Облепиховый чай

      «Младший» Сирин, который на самом деле являлся никем иным, как «ядром» мира, произросшим из семени, что посадила «сеятельница», оказался необычайно шумным и непоседливым ребёнком. При разговоре с ним складывалось впечатление, будто он просто не был способен говорить, не поднимая при этом голоса. Да и усидеть на месте тот тоже не мог: без конца суетясь, вскоре он, спрыгнув с постели, принялся наматывать круги вокруг кровати и на чём свет стоит ругать Сирина за его «полнейшую безалаберность» и «бесчувственность». Кем только Ведающий у него за это время не успел побывать: и «сказочным тугодумом», и «полным недотёпой», и просто «идиотом», — но самого Сирина все эти обидные обращения, казалось, совершенно не волновали. Склонив голову, он незаметно подобрался ближе к кровати и уселся рядом с Лукасом, после чего тихонько прошептал ему на ухо:       — На самом деле я раньше очень много рассказывал ему о тебе. Он, наслушавшись моих рассказов, очень сильно захотел увидеться с тобой лично, но это не так уж и легко было сделать. По многим причинам, — ещё тише добавил тот. — Не обращай внимание на его поведение, просто он очень волнуется. Понимаешь, ты первый человек, с которым я его познакомил. Ему просто всё никак не удаётся справиться с волнением, вот и шумит по делу и не очень, — Сирин отпрянул от него, после чего окинул того внимательным взглядом. — Но в одном он точно прав, я совершенно не подумал о том, что мне «провалиться в его мысли» может оказаться гораздо легче, чем для тебя. Ты точно себя хорошо чувствуешь? Нигде не болит? Голова не кружится? — Лукас слегка покачал головой, показав, что с ним всё хорошо, но тут же с недоумением в глазах посмотрел на него.       — Как ты сказал? Провалиться в мысли?.. — переспросил тот.       Сирин кивнул, после чего приоткрыл было рот с явным намерением пояснить ему свои слова, но неожиданно его более юная версия, обнаружив их тайное сближение, произошедшее у него буквально за спиной, подбежала к Ведающему со спины и, обхватив его поперёк туловища, старательно потащила его в сторону от Лукаса, отчаянно при этом краснея от натуги.       — А ну быстро отошёл от него! — пытаясь стащить того с кровати, воскликнул младший Сирин. — Ты ведь даже и не пытаешься думать своей непутёвой головой! Разве ты не видишь? Ему необходим отдых, а ты смеешь его всякими глупостями нагружать! И вообще! Что это за перешёптывания друг меж другом в моём присутствии?! Неужели тебя правилам хорошего тона совсем никто не обучал? Так я прямо сейчас возьму и начну учить! Ведь не посмотрю на то, что ты уже такой здоровый лоб вымахал!       В то время пока взрослый Сирин отчаянно краснел, пытаясь сдержать рвущийся наружу смех, младший продолжал прикладывать все имеющиеся у него силы на то, чтобы утянуть его в сторону. Лукасу, который так и продолжал спокойно лежать на кровати, оставалось лишь растерянно переводить взгляд с одного на другого. Он не знал, с какой стороны к ним лучше всего будет подступиться, да и… Нужно ли это им было? Чем дольше он за ними наблюдал, тем больше убеждался в мысли, что они, вероятно, столь необычным образом… Развлекались? Играли?       Итогом довольно длительной возни этих двоих стало полное поражение младшего Сирина. Старший, увы, оказался для того слишком тяжёлым, о чём ребёнок ему открыто заявил. Сирин в ответ лишь фыркнул, оставив его замечание без должного внимания. Он, между прочим, взрослый мужчина, так с чего же ему быть легче пушинки? Младшему Сирину этого будто бы было не понять. Закатив зелёные глаза, он тяжело вздохнул и без сил повалился на кровать прямо рядом с Владыкой. Комната погрузилась в тишину. Сирин на пару с Лукасом посмотрели на распластанного ребёнка, после чего обменялись молчаливыми взглядами: у Сирина тот был извиняющимся, а у Лукаса — понимающим.       Такой «простой», казалось, вызвал у непоседливого младшего Сирина ещё большее недовольство. Приоткрыв глаза, он, прищурившись, посмотрел на Сирина, после чего, подняв руку, ткнул своим маленьким пальчиком в сторону, где, насколько Лукас смог вспомнить, находилась кухня. Лицо «маленького» Сирина скривилось в крайне изнеможённом выражении:       — Безобразник, ты посмел меня уморить! — Сирин в ответ лишь слегка приподнял брови, решив тактично умолчать о том, что инициатором всей этой «возни» являлся именно этот «маленький ураганчик». — Я теперь хочу пить! А ну быстро встал и принёс мне полный стакан воды!       Теперь на лице у Сирина отразилось уже удивлённое выражение. Встал и принёс? Разве и тому, и ему самому не было достаточно только махнуть рукой, чтобы все поверхности в этой маленькой комнатушке оказались заставлены стаканами с водой? Как хорошо, что он не успел задать тому этот вопрос, потому как спустя несколько мгновений ответ сам пришёл ему на ум, а так он бы только лишний раз подтвердил, что его не без причины называют идиотом. Значит, секретничать удумал? Ну и пусть, раз ему так этого хочется, он противиться этому не будет.       Не скрывая хитрой улыбки, Сирин хлопнул Лукаса по плечу, после чего, поднявшись с кровати, нарочито медленным шагом двинулся в сторону кухни, чем вызвал у своей меньшей версии явное раздражение:       — Ты почему ногами еле-еле передвигаешь? Совсем старость одолела? Смотри, с этим надо хоть как-то бороться, а то бросят такого ленивого старика, как ты, и ведь совершенно правы окажутся!       — Старость одолела? Да всем бы в старости хотелось быть таким же «ленивым стариком». Я, между прочим, ещё о-го-го! Лукас, ты же подтвердишь? — обернувшись, Сирин подмигнул ему, после чего, вновь в голос рассмеявшись, с довольным видом вышел из комнаты.       — Фу, и в кого ты таким бесстыдником вырос? Я тебя такому не учил, — буквально выплюнул младший Сирин, после чего, сложив руки на коленки, с виноватым видом посмотрел в сторону Владыки Целительства. — Ты уж извини меня за то, что не углядел и он у меня таким безобразником вырос. Помяни моё слово, это всё влияние Амэнтиуса. Поистине, всё хорошее дети приобретают от родителей, а плохое — от «компании», — покачал тот головой. Было немного странно услышать подобные слова от того, кто и сам выглядел как ребёнок, но Владыка всё же внимательно к ним прислушался. — …Наверно, моя просьба может показаться тебе слишком наглой… Да, я и правда прошу тебя о слишком большом одолжении, но, пожалуйста, не оставляй этого бесстыдника, хорошо? — поглядывая в сторону выхода из комнаты, прошептал тот. — Ты же и сам наверняка уже успел заметить, что он только выглядит таким «невероятно сильными и гордым», а сам, поверь мне на слово, случись что, придёт ко мне и три вечности реветь будет, — покачал тот головой, — а лишняя сырость мне в доме не нужна. Как я буду с плесенью бороться? — нахмурившись, добавил ребёнок, после чего посмотрел на Лукаса. — Ты выглядишь как хороший человек. Не знаю, чего ты настолько такого плохого в жизни натворил, что ваши судьбы оказались связаны, но ты… Позаботься уж о нём, договорились?       — Обещаю, я обязательно сделаю его счастливым, — ответив на его взгляд, твёрдо произнёс Лукас.       — Это… Это даже больше, чем я смел бы у тебя попросить, Лукас.       Эта фраза была произнесена мальчиком немного иначе, чем все его предыдущие слова. Звонкий детский голос словно отозвался от стен множественным эхом, но эхо это звучало иначе: ниже и тише. Казалось, словно у этого звука не было конкретно источника: он исходил от стен, пола, потолка и даже мебели, только после этого сходясь на этом ребёнке. И всё же перед Владыкой находился не просто непоседливый ребёнок, а «ядро» этого мира, которое искренне волновалось за судьбу своего хранителя. Лукас же, в свою очередь, был согласен переложить часть его чаяний и волнений о том «бесстыднике» на себя, это было написано на его лице. Увиденное, казалось, успокоило младшего Сирина, отчего тот радостно улыбнулся.       — Вы как там? Отеческие наставление жениху окончены? Я достаточно долго переливал туда-сюда воду? Теперь мне можно заходить? — с осторожностью выглянул из-за приоткрытой двери Сирин, окинув их двоих быстрым взглядом.       Его столь точно брошенные слова смогли успешно смутить их обоих, да вот только если Лукас просто молча отвёл взгляд в сторону, с ужасом припомнив собственные же слова, то младший Сирин, воспылав праведным негодованием, вскочил на ноги и, сжав руки в кулаки, с боем накинулся на того, совершенно не обращая внимание на то, что в руках у того находился потребованным им же стакан с водой.       — Быстро ответил, кто тебе разрешил чужие разговоры подслушивать?! Полное отсутствие какого-либо воспитания! Ну, погоди у меня! — с неприкрытой угрозой в голосе прокричал тот.       Открыв дверь, Сирин остался стоять на месте, с донельзя мученическим видом принимая все его многочисленные удары:       — Я не понимаю, чего ты в принципе ожидал. Пусть меня и выгнали в соседнюю комнату, но между нами всё ещё оставалось меньше десяти шагов, а стены здесь деревянные, тонкие. Я всё прекрасно слышал, так что хватить меня уже бить, воду твою ещё разолью, — принялся тот терпеливо объяснять ребёнку, преувеличенно содрогаясь от каждого удара, после чего посмотрел в сторону Лукаса. — Знай, я хорошо запомнил твои слова и буду припоминать их тебе каждый раз, когда ты посмеешь, не предупредив, задержаться допоздна в обители, так что смотри уж мне! Ай, больно! — воскликнул тот в конце, получив от младшего Сирина особенно болезненный удар.       Лукас лишь обессиленно улыбнулся ему в ответ. ***       Неизвестно, как много времени они с Лукасом провели вместе с младшим Сирином в «колыбели», однако в Закатной Долине прошёл всего лишь один день. К тому моменту, когда они, сопровождаемые недовольным бурчанием Сирина о том, что теперь они, видите ли, по велению «ядра», обязаны наведываться к тому не реже раза в месяц, вернулись домой, небо было окрашено насыщенно алыми лучами закатного солнца, лениво ползущего к линии горизонта. Следуя привычке, сформировавшейся у него ещё давным-давно, Сирин первым делом пошёл и хорошенько полил своё «драгоценное деревце», которое в последнее время начало выглядеть особенно хорошо, благодаря чему Ведающий получил повод в случае своего недовольства начать грозиться пересадить его наружу, в их зимний сад:       — Пей, пей! Ишь ты, командир выискался! Лукас ему мой, видите ли, очень по душе пришёлся! Каждый месяц хочет с ним видеться! Вот смотри у меня, подрастёшь ещё буквально совсем немного, и я тебя точно пересажу из горшка в сад! Будешь потом там стоять, свежим воздухом изо дня в день дышать! Посмотрим тогда, как ты посмеешь требования свои мне потом предъявлять!       Сирин так сильно сосредоточился на общении с безмолвным растением, которое и отпора-то не могло ему достойного дать, что не сразу обратил внимание на то, что возле него остановился Лукас и с озадаченным видом посмотрел то на одного, то на другого. С кем тот разговаривал? Владыке было известно, что после того, как «ядру» удалось поднабраться немного сил и восстановить свое прежнее состояние, оно благополучно вернулось в то место, в котором им обоим и довелось сегодня побывать. Но даже так Сирин то и дело обращался к деревцу, словно оно могло ему ответить, на чём Лукас его в очередной раз и поймал.       — Ещё чуть-чуть и ты его затопишь, — сделал Лукас замечание, после чего, покачав головой, положил руку поверх его ладони и взял у него лейку, поставив её на ближайшую к ним тумбу. Сирин, который и не думал сопротивляться, хмыкнул в ответ.       — Да что с ним произойдёт? Вот, какой у него защитник внезапно выискался, — упёр тот руки в бока и, прищурившись, посмотрел на него в ответ. — Смотри мне, Владыка Целительства, если уличу в измене, то… — он замялся, даже примерно не представляя, что тому сказать в качестве «страшной угрозы». — Очень сильно расстроюсь?.. — так ничего толкового и не придумав, полувопросительно окончил ту свою фразу. Сам Владыка тяжело вздохнул.       — День был длинным, ты наверняка устал. Пойдём лучше спать, — тактично сделав вид, что он ничего из этого не слышал, предложил Лукас, за что Сирин остался ему искренне благодарен.       Их поход в «отчий дом» нельзя было назвать «длительным путешествием», на которое у них ушли все силы. Если так подумать, то он у них занял едва ли день, однако Лукас понимал, что для Сирина было куда легче пересечь весь континента с севера на юг, чем вновь вернуться в свою «колыбель». За этот день им довелось пройти путь длинною в его детство и юность. Лукасу показали одни из самых знаковых мест, познакомили с, вероятно, одним из самых близких для себя людей, сопровождая всё это своими объяснениями. Пусть Сирин и выглядел даже излишне бодрым, но Лукас понимал, что это не могло не вымотать его. Так что, на корню пресекав всякое сопротивление с его стороны, Владыка повёл его спать.       Уже будучи в постели, Сирин, обретя свободу, вновь принялся с крайне недовольным видом ворчать, но, что неудивительно, вскоре поддался усталости и заснул, практически сразу прибившись к Лукасу. К слову, тот узнал причину стремления Ведающего во сне приблизиться к нему совсем недавно, после того, как Сирин, проснувшись ночью, обнаружил, что спал, крепко обхватив руками и ногами спавшего Владыку, на лице которого застыло хмурое выражение. На следующее утро первым заговорив на эту тему, он, извиняясь, постарался объяснить ему, что прежде из-за остаточного воздействия на него Кистны, ему часто снились кошмары о прошлых событиях, однако тогда, когда он находился рядом с Лукасом, его сны становились на удивление спокойными. Вероятнее всего, именно по этой причине он поначалу и стал «тянуться к тому во сне». На этой фразе Сирин тяжело вздохнул и опустил взгляд в пол, решив умолчать о том, что уже многим позже нашёл такую позу для сна довольно удобной для себя, поэтому-то со спокойной совестью практически лёжа на том и засыпал, напрочь забывая собственные же слова о том, что он вовсе «не пушинка».       Лукас, в свою очередь, соврал бы, если бы сказал тому в ответ что-то наподобие того, что «его самого такое положение во сне полностью устраивало». Но время шло, и в какой-то момент он смог поймать себя на мысли, что ему неожиданно удалось к этому привыкнуть. Даже больше, Владыка начинал чувствовать неясную тревогу и волнение, когда на его груди переставала ощущаться внезапно ставшая неотъемлемой частью его спокойного сна тяжесть чужого тела. Вероятно, по этой причине последовавшая за посещением «колыбели» ночь и выдалась для него особенно беспокойной.       Стоило заметить, что Лукас с самых юных лет проявлял черты классического «жаворонка», который чуть свет за окном тут же устремлялся навстречу новому дню, стараясь, впрочем, несильно волновать крепко спавшую у него под боком «сову». С головой накрыв одеялом Сирина, который мог себе позволить со спокойной совестью досыпать заслуженные часы сна, он спускался вниз на кухню, чтобы приготовить для них двоих завтрак.       Собственно говоря, у них не было острой нужды в том, чтобы завтракать каждый день, даже больше — им не было нужды в том, чтобы каждый день в принципе питаться. Еда была приятным дополнением к их распорядку, но никак не необходимостью. Но, как однажды заявил Лукасу Сирин: «Живётся и думается легче на полный желудок», — после чего добавил, что «отчего-то особенно хорошо это правило работает тогда, когда это была еда, приготовленная им, Лукасом». Получив пусть и завуалированную, но столь искреннюю похвалу, Владыка Целительства не смог не прислушаться к его словам, с того дня исправно начиная своё утро с приготовления завтрака.       Признаться честно, его навыки нельзя было считать хоть сколько-нибудь заслуживающими упоминания, куда больше уважения на этом поприще заслуживал Владыка Благосостояния и Искусств, у которого он в тайне и попросил несколько уроков. Не мог же Лукас кормить Сирина одной только кашей? Правда, его немного смутило выражение лица Асклепайоса, когда тот обратился к нему со своей просьбой. И невдомёк ему было, что не так давно к Щедрейшему из Владык с точной такой же просьбой обратился Сирин, однако тот, в свою очередь, вопрошал: «Не могу же я его одним только чаем поить?» Впрочем, Асклепайос был самым настоящим другом, поэтому не только принял под своё начало ещё одного ученика, но и не рассказал тем друг о друге.       Возвращаясь к их обычному распорядку утра. Довольно часто бывало такое, что запах еды, шедший с нижнего этажа, будил Ведающего, и тот, шаркая по полу босыми ногами, сквозь сон спускался к нему вниз. Шатаясь из стороны в сторону и отчаянно зевая, проигрывая в битве с сонливостью, он подходил к Лукасу и, крепко обняв его, после без сил повисал на нём, недовольно бормоча о том, что тот «слишком рано встал».       — Давай поспорим, что все твои многочисленные ученики всё ещё лежат в своих постелях и видят чудесные сны? Чуть задребезжал рассвет, а ты, трудяга, уже рвёшься в обитель. Когда тебе уже удастся разобраться с делами? Двадцать лет — это не три дня, понимаю, но это уже ни в какие рамки не лезет. Может, мне всё-таки отправиться с тобой? Нет, у меня есть предложение получше. Давай я отправлю своего Градоначальника из Закатной Долины к тебе в обитель, а мы сами парочку дней вместе поленимся, м? — день через день предлагал он то свою помощь, то чужую. Владыка всегда встречал его слова с улыбкой, но отчего-то всякий раз отказывал. Сирину на это оставалось лишь тяжело вздыхать. — Знаешь, раз ты так рано уходишь в обитель, то и возвращаться домой должен пораньше, но я этого как-то вот совсем не замечаю. Знай, если опять допоздна засиживаться будешь, то я и сегодня к тебе наведаюсь. Проведу воспитательную беседу с твоими «личными учениками». Ты вроде как-то хвастался, что они у тебя все из себя такие самостоятельные, но я почему-то этого совсем не замечаю... Уже скучаю по тебе, возвращайся скорее, — в конце своей «пламенной речи» более бессвязно начинал говорить тот, после чего засыпал, тут же оказываясь подхваченным Лукасом. Владыка Целительства, качая головой, относил эту «не пушинку» обратно в постель, накрывал одеялом и снова спускался вниз. После этого Ведающий обычно спал до самого обеда.       Примерно так протекало их обычное утро, но в тот день с самого момента пробуждения всё неожиданно пошло совсем иначе. Лукас никогда и не подумал бы о том, что лёгкость, став непривычной, может оказаться для него столь «тяжёлой». Резко распахнув глаза, он приподнялся на локтях, после чего осмотрел кровать, а после — и всю спальню. Неожиданно никого, кроме него самого, в комнате не оказалось. Подумав, он, сев, провёл по простыням ладонью, с удивлением ощутив, что сторона Сирина была холодной.       Владыка в растерянности замер. Тот так рано проснулся? Так ещё и до него? Подобный раз был вторым на его памяти. В первый раз Сирин, пересилив себя, поднялся ещё до рассвета с серьёзным намерением приготовить для Лукаса сытный завтрак. Правда, результат его стараний, по итогу, оказался настолько «невпечатлительным», что Ведающий предпочёл потихоньку избавиться от своего «шедевра кулинарии», а в качестве завтрака использовать свежезаваренный чай с печеньем. Поздно заметив, что у всех его многочисленных потуг всё это время был свидетель, он оказался вынужден честно подтвердить собственную полнейшую несостоятельность в данном вопросе, после чего с нарочито торжественным видом оповестил того, что Лукас «отныне награждается правом заботиться об их завтраке». С тех пор, не имея же нужды в том, чтобы так рано вставать, он, по своему обыкновению, в это время крепко спал, ограничиваясь лишь небольшими «прогулками» ближе к концу приготовления завтрака. Но не в этот раз.       Нахмурившись, Лукас, борясь с охватившим его дурным предчувствием, поднялся с кровати и, оставив постель незаправленной, прошёлся по всему дому в надежде отыскать свою «пропажу», но Сирина в их доме не оказалось. Это всерьёз озадачило Владыку Целительства. Вернувшись в спальню и сев на постель, он принялся рассуждать. Куда тот мог отправиться прямо посередине ночи? У него неожиданно появились какие-то важные дела? Но тогда по какой причине он не предупредил его? С одной стороны, будь дело серьёзным, тот обязательно предупредил его, а то и вовсе, зная твёрдую позицию Владыки Целительства, взял его с собой. С другой стороны, Сирин не соизволил бы прервать свой сон ради какой-нибудь чепухи.       Тяжело вздохнув, Лукас покачал головой, принявшись перебирать в уме их разговоры за последние несколько дней. С чего он вообще взял, что того вырвало из постели какое-то срочное дело? Могло ли случиться такое, что Сирин заранее его предупреждал о своём раннем уходе, но он, слишком глубоко погрузившись в работу, не обратил на его слова должного внимания? Но такого никогда прежде не случалось. Как бы тот ни был погружён в работу, он старался прислушиваться к его словам, пусть те даже и были ничего не значащими глупостями. Сирин, в свою очередь, обращаясь к нему по серьёзному поводу, никогда прежде не делал этого «между делом», так сказать, «вскользь», первым делом убедившись в том, что его слова дойдут до собеседника. Но, кто знает, вдруг это как раз и был тот самый прецедент? За неимением иных вариантов остановившись на этой мысли, Лукас, постаравшись усмирить волнение, решил вернуться к своей ежедневной рутине.       Впрочем, как бы старательно Лукас ни пытался подавить своё беспокойство, удавалось ему это из рук вон плохо, а его поведение выдавало его с головой. Такой вывод он сделал после того, как его собственные личные ученики, сумев перебороть страх, осторожно поинтересовались у своего Владыки, всё ли у него в порядке и не могли бы те как-нибудь ему помочь. Лукас, удивившись их предложению, лишь отмахнулся от них, после чего призвал тех вернуться к работе. Правда, ему самому сосредоточиться на работе отчего-то всё никак не удавалось.       Его внутреннее беспокойство во много крат возросло, стоило в его мыслях всплыть просьбе «ядра» позаботиться о Сирине. Так могли бы его слова стать предвестником скорой беды? Или же они являлись его завуалированным предупреждением, на которое тот не обратил должного внимания? И если это действительно так, то что ему теперь делать? Где искать Сирина?       Как бы Лукас ни старался отбросить от себя все эти безрадостные мысли, однако все его попытки оказались тщетными. Всё дошло до того, что он впервые за довольно длительное время вернулся из обители в их дом не то, что вовремя, даже ещё раньше, однако Сирина там не оказалось.       Решив не рубить с плеча и дать тому ещё немного времени, Лукас, набравшись терпения, взял наугад книгу из их библиотеки и принялся за чтение, правда, не особо удачно. Его взгляд то и дело метался то к окну, то к двери, а слух был напряжён в надежде уловить хорошо знакомые шаги.       Плохое предчувствие, казалось, не собиралось униматься, отчего мгновения ожидания тянулись мучительно долго. Увы, но ситуация никак не прояснилась и к исходу дня, когда солнце над Закатной Долиной село, а еловые леса осветило сияние серпа растущей луны. Будучи не в силах и дальше продолжать просто сидеть и чего-то ждать, Владыка Целительства, оставив книгу в сторону, поднялся и направился туда, где, вероятно, могли знать местоположение Сирина. В Сад Алых Азалий.       С наступлением ночи жизнь в городе, по своему обыкновению, только больше начала набирать обороты: Сад полнился новыми «гостями», которые были не прочь поближе познакомиться со всеми «городскими достопримечательностями». Улочки, что в течение дня становились тише, вновь погрузились в пьяный гул, в который умело вплетался звонкий женский смех. И правда, пока все остальные готовились ко сну, «день» в Саду только начинался. Зная это, Лукас не волновался из-за того, что мог кого-то потревожить своим столь поздним визитом.       Как Владыка и предполагал, на четвёртом этаже борделя, в котором он в последний раз бывал ещё давным-давно в облике юноши, находились те, кого тот и надеялся отыскать: сын Владычицы Плодородия и Князь Празднества и Распутства. Оказавшись внутри, Лукас сразу понял, что заявился к ним не в самый подходящий для этого момент: в то время Фай с хмурым выражением лица погрузился в работу, буквально каждой, даже самой мельчайшей частичкой своего тела источая недовольство, а Амэнтиус, в свою очередь, расслабленно раскинув руки и ноги, уселся на диване и что-то объяснял тому, старательно сдерживая при этом рвущийся наружу смех. Было заметно, что поведение мужчины до дрожи в руках раздражало сына Феты, но тот стоически сдерживал себя, поистине, демонстрируя при этом чудеса терпения.       Собственно говоря, Фай старался придерживаться позиции, что «остринка» в их отношениях была необходима, но та не имела совершенно ничего общего с постоянными скандалами. По этой причине он старательно пытался балансировать между двумя этими понятиями, лишь в точно выверенные моменты выпуская наружу своих внутренних демонов. Князь же, день ото дня становясь к нему всё ближе и ближе, однажды смог осознать его стремления и с того момента, казалось, стал вести себя ещё более раскованно, старательно выводя его из себя. В пределах разумного, конечно. Ну, право слово, зачем сдерживаться? Не родные, что ли?       Практически сразу обнаружив появившуюся в дверях фигуру Владыки Целительства, Фай отложил перо в сторону и удивлённо посмотрел на того:       — Дядюшка Иасон? Что вас привело сюда? Так ещё и одного? — не было до конца ясно, что больше всего удивило его. — Ох, прошу меня извинить, я совсем забыл о правилах гостеприимства, — тот поспешно поднялся со своего места и, подойдя к нему, на правах второго хозяина сопроводил его к дивану. — Может, вы желаете выпить или съесть чего-то? Вы только скажите, я сразу же велю принести, — поинтересовался тот, не обращая при этом совершенно никакого внимания на Амэнтиуса.       Случайно отведя свой взгляд чуть в сторону, Лукас с удивлением перехватил взгляд Князя Празднества и Распутства. Тот сидел, скрестив руки на груди, на диване, что стоял напротив них, и с недовольным видом смотрел отчего-то в сторону, вероятнее всего, «нежданного гостя», пока Фай старательно пытался обхаживать Владыку, при этом меж его слов яснее ясного читалось: «Если я не постараюсь, наш гость ведь так и останется стоять в дверях, да? Амэнтиус, ты в конце концов хозяин или как?»       Оказавшись в центре назревавшей бури, молнии которой грозились в любой момент обрушиться на него, Лукасу оставалось лишь мысленно вздохнуть. Ему и правда немного не повезло, он пришёл в Сад в явно не самое лучшее для разговоров время.       Стоило заметить, что сам Владыка довольно редко встречался с ними, их знакомство можно было вполне назвать «шапочным», однако, по словам более близко знавшего их Сирина, накал страстей в этой паре был столь велик, что никогда не знаешь, в какой момент бурная любовь перейдёт в не менее бурную ссору. Впрочем, стоит им обоим выпустить пар, как они вновь начинали жить душа в душу, представляя собой само воплощение фразы «милующаяся парочка». Со стороны это могло бы показаться весьма захватывающе, но Лукас, когда-то тщательно всё обдумав, пришёл к выводу, что сам он так жить бы не смог. Слишком уж по душе ему было то тихое счастье, что поселилось их в доме.       — Спасибо, но я пришёл к вам по делу. Я хотел узнать, не видели ли вы сегодня Сирина, — поблагодарив Файя за его гостеприимство, тот всё же предпочёл отказаться, после чего перешёл непосредственно к делу, из-за которого к ним, собственно говоря, и прибыл. Фай, услышав его вопрос, в первый раз за всё это время посмотрел в сторону Амэнтиуса. Встретившись с ним взглядом, Князь, в свою очередь, нахмурился и, подумав, покачал головой.       — Нет, мы его сегодня не видели, — повернувшись обратно к Владыке лицом, ответил за них двоих Фай.       — Неужто он, не предупредив уважаемого Владыку Целительства, взял, да и скрылся в неизвестном направлении? — с явным намёком в голосе, задал свой вопрос Амэнтиус, поглядывая в сторону Файя. Тот, возведя взгляд к потолку, хмыкнул.       — Даже и не думай о том, чтобы ровнять себя с дядюшкой Сирином. Он, в отличие от тебя, таким уж точно не страдает, — не увиливая, прямо сказал тому Фай.       — Да я же уже признал свою вину и трижды покаялся перед тобой. Ну чего тебе ещё не хватает? — со страдальческим видом протянул Князь Празднества и Распутства, откинувшись на спинку дивана и прикрыв лицо руками.       — Чего мне не хватает? Не знаю, хотя бы какой-нибудь искренности, например, — недолго думая, предположил Фай.       Не отнимая рук от лица, Амэнтиус закатил глаза, после чего, резко поднявшись со своего места, вмиг очутился возле Файя. Нагнувшись, он обхватил его лицо руками, после чего поцеловал, начав постепенно всё больше и больше углублять свой поцелуй, грозясь в любой момент перейти к более откровенным действиям. Лукас, который оказался вынужден стать свидетелем картины проявления Князем «искренности», происходившей буквально в нескольких шагах от него, предупредительно отвёл взгляд в сторону и пару раз тактично кашлянул в кулак. К сожалению, этого не хватило, чтобы хотя бы чуть-чуть привлечь их внимание к себе, потому он покашлял ещё пару раз. Впрочем, про него соизволили вспомнить только к исходу второго десятка таких «вежливых покашливаний». Причём они одинаково, как выразился бы младший Сирин, «бесстыже» посмотрели на него с видом, мол, «разве тот тут всё это время был»?       — Обещаю, немного позже я обязательно продемонстрирую тебе абсолютно всю свою искренность, — растянув губы в широкой улыбке, многообещающе протянул Амэнтиус. Фай посмотрел на него с явным недоверием во взгляде, однако кончики его ушей предательски загорелись, а дыхание сбилось.       — Позвольте отблагодарить за помощь. Тогда я, пожалуй, пойду, — вновь им напомнил Лукас о своём присутствии, после чего распрощался с ними и собирался было отправиться на выход, чтобы не мешать тем делиться друг с другом своей «искренностью», однако его, неожиданно для Владыки, так сразу не отпустили.       Князь выпрямился и с высоты своего роста посмотрел на того:       — Не спеши ты так, Владыка Целительства. Как понимаю, Сирин пропал? И что ты собираешься теперь делать? Неужто ходить по всем знакомым и узнавать у них, не видели ли те его? Если у тебя много свободного времени, то, конечно, можешь так и поступить, но я знаю куда более быстрый и верный способ. Подожди пару мгновений. Сейчас узнаем, знает ли кто из наших общих знакомых, куда тот подевался.       С этими словами Амэнтиус прошёл за свой письменный стол и, усевшись на кресло, принялся старательно что-то писать на пустом листе. Фай, отстав от того едва ли на полшага, проследовал за Князем, после чего, встав возле него, водрузил голову на его плечо, с любопытством принявшись читать, чего же такого он там написал. Не прошло и нескольких мгновений, как тот резко выпрямился и с жутко недовольным видом хлопнул ухмыляющегося Князя по плечу:       — Эй! Пиши о дядюшке Сирине с большим уважением! Что это ещё за выражение: «никому не сообщив, ушёл в загул с явным намерением нагулять Владыке рога»? Ты где такого только понабрался? А ну быстро исправил! — подняв голос, произнёс тот, возмущаясь, казалось, гораздо сильнее, чем тот, кому, если верить Князю, «намеревались нагуливать рога».       Сам Лукас встретил услышанное лишь лёгким поднятием бровей, успев вовремя напомнить себе о том, что, во-первых, Амэнтиус предложил ему помощь в поисках, и, во-вторых, у Князя было своеобразное чувство юмора, на которое не было смысла слишком ярко реагировать. В-третьих, тот, по итогу, всё же получил пару увесистых оплеух от сына Владычицы Плодородия.       — Это шутки, шутки! Пошутил я так! — отпрянув от того в сторону, тем временем попытался объясниться Тэу, руками защищая от того свою голову, на которую приходилась большая часть ударов. Пока они с ним продолжали переругиваться, письмо, написанное Амэнтиусом, плавно сложилось пополам и, неожиданно размножившись, гурьбой вылетело из его кабинета через открытое окно. Выглянув из-за рук, Князь обратился к Лукасу, — Если кто-нибудь из наших общих знакомых его сегодня видел, то обязательно ответит. А ты пока можешь провести время здесь или же спуститься на первый этаж, тут уж на твоё усмотрение.       Лукас был глубоко благодарен тому за предоставленную им помощь, ведь в ином случае тот и правда не придумал ничего лучшего, кроме как поочерёдно пройтись по всем знакомым Сирина. Однако, тот выбор, который Князь перед ним поставил… Он заставил его замереть в растерянности. Что-то подсказывало Владыке Целительства, что и в том, и в другом случае чувствовать он себя будет не очень-то удобно и, что важнее, уместно. С одной стороны, на четвёртом этаже его присутствие могло показаться откровенно лишним, поскольку и без дополнительных объяснений по одному виду этих двоих становилось ясно, что тем было чем заняться во время его отсутствия. Но, с другой стороны, если он спустится вниз, то не сразу сможет узнать о том, что пришёл ответ от их «общих знакомых». Вдруг и правда окажется, что Сирин всего лишь засиделся у кого-то в гостях, позабыв о том, что нужно было предупредить об этом Лукаса, а он всё это время будет сидеть и мучиться от волнения? Нет, пусть он и будет своим присутствием раздражать Файя с Амэнтиусом, но всё же будет лучше, если он останется в кабинете…       — …Ох, от кого-кого, а от Фотиса я столь скорого ответа не ожидал, — не успел принять решение Лукас, как в кабинете раздался удивлённый голос Амэнтиуса.       Фай тем временем уже перестал по нему бить, вместо этого обняв его за шею, и, прижавшись боком к нему, вновь с любопытством посмотрел на сложенный пополам лист бумаги, один из тех, которые Князь буквально только что разослал. На одной стороне листа, вероятно, было написано послание, сочинённое Амэнтиусом, а вот на обороте находился ответ Князя Голода, Фотиса, представленный в виде небольшого угловатого человечка, заговорившего его голосом:       — Добрый вечер. Я не уверен, что это напрямую связано именно что с Сирином, — слегка заикаясь, произнёс тот, — но неподалёку от главного храма Пайя… Асклепайоса, — быстро поправил тот самого себя. — В общем недалеко от его главного храма, начиная с прошлой ночи, происходит что-то странное, — неуверенно продолжил тот. — Там находится небольшая деревенька, в примерно двух-трёх часах дороги к северу от храма. Она внезапно оказалась окружена странной силой, будто барьером, который не позволяет никому войти внутрь. Сам я, если честно, не очень хорошо в этом разбираюсь, но вот Пай, — на этот раз не заметил тот своей оговорки, — объяснил мне, что это, вероятно, какое-то сложное пространственное заклинание, на которое только один Сирин и способен. Вот я и предположил, что это как-то связано с его исчезновением…       Ещё не успело подойти к концу сообщение, полученное ими от Фотиса, как Лукас резко вскочил на ноги и, развернувшись к двери, собирался было отправиться в указанное в письме место, но в самый последний момент оказался остановлен позвавшим его Князем Празднества и Распутства. Серьёзно посмотрев на того, тот произнёс:       — Ну и куда ты собрался, Владыка? Если это происшествие и правда связано с Сирином, тот, думаешь, просто веселья ради заклинание столь высокого уровня использовал? Тем более, я больше, чем уверен в том, что после твоего внезапного появления никакого чуда не произойдёт, заклинание, как в сказках, не узнает тебя и не пропустит внутрь, — покачал тот головой. — Знаешь, мне отчего-то всегда казалось, что Владыка не из тех, кто опрометчиво бросается прямо в бушующий огонь, но, вероятно, это работает не всегда и не со всеми. Могу понять, — с улыбкой заметил Амэнтиус. — Фай, ты… — обернувшись, затем обратился тот к нему.       — Конечно же я пойду вместе с тобой, — не позволив тому задать свой вопрос, заявил Фай. — Если ты собирался оставить на меня все эти бумажки, а сам снова отправиться развлекаться, то на этот раз ты очень сильно ошибаешься. Я иду вместе с тобой, — упёр тот руки в бока.       — Развлекаться? О чём ты? Мы собираемся проверить, во что умудрился вляпаться наш общий друг, а вовсе не «развлекаться», — невинно похлопал тот своими длинными ресницами, после чего, повернувшись, обратился уже к Владыке Целительства. — Значит, теперь ты бросаешься в огонь уже не в одиночку, а, по меньшей мере, в нашей прекрасной компании. Вперёд! Выдвигаемся! — громогласно провозгласил тот, но его запал тут же оказался остужен Фаем:       — Какой ещё «вперёд»? Выдвигаться он собрался. Посмотри лучше, пришло второе письмо, но на этот раз уже от дяди Асклепайоса, — с этими словами Фай кивнул на второй лист, который тут же самостоятельно развернулся.       С поверхности бумаги поднялась аккуратно нарисованная чернильная фигура, которая сильно напоминала Владыку Искусств, и заговорила:       — Что-то мне подсказывает, что к той деревне сейчас отправится целое множество моих дорогих друзей. Думаю, действовать рассредоточено — не самая лучшая для нас идея. Как насчёт того, чтобы собраться и уже вместе подумать над решением данной проблемы? Надеюсь на ваше согласие. В письме я изобразил наше примерное расположение. Отправляйтесь туда, мы с Фотисом будет вас с нетерпением ждать.       — …Не втроём, а впятером уже, получается? — озадаченно пробормотал Амэнтиус, после чего вновь обратился к Лукасу. — Вот, посмотрите, Владыка, нас уже целый спасательный отряд набрался! Как только отыщем твою «пропажу», он будет обязан нам как следует за это всё отплатить! Или хотя бы как следует накормить, на большее я уже и надеяться не смею. ***       Место, куда они втроём отправились, оказалось самой обыкновенной опушкой леса, которая располагалась на небольшом пригорке, благодаря чему с неё открывался прекрасный вид на небольшую, но отнюдь не бедную деревушку, жители которой едва ли не могли отыскать себе на ужин кусок свежего хлеба.       Да, опушка казалась бы самой обыкновенной, если бы там не находился непривычно хмурый Владыка Благосостояния и Искусств. Вокруг него суетилось не меньше трёх десятков последователей, от которых было шума больше, чем от посетителей борделя, когда тот был под завязку полон: они то предлагали своему Владыке присесть на специально принесённое для него кресло, то интересовались у него, желает ли он отужинать, а если да, то что и сколько. Их было так много и шумели они так сильно, что среди всех этих раболепных фигур совершенно затерялся Князь Голода.       Фотис всё это время продолжал молчаливо стоять на расстоянии двух-трёх шагов от Владыки. По его скованному виду сразу становилось ясно, как сильно ему не по себе от того, что его окружает такое большое количество людей. Асклепайос понимал, что тот явно чувствовал себя не на своём месте. Ему самому очень хотелось хотя бы слегка приобнять того в знак поддержки, однако Фотис был сильно смущён из-за присутствия посторонних людей, из-за чего намеренно отдалялся от него, стоило тому сделать хотя бы полушаг к нему.       Сложившаяся ситуация печалила Владыку Благосостояния, из-за чего он начал отвечать на предложения своих последователей пусть и чуть более, но всё же резче, чем обычно. Те, в свою очередь, тут же разволновались, предположив, что каким-то образом расстроили своего Владыку, из-за чего немедленно принялись с утроенными усилиями проявлять свои заботу и уважение. Из-за возникшего между ними непонимания постепенно начал назревать конфликт, которому не позволил развиться серьёзный голос, ледяными водами окруживший каждого, кто в тот момент находился на опушке леса:       — Сирин находится в этой деревне? — ступая решительным шагом, Владыка Целительства приблизился к Асклепайосу. — Фотис о ней упомянул в письме?       Все последователи, что прежде как мухи окружили со всех сторон Владыку Благосостояния, испуганно отшатнулись в разные стороны, во все глаза глядя на появившегося буквально из неоткуда мужчину, который с непоколебимым спокойствием обратился к Щедрейшему из Владык как к равному себе. Им понадобилось не больше нескольких мгновений, чтобы понять, кем именно он являлся. Опустив взгляд в землю, они выстроились в несколько ровных рядов чуть в стороне от них. Мало кто из послушников обратил внимание на то, что появился он не один.       Всем было хорошо известно, что Владыка Целительства был не самым дружелюбным средь Владык. Его сердце закалено тысячами больных, его глаза видели тысячи трагедий, его уши слышали как смех радости спасённых, так и горестные рыдания семей погибших. В народе говорили, что из-за всего пережитого от человека, которым он некогда являлся, остался камень, что крепче гранита и холоднее льда. Такому лучше лишний раз не попадаться на глаза, особенно, когда тот находился в не самом лучшем расположении духа. А тот, не было нужды быть пяти пядей во лбу, явно был чем-то сильно обеспокоен.       — Ишь ты, какой важный, — аж присвистнул при взгляде на того Амэнтиус.       Фай тут же отдёрнул его:       — Проявляй больше уважения к дядюшке Иасону, — после чего взял его за руку и скорым повёл его за собой, бросая недовольные взгляды в сторону последователей Асклепайоса. — Почему здесь такое большое количество юношей с фигурой тростиночки? — пробурчал Фай, невольно ещё сильнее сжав руку Князя. — Неужто это всё те самые знаменитые художники и музыканты, коими так славится храм Владыки Благосостояния? Почему они выглядят как милейшие работники из нашего борделя? Взгляд свой опустил, пока глаза не выколол, — с явной угрозой в голосе обратился Фай к одной из этих «тростиночек», что посмела из любопытства посмотреть в их сторону.       Довольно-таки приятный лицом юноша тут же ещё крепче прижал подбородок к груди и мгновением позже на всякий зажмурил глаза. По ужасу, промелькнувшему в его глазах, было ясно, что он был готов не просто «взгляд опустить», но и целиком под землю уйти, лишь бы больше не привлекать к себе внимание этого столь же красивого, сколько и опасного светловолосого мужчины. Один, по итогу, старательно боролся с раздражением, вызванным ревностью, а другой — испуган до дрожи в коленях, и только Амэнтиус шёл, растянув губы в довольной улыбке.       — Как ты выразился? «Тростиночка»? Так вот, какой бы «тростиночкой» ни была их фигура, но я-то знаю, у кого здесь самые лучшие изгибы, — приблизившись, прошептал Князь Файю на ухо. Эти слова явно не помогли тому справиться с раздражением, но в то же время его уши слегка заалели. — Помни, именно эти изгибы возбуждают меня, а никакие иные.       — …Чуть позже проверим, что и насколько сильно тебя там возбуждает, — обернувшись, пообещал ему Фай.       Пока те продолжали тихонько между собой переговариваться, своим речами привлекая к себе внимание послушников, Асклепайос кивком поприветствовал Владыку Целительства, после чего сразу приступил к своему рассказу:       — Совершенно не имеет никакого значения ни название деревни, ни то, чем зарабатывают себе на жизнь её жители. Это самая обыкновенная деревня, коих десятки вокруг моего храма. Важно только то, что произошло здесь прошлой ночью. А произошёл… — он замялся, пытаясь подобрать наиболее подходящее слово. — …Взрыв. Большой энергетический взрыв, который мы с Фотисом ощутили, будучи в моём храме. Самое интересное, что ни природу, ни суть этой самой энергии почувствовать мы не смогли из-за того, что эпицентр был мгновенно окружён сложным пространственным заклинанием, не позволявшим никому ступить на территорию деревни. Если попробуешь это сделать, то тебя просто перенесёт на противоположный край деревни. Попытки переместиться также оказались безуспешными: в процессе перемещения я натолкнулся на мощное пространственное искажение, которое отбросило меня аж до входных дверей моего же храма.       — Что насчёт деревенских жителей?..       Пока Асклепайос делился тем, что ему удалось узнать за последние сутки, Лукас внимательно наблюдал за тем, что происходило внизу. Пусть деревня выглядела самой обыкновенной, но за это время они ни разу не увидел на её территории ни одного живого существа. Это касалось не только людей, но даже кошек с собаками или какого-нибудь скота: коров ли птиц.       — Они все находятся по ту сторону заклинания, — нахмурившись, ответил тот. — По крайней мере, нам не удалось обнаружить их нигде в округе. Ох, надеюсь, те не пострадали, — тяжело вздохнул он в конце.       Фотис, не выдержав, подбежал к нему и в обнадёживающем жесте осторожно похлопал того по плечу. Владыка Благосостояния, ловко воспользовавшись этим, резко развернулся и, обняв того, уткнулся ему лицом в плечо. Князь Голода заметно смутился, но остался стоять на месте, продолжая похлопывать его уже по спине.       — Есть мысли, что здесь происходит? — скрестив руки на груди, спросил подошедший к ним Амэнтиус.       — Да, Владыка? — обратился к Лукасу уже Асклепайос.       — К сожалению, есть, — хмурясь, кивнул Владыка Целительства.       Ключевое «к сожалению» было отчётливо услышано каждым из них. Как и было понятно изначально, в этой деревни явно не происходило совершенно ничего хорошего. Мощный взрыв неизвестной энергии, сложное пространственное заклинание, а также неожиданное исчезновение Сирина подтверждали это. Одна и та же догадка повисла в воздухе, но никто из них будто не решался первым произнести её вслух.       — Повторение суетской трагедии? — взял на себя смелость озвучить её Фай.       — Насчёт «трагедии» пока ещё не уверен, но я бы порекомендовал увести людей подальше от этого места, — покачал Лукас головой, после чего посмотрел в сторону замерших на месте последователей Асклепайоса.       — Немедленно возвращайтесь в храм, — тут же велел им Владыка Благосостояния, после чего обратился к Лукасу. — Как думаете, стоит ли нам озаботиться построением ещё одного барьера вокруг деревни? Но я, правда, мало что мыслю в этом деле, — покачал тот головой. — Прежде этим занимался Владыка Порядка. Сейчас… Сейчас у нас, вероятно, нет возможности к нему обратиться, и в ближайшее время тоже не будет. Тогда как?..       — Заклинание, которое окружает деревню, было создано Сирином. Сомневаюсь, что второй барьер, который будет построен кем-либо ещё, окажется крепче, чем он, — произнёс Лукас, и не нашлось никого, кто бы ступил с ним в спор. Владыка Целительства медленно сжал руку в кулак. Его следующие слова не нравились ему самому, но обстоятельства были таковы, что им просто не оставляли иного выбора, — Нам… Нам остаётся только стоять и ждать. Ничего сделать мы всё равно сейчас не сможем, только помешаем ему своим присутствием.       — Значит, — хлопнул в ладони Амэнтиус, отчего рядом с ним появилось удобное кресло. Повалившись в него, он потянул за собой Файя, принявшегося нарочито недовольно бурчать, отталкивая того от себя. — Значит, будем сидеть тут и следить за развитием событий, — оставшиеся одарили эту пару взглядом, в котором ясно читалось, что они нашли явно неподходящее время и место для своих игрищ, но всё же промолчали. Им и правда оставалось лишь сидеть и ждать.       Сев на тем же образом появившийся стул, Лукас напряжённо уставился на деревню, но, насколько бы ни был напряжён его взгляд, ему всё никак не удавалось ускорить появление Сирина. Время шло, с ходом времени неуклонно росло и напряжение. Птицы продолжали петь, а листья деревьев — шелестеть, но поблизости не раздавалось ни единого человеческого голоса. Из-за этого ясная звёздная ночь выглядела как-то по-особенному пугающе. Но куда более пугающей была неизвестность, повисшая не только над этой деревней, но и, вероятно, над всем миром. Прикрыв уставшие от напряжения глаза, Лукас подумал о том, что «позаботиться» о Сирине ему так толком и не удалось. Получается, он обманул «ядро»? Это было нехорошо, ведь он дал тому обещание. ***       — …Так, а почему вас тут так много? — неожиданно раздался на опушке удивлённый голос, стоило первым лучам солнца осветить небо. — Собирался пошутить, что у вас тут какой-то выход на природу случился, о котором меня никто не соизволил предупредить, но понял, что это, наверное, сейчас всё-таки лишнее, — прозвучали в голосе мужчины виноватые нотки. — Мы и правда заставили вас волноваться, да? Мы приносим вам свои искренние извинения. Оба, так ведь?       Сирин стоял пред ними всё в том же халате, в котором накануне лёг спать. Какой-либо обуви на ногах у него не было, поскольку, торопясь, он забыл захватить с собой хотя бы тапки, зато были растрёпанные волосы, которые тот даже не подумал хоть как-нибудь собрать. Он стоял и осторожно поглаживал по голове ребёнка лет пяти-шести, который испуганно жался к его ноге. Казалось, ещё совсем чуть-чуть и тот спрячется под полы его халата, но внутреннее смущение не позволяло ему это сделать. Когда же пять донельзя удивлённый взглядов скрестились на его тщедушной фигуре, тот и вовсе крепко зажмурился, вероятно, надеясь раствориться в воздухе, не оставив при этом и следа. Но даже страдая от смущения, он несколько раз кивнул головой, подтверждая то, что он тоже извиняется.       — Поздравляю, теперь ты отец, — ошарашил не только Лукаса, но и всех вокруг своим заявлением Сирин. — Конечно же, приёмный. Сохель немного поживёт в нашем доме, пока не подрастёт и не обретёт достаточную самостоятельность. Надеюсь, он не выселит нас из нашего дома в Закатной Долине, это ведь, по факту, его земли, — в голос рассмеялся тот. — Ладно, кроме шуток. Перед вами сам Сохель, Князь Хвори. Прошу вас его любить и жаловать.