покачал головой Лукас.       Сам Владыка Целительства не знал, что это за «дар» такой, откуда тот у него взялся и почему именно он им владел. Его, если быть до конца честным, это не так уж и сильно волновало. Главное, что однажды тот ему сильно помог, спустя долгие годы разлуки позволив ему узнать «заметно изменившегося» Сирина.       — Я понимаю причину твоих сомнений. Если уж я, «Ведающий» и хранитель этого мира, не знаю природу твоего дара, то и другим это навряд ли будет ведомо, однако у этого любопытного ребёнка всегда довольно неплохо «варил котелок», пусть то, что в нём «варилось» далеко не всегда являлось безопасным для окружающих. Я подумал и решил, что его размышления могут помочь нам, навести на новые догадки или же подтвердить уже имеющиеся, — пожал тот плечами.       — И как? Он помог тебе? — казалось, будто Лукас поинтересовался у него только по той причине, что он должен был об этом поинтересоваться. Потому что по словам Сирина становилось ясно, что он хотел, чтобы тот задал ему этот вопрос.       — Ох, Бадре сказал мне то, что в подобной ситуации мог сказать только один Бадре: «Если вам не удаётся отыскать ответы на свои вопросы путём визуального осмотра, то остаётся только вскрытие», — хмыкнул в конце Сирин, после чего со вздохом крепко обнял того. — Знаешь, я предпочту и дальше продолжать думать, будто я недостаточно внимательно всё «осмотрел», потому как вариант со «вскрытием» даже звучит довольно-таки сомнительно, — недовольно пробурчал он, после чего поднял на того взгляд. — А раз так, то нам придётся провести «визуальный осмотр» немного более внимательно, а то и несколько раз, но как можно тише, потому что наверху спят дети, — приложив палец к губам, произнёс тот, устремив взгляд к потолку.       На самом деле, Сирин в тот момент ему соврал. Нет, «соврал» — это слишком громко сказано. Он «сказал ему не всю правду», если таковую действительно можно было считать «правдой». Ту, вероятно, им уже никогда не удастся узнать, ведь знавший её человек уже давно обрёл свой покой в земле.       С некоторых пор у Сирина имелась одна весьма смелая догадка, которой он ни с кем, включая Лукаса, не делился. С чем мог быть связан «запах», который был способен ощутить Лукас? Нет, даже не так. Почему в случае Сирина то была именно «облепиха»? Когда Ведающий, расспрашивая того об его даре, однажды поинтересовался, чем «пахнет» от других, тот, подумав, сказал, что для Амэнтиуса то был «запах виноградных листьев», а вовсе не «вина», как собирался было пошутить Сирин, а для, к примеру, Фотиса — «запах влажной земли». Интересно, что Идвиг и Приам испускали «запах» только в том случае, когда находились вместе. Это был «запах крови и мёда».       Тщательно обдумав всё, что тот ему рассказал, у Сирина неожиданно появилась одна весьма и весьма смелая догадка. А что, если ему каким-то образом удавалось «ощущать» «поворотные моменты» или же «важные моменты» чужой жизни?       Для самого Сирина то была «облепиха» потому, что она символ его детства и юности, обещание, которое он некогда дал самому себе. И в то же время именно «облепиховый запах» помог Лукасу узнать его во время их второй, получается, встречи. То же самое, если так подумать, выходило и для остальных. «Виноградные листья» Амэнтиуса наверняка были напрямую связаны с его винодельней. Изначально та задумывалась как обыкновенный дом, который тот построил для своей несостоявшейся «первой жены», матери его первого, самого старшего сына, которая погибла вскоре после рождения ребёнка. «Влажная земля» в случае Фотиса символизировала его нежелание принимать роль, которую ему отвели смертные, его вечная борьба с «клеймом» вестника голода. «Кровь и мёд» — это символы «радости победы» и «горечи поражения», которые долгое время разрывали Саваша на части. Если так, то не было ничего удивительного в том, что «запах» исходил только тогда, когда те двое находились рядом.       Но каким образом в принципе может быть возможно ощущать события, которые произошли многие годы назад или же, наоборот, которым только предстоит случиться? Сколько бы Сирин ни ломал голову над этим вопросом, но ответ всё никак не находился. По этой причине эта догадка и была отложена им в долгий ящик вплоть до тех пор, пока их с Князем Познания разговор не зашёл о Лукасе и его необыкновенном даре.       Выслушав его сбивчивый рассказ, Неемия выдвинул не менее смелое, чем его, предположение — так, если согласиться с тем, что он действительно ощущает «поворотные точки», тогда мог ли Лукас каким-то образом связан с «трактатом», в котором и была буквально прописана «судьба» их мира? Но как может самый обыкновенный человек оказаться связан с «трактатом», который был создан «материнским древом» за много лет до его появления на свет? Только в том случае, если он вовсе не был таким уж и «обыкновенным». И их недавний поход в «колыбельную», а затем и перемещение к «ядру» доказали это.       Лукас, сам того не ведая, ступил на территорию его «колыбельной» так спокойно, будто это и правда не составляло для него каких-либо трудностей. Загвоздка заключалась в том, что никто иной просто не смог бы повторить это. Путь в «колыбельную» был закрыт для всякого, кроме самого Сирина, выросшего в ней, и Неемии, который имел в неё доступ благодаря более высокому положению в их «рабочей иерархии». Собственно говоря, именно по этой причине Ведающий в течение довольно длительного времени и не приводил его туда. Сирин просто не верил в то, что это получится, но тот сон с участием его «матери» внезапно подтолкнул его к этому решению. Они ведь ничего не потеряли, если бы попробовали, правильно? Ведающий очутился бы в «колыбельной», а Лукас так и остался бы в их доме. Ни для кого, в конце концов, опасности это не представляло.       Говоря о том сне, собственно говоря, Сирин не удивился бы, узнай он, что с самого начала то не были ни «игры его разума», ни попытки его внутренних страхов взбунтоваться против него. Вполне могло оказаться такое, что, наконец пробравшись через «лабиринт собственного разума», к нему во сне заявилась его «заплутавшая сеятельница», которая в течение всего их разговора старательно втаптывала его в грязь, искренне пытаясь защитить другого. Лукаса. Как Ведающий подозревал, маленького хранителя её предыдущего мира, которого она так сильно любила и болезненная потеря которого привела к тому, что она всем своим сердцем возненавидела мир Сирина.       Неожиданно потянувшись к Лукасу, Сирин, с силой прижав того к себе, крепко его поцеловал, чем даже немного взволновал того. Он довольно редко бывал настолько напорист. Могло ли быть тому виной выпитое вино? Но нет, на этот раз Владыка не угадал. Во всём были виноваты обуревавшие его мысли.       Эта догадка исходила из предыдущей и в своей основе имела целое множество допущений, которые нельзя было ни подтвердить, ни опровергнуть. Так, если душа Сирина действительно была каким-то образом связана с той сиренью, с которой он ощущал неясное родство, то и у того кустарника облепихи, «осколка» из другого мира, тоже «кто-то обязательно должен быть». Просто сам «осколок» после пережитой трагедии оказался настолько слаб, что ему понадобилось очень много времени, чтобы наконец обрести форму и переродиться в облике мальчика, Лукаса, записей о появлении которого в документах обители так и не удалось отыскать.       Казалось, будущий Владыка в один день просто взял и появился, смешавшись с остальными учениками седобородого Иасона. В дальнейшем этому мальчику удалось пробраться сквозь перипетии пространственного заклинания к Сирину в «полуночные покои». Это произошло по той причине, что у него уже в столь юном возрасте не было ни целей, ни стремлений. Впрочем, даже когда тот обрёл желание обучиться целительскому ремеслу, он не потерял дорогу к «полуночным покоям». Неужто его желание не было серьёзным, всего лишь мимолётный каприз ребёнка? Нет, тогда и сейчас Лукас серьёзно относился к целительству, по итогу, обретя в этом своё призвание. Причиной же «отсутствия стремлений» было то, что он, сам того, вероятно, не ведая, ещё задолго до их встречи потерял первопричину самого своего существования, а именно сохранение вверенного ему мира. Тогда, получается, что заклинание, которое было использовано Сирином, реагировало именно что на эту потерю.       Однако, взамен первопричины своего существования Лукас неожиданно обрёл дар, который, что важно, был необычен для этого мира и каким-то образом, вероятно, был связан с «трактатом». Откуда он у него появился? Нет. Кто его ему даровал? Ответ на этот вопрос был одновременно сложен и прост. На такое было способно лишь одно-единственное существо, «материнское древо». Именно Оно было тем, кто некогда «написал» их «судьбу». Так могло ли Оно, приступив к «написанию», обнаружить в «колыбели» Сирина маленького, но столь отчаянно цепляющегося за свою жизнь «пришельца»?       Мотивы и стремления «древа» не были никому доступны, Оно всегда действовало согласно своего разумения. Могло ли Оно, удивившись столь неожиданному стечению обстоятельств, смеха ради свести их судьбы? Могло. Могло ли оно, зная прошлое Сирина, связать его с человеком, который был единственным, кто способен дать ему счастье? Могло. Могло ли Оно в принципе не иметь к этому никакого отношения? Ещё как.       В конце концов это всё были лишь его догадки, основанные на целом множестве допущений. Правду ни ему самому, ни Лукасу уже было не узнать. Только если он, совсем обнаглев, не заявится к самому «материнскому древу» и, грозно топнув ногой, не потребует от Того ответы. Но, если так подумать, то для чего они ему? Было ясно, что самого Лукаса совершенно не интересовала природа его дара. Для него самым важным являлся человек, которого удалось благодаря этому дару отыскать и который теперь находился подле него. Для самого же Сирина…       Кем бы, по итогу, на самом деле ни оказался Лукас, для него он так и останется всё тем же «маленьким цыплёнком», которого он некогда повстречал в Акте. У него большая сумка, в которой очень много лекарств на все случаи жизни и ещё больше — золотых монет, которыми тот совершенно не умеет распоряжаться. Владыка серьёзен в работе и добр к нему: всегда готовит ему завтрак, не жалуясь и стоически съедая то, что иногда готовит он сам. В их общем доме постоянно витает аромат облепихи, кусты которой они вместе высадили на заднем дворе.       У Сирина, откровенно говоря, всегда было туго с воображением, однако свою любовь он отчего-то всегда представлял именно так. Не шумную и страстную, а тихую и спокойную. Ту, которую ему подарил Лукас.