Воля и неволя

Жарко натоплено в покоях царских. Ладана запах да воску свечного — будто в храме Божием. Вот только не храм здесь. Хоть сколько ликов святых в красном углу, драгоценными окладами в пламени свечей мерцающих. А ежели и храм, то не Божий… В царёвых очах — тёмных, глубоких — огоньки свечей отражаются. И не понять по взору царскому, милостив он будет нынче али гневен; уж не первый год Фёдор Басманов при государе, а настроение его переменчивое угадывать так и не научился. Как и никто другой. Поклониться, как водиться. Ближе подойти. Ему, полюбовнику царскому, многое позволено — а всё ж и страшней порою более прочих. Близ государя находиться — всё равно будто близ пламени жаркого. И осветит, и согреет — а и сжечь дотла легко может. — Великий государь… Молчит Иоанн, медлит с ответом — и Фёдор, рискнув, скользит ладонями по груди его к плечам, по одеянию дорогому, парчовому, шитьём золотым кожу царапающему. Мозоли от оружия он привык уже притиранием сводить — вот парча и царапает, всё равно как боярышне какой… А может, просто жёстче они, одежды царские, нежели рукоять сабельная. И нити золотые в них — острее, чем клинка лезвие. Тянется Фёдор с поцелуем — высок ростом государь, приходится голову запрокинуть, хоть и сам он не из малорослых. Хватает рука царская за волосы, оттягивает больно и резко… Страсти порыв? Али и впрямь гневается? Но… за что?.. — Вот думаю я порой, Федюша… — глухо и низко звучит голос Иоанна, и пламя свечей будто и отражаться уж в глазах его перестало, на омуты чёрные глаза те стали похожи. — Может, и впрямь ведьмачье в тебе что? Может, колдун ты, как иные молвят, приворожил меня, грешного? Уж больно слаб я к красе твоей, и плотию, и душою, а и краса — бывает ли краса такая у смертных простых, у людей православных? Может, ангел ты падший, Диаволом ко мне посланный, дабы искусить да совратить? — Что… — дрогнул голос фёдоров, попятиться ему охота, на колени рухнуть, да как тут рухнешь, когда царь за волосы крепко держит, и захочешь, так не шибко вырвешься, а ведь и дёрнуться не посмеешь, — что ты такое молвишь, царь-батюшка? Краса моя… ведаешь ты, от матушки-покойницы в наследство досталась, ежели не шибко русская, так у матушки бабка из татар была, от неё, вестимо… а диаволов посланник — помилуй, государь, да какой же я посланник Диавола, ежели в церкви святой что ни день за плечом твоим стою… — За плечом, — громче повторил Иоанн, и сталью его голос прозвенел. — За плечом-то стоишь, да — за левым… И баешь складно. Но и у Диавола посланцев языки хорошо подвешены, складно баять умеют. А коли не из них ты… Вырвался вскрик невольный у Фёдора, когда швырнул его царь лицом вниз на постель свою, на меха драгоценные. Не в первый раз уже груб с ним Иоанн, вот только Диавола посланником впервые называет… Рванул царь на нём одежду — затрещала ткань, будто от ветхости истлевшая, хоть и была новая да крепкая. Сильны руки у государя, одёжу ему порвать — раз плюнуть… — Коли не из них, — обжигает дыхание царское шею, борода кожу покалывает, — так всё от государя своего стерпишь, а, Федюша? А коли из них, так и поделом тебе, змию-искусителю, облик людской принял, вот в облике людском и потерпай… Мелькнуло у Басманова в голове: сумел ли бы вырваться? Сумел бы, пожалуй, чай тоже не девка, что от насильника сбежать не может. Но из государевых рук вырываться — государю почитай что измена, посмеешь, так осерчает ещё сильнее… И новая мысль взблеснула, пока пластал царь его, обнажённого уже, на ложе да коленом ноги раздвигал: а может, и лучше было бы, осерчай государь сильнее? Нынче милостив, завтра гневен, сил уже нет… не в первый раз обвиняет, что приворожил его Фёдор красою своей, а ведь Фёдор-то только в объятиях его, государевых, и ласки мужские познал, допрежь вовсе невинен был… может, хоть бы и на кол велел посадить — на колу, бывает, по три дня кряду мучаются, а всё ж рано или поздно отмучаешься, а может, и до кола бы дело не дошло, подарил бы государь лёгкую смерть али сам себя успел бы Фёдор прежде жизни лишить… Но его опала — опала и отцовская. Нет у Фёдора родичей, помимо отца; и как его под гнев царский подвести? А, будь что будет… Застонал глухо Фёдор, когда ворвался царь в его тело — не будто в ночь брачную, а будто в град побеждённый. Больно до пелены красной перед очами, и руки царские запястья сжимают, над головою в постель впечатывая, так сжимают, что, кажется, вот-вот кости хрустнут, а уж синяки останутся — это как пить дать… и жару любовного в теле вовсе нет, как обычно на ложе государевом бывает, а только одна мысль осталась — оказаться бы сейчас далеко-далеко отсель, от палат царских, от тела собственного… Обернулась бы душа птицею вольною, взмыла бы в поднебесье вышнее. Позабыла бы и ласки царские, и надругательство обидное, беспричинное… Но — не ускользает душа, не ускользает сознание, и продолжает Басманов чувствовать всё, что Иоанн с ним делает. И боль всё сильнее становится, и слёзы жгучие, злые на глазах под зажмуренными веками выступают… …и накрывает наконец морок, и отступает боль, и гаснет разум. И — не взмывает душа в поднебесье, а будто падает в пучину тёмную, в омут бездонный. И последняя мысль: вот бы не очнуться более никогда. Так ведь не быть такому. Очнулся Фёдор в покоях своих да в постели, на перине мягкой, в одеяла заботливо укутанный. Повернул голову — сидит на лавке, на него глядючи, холоп его, Демьян, а близ Демьяна на лавке той шуба драгоценная брошена, золотом шитая. Царская шуба… Вздрогнул Басманов, повёл взором по горнице — нешто и царь здесь? Однако же нет здесь царя, а и был бы — не сидел бы в его присутствии Демьян, это Фёдор ему многое позволяет да и с рук спускает… Боль в теле адская — будто не один государь снасильничал, а свора разбойников, а после ещё и за конём по земле проволочили, за ногу привязавши. Хотел с кровати подняться — так от малейшего движения сморщился, едва стон сдержал. Демьян на движение то да на вскрик приглушённый голову вмиг поднял, с лавки вскочил, к Фёдору кинулся. В лицо заглянул. — Фёдор Лексеич… надобно что? Поешь, может, али попьёшь? Тут… тут это… тут, значится, яства со стола царского тебе прислали… Со стола царского. Радоваться бы Басманову да гордиться, а вместо того скривился он, как от оскомины; будто похлёбки собачьей миску под нос сунули. И отказаться бы — но душу, может, и воротит, а телу всё едино есть охота. — Давай. Шуба… откуда? Помолчал чуть Демьян. Глаза на миг отвёл. — Так в шубе этой тебя, Фёдор Лексеич, из покоев царских и принесли… А после ещё посыльный был от государя. Сказал, что жалует он тебе шубу эту, и яства со своего стола жалует, и службы опричной да кравческой от тебя не требует, пока… ну, значится, на ноги пока не встанешь. Он-то сказал — от хвори пока не оправишься, да ведь это… А, ладно. Ты прости, Фёдор Лексеич. Мелю я языком-то дурным. — За что прощать… Всё ты верно мелешь. Ладно, давай еду и питьё. Государь… сам быть не обещал? Спрашивает Фёдор и чувствует: сжимается у него сердце. Да не от страха, и паче того не от желания государя возлюбленного увидеть, — от обиды сжимается да от ненависти. Господи, прости, крамолу ведь думаю… Но — крамолу ли? Нешто прогневил я чем Ивана Васильевича, что такое от него потерпаю? Будто жена несчастливая от мужа с норовом дрянным да рукою тяжёлой… Демьян глянул исподлобья — да тоже будто взглядом тяжёлым. И голос такой же: — Не обещал. — И слава Богу, — тихо совсем, сквозь зубы у Фёдора вырвалось. — Видеть не желаю. Был бы на месте Демьяна кто иной, да пожелай он побежать на досуге в ноги Малюте Скуратову броситься, на хозяина донести, — верно не жить бы Басманову. Но в Демьяне уверен он, вот и сам язык за зубами не держит. — Уж кто бы тут пожелал, — и Демьян так же тихо буркнул. — Ты ешь, ешь, Фёдор Лексеич. Есть-то — оно надо. Послушно взялся Фёдор за ложку. Вздохнул. — Ты, поди… обтирал да выхаживал? — Я, Фёдор Лексеич, а кто ж ещё? Всё как водится. Иных-то в такие часы я до тебя и не подпускаю. Спрашивал посыльный государев, не надобно ли лекаря заморского прислать, ну, я и говорю — надо будет, так скажем, а покамест не надобен никакой лекарь. Бог весть, чем они лечат, немчины эти, да и нешто оно надо, чтоб всякий немчин на срам-то смотрел? Усмехнулся Басманов невесело. Поднял глаза на Демьяна вновь. — Сам-то давно ел? Садись давай, часто ли царские яства пробуешь… — Фёдор Лексеич… да я же… — Ешь бери. Демьян перестал хмуро смотреть, ухмыльнулся. — Ну, от угощения-то отказываться грех… Яства со стола царского. Шуба с царского плеча. Лекаря обещал прислать, ежели понадобится. Всё как водится: находит затмение разума на Ивана Васильевича, готов он в годину лихую обвинить Фёдора то в желании тайном на измену пойти, то в привороте, то, как давеча, и вовсе в том, что посланцем диаволовым он является, — а после проясняется разум его, и кается, и вновь милостями и дарами осыпает сверх всякой меры. Поди, к шубе этой в придачу и цацок вскорости драгоценных пришлёт, и ещё чего, может, — сбрую дорогую для коня, али саблю новую, али кинжал… А покамест — хоть и государь он, а, видно, самому стыдно полюбовнику в очи взглянуть. А может, и не стыдно, просто делами да думами важными занят, нешто каждый час ему мысли да забота до кравчего своего есть… Думает об этом Басманов, с Демьяном яства присланные деля, и понимает: устал он. Устал от норову государева переменчивого, от обвинений беспочвенных — пусть и ни разу ещё всерьёз не обвинил его ни в чём царь, стражу кликнуть не велел. Покамест-то не велел — а дальше что будет? А Бог весть. И больно — не столько телу больно, сколь душе, — и обидно, и в груди будто огнём печёт. Впрямь будто жена безвинная, кою муж поколотил да снасильничал, — так нешто жена он царю, клятву опричную давал, а под венец с ним, чай, не ходил, да и не девка вовсе, чтоб раз за разом такое-то терпеть… А и от государя — как не стерпишь? Будь ты хоть девка, хоть кто. Вновь Фёдор на Демьяна взглянул. — Демьян… батюшке-то не говори… Демьян тоже глянул. — Лексей Данилычу-то? Да я-то, Фёдор Лексеич, не скажу. Оно ж… всё едино как сор из избы. Сор из избы. Вот точно — всё равно что жена, которую муж поколотил, а она не хочет, чтобы батюшка с матушкой о том прознали да опечалились. Потому как — от мужа ведь не заберут, как от мужа венчанного забрать? Так же, как и от всея Руси государя… Отец-то вон как гордился да радовался, когда взор царский огненный на Фёдора упал. Сраму не боялся — рад был, что сын единственный в милости у Иоанна будет да оба они чрез то к трону приблизятся, крепче на ногах встанут. Да и просто радовался за Фёдора, кажись, — всё равно как и впрямь не за сына, а за дочь, кою удачно замуж выдал. Ведь и Фёдор по первости, любовь царскую обретя, будто на крыльях летал, — а ныне и не подрезаны вроде крылья, а только сам забыл, как махать ими… А Демьян вновь голос подал: — Только это… всё равно ведь доведается Лексей Данилыч-то. Вздохнул Фёдор. — Вестимо, доведается. Доведается да смолчит, сделают оба — отец с сыном — вид, будто не было ничего, только хмур на какое-то время сделается воевода Басманов, брови сильнее обычного насупит… Всё как всегда. — Эх, вот если б бежать тебе, Фёдор Лексеич… Вздрогнул Фёдор от слов демьяновых. Будто водой холодной окатило. Возмутиться бы, сказать — да что ты мелешь, холоп? Мне, любимцу государеву да опричнику верному, от государевой любви да от опричной службы бежать? Ничего этого Басманов не сказал. А и Демьян знал, что не скажет, — иначе бы не говорил слов таковых, не таясь. Чай тоже не дурак вовсе. — Бежать, — повторил Фёдор, и губы в усмешке злой да горькой изогнулись. — Крамолу, Демьян, молвишь… А ну как почует кто? Усмехнулся и Демьян — тоже не шибко весело. Взглянул голубыми глазами из-под растрёпанных льняных прядей, на лоб падающих. — Да кто тут почует, Фёдор Лексеич? А и почуял бы — так… Чай, единожды меня уже вешали, второй раз не забоюсь. Да и каких слов от меня ещё ждать? Все знают, что разбойник, и ты сам первый знаешь… Судьба демьянова — до того, как в холопы он к нему попал, — и впрямь была Фёдору известна. Семи годов от роду осиротел он, умерли родители от голода зимою суровой. Бежал из деревеньки — бедной, да вольной, ни за кем из бояр та слободка глухая не числилась, — прибился на Москве к воровской шайке таких же мальчишек, большею частью самого Демьяна постарше. Пятнадцать лет ему было, когда изловили да повесили прилюдно их атамана, а вслед за ним переловили поочерёдно почти что всю шайку — без атамана не получалось у них так же хорошо, как прежде, от разъездов царских хорониться. Поймали некоторое время спустя и Демьяна, да собрались тоже вешать, и вовсе он уже к смерти изготовился; но тут проезжал мимо Алексей Басманов, воевода царский, со своими людьми, взглянул на Демьяна очами серыми, острыми, да и сказал, бороду пригладив, — погодите вешать, отдайте, что ли, мне в холопи, ужо я за любым разбойником пригляжу, у меня не забалует… После, отъехав, даже отпустить предложил; на глаза только, дескать, впредь не попадайся. А коли нет, так приставлю тебя сыну моему служить, на два года он тебя младше, о следующем годе воином ему становиться. Чай поладите. Демьян тогда сощурился на воеводу сперва нагловато, как с детства на знатных да богатых щуриться привык, — а после поклонился вдруг низко да сказал: ты меня, боярин, от смерти верной спас, почитай что вторую жизнь дал, так и тебе, и сыну твоему послужу. А вслед за этим вдруг выпалил: а коли безвинно руки распускать будешь, вот тогда и сбегу. Алексей тогда Демьяна ладонью по затылку треснул — далеко не во всю силу, впрочем, а так, как и Фёдору от него раз за разом перепадало. Да сказал: вот видно, что разбойничья твоя душа, а сердце всё ж доброе. А без вины я никого не наказываю, того не бойся. И стал Демьян Фёдору Басманову служить, и меж собою они и впрямь поладили — как редко какой холоп с господином своим ладит. Может, потому, что не случилось у Фёдора иных друзей, и оказались они с Демьяном друг другу ближе всех прочих, — Бог весть. А может, и впрямь общее меж ними что было, да сами покамест того не разумели. Вот и сейчас — посмотрел Фёдор в глаза Демьяну, да злости и горечи на лице его меньше стало. А всё ж сказал: — Коли бежать, так куда? По примеру подлеца Курбского к ворогам государевым переметнуться? Демьян плечом дёрнул. — К ворогам-то оно, конечно, не след… А лесов-то густых на Руси много. Ищи-свищи человека весёлого — будь ты хоть сам государь. Не выдержал Фёдор — рассмеялся. — Разбойничать, стало быть? По твоему примеру? — А хоть бы и по моему. — И как ты тогда — головою рано или поздно в петлю? Хотя… — помедлил Басманов, — и меня уже та петля не испугала бы. — Да рано-то или поздно, Фёдор Лексеич, — двум смертям не бывать, а одной не миновать… А только я-то в ту пору моложе тебя нынешнего был, и прочие ватажники со мною вместе. А ты и науке воинской не в пример нам, простым крестьянам, обучен… да из тебя бы атаман вышел — никто бы не изловил! — А ты что? — шире улыбнулся Фёдор. — Со мною бы? — С тобою, а куда ж ещё? Представил на миг Фёдор, что и впрямь решился бы поступить так, как Демьян говорит. И помстилось: развернулись за спиною крылья, давно сложенные… И вновь сложились. И хочет птица улететь из клетки, да не только прутья золотые её держат. — Складно баешь, Демьян… А батюшку-то куда? Под гнев государев подвести, на муки и казнь обречь да бросить? Вздохнул Демьян, отвёл глаза. — Батюшку-то… оно-то верно. Батюшку-то не бросишь. Я-то своих батьку с мамкой и не помню почти… А тоже бы не бросил. Вот понимал бы тогда, мальцом, что они мне последний кусок хлеба голодной зимою отдают, а сами не доедают, — так не понимал ведь… — Да не казнись ты. В семь лет-то — кто бы понимал? — Тож верно… А вот коли б и Лексей Данилыч с нами бежал — вот это да! С него-то бы вовсе вышел всем атаманам атаман… — Ага. Добивался батюшка воеводства, боярства, милостей царских, — сбежит он, держи карман шире. Хоть как меня государь… хоть что государь со мною делай… И — вновь вспомнилась прошлая ночь обидная да постыдная, и всхлипнул вдруг Фёдор громко да зло, не смог сдержать слёз, что ручьями из глаз полились. Благо, никого, окромя Демьяна, подле него сейчас нет, — а перед Демьяном нет и сорому… — Фёдор Лексеич… ты… ты это… Бросился вдруг Фёдор Демьяну на грудь да разрыдался сильнее. Не заплачешь перед отцом, паче того не заплачешь перед государем, — только Демьяну слабость и показать… Пахнет от Демьяна вроде как чем-то летним — не то травой на лугу, не то сеном, только что скошенным. В сене, что ли, и валялся недавно — может, с девкой какой, а может, и не валялся нигде, а в бане был да одним из тех травяных отваров, что для Фёдора изготовлены, голову ополоснул, впервой ему, что ли, у хозяина таскать, однажды рубаху умыкнул, благо, Фёдор из тех, что не прибил, а посмеялся да предложил ещё из сундука выбрать… Рука Демьяна Фёдору на голову легла, вторая — на спину, начал гладить, утешая: осторожно, неловко, нерешительно покамест. Вестимо, не ожидал слёз, да и Фёдор не думал, что разрыдается… Всхлипнул Басманов ещё раз, приподнял голову, с Демьяном глазами встретился. Помедлил долю мгновения, подумать даже ни о чём не успел; обхватил лицо Демьяна ладонями да прижался губами к губам. Царю назло? Нет, не было мыслей о том; и о том, чтобы утешение в поцелуе обрести, не было. Вовсе ни о чём не помыслил. Демьян замер на миг-другой, губы помедлил разомкнуть. А после — ответил на поцелуй, обхватил за плечи, притянул ближе. Жарче стал поцелуй, бесстыднее; не заметили, как языками сплелись… Отстранились чуть друг от друга. Дышат тяжело, раскраснелись. Демьян вроде глаза хотел отвести, а так и смотрит в лицо. — Фёдор Лексеич… ты это… мы это… — Сюда иди… Хотел Басманов, чтоб приказным голос прозвучал, а вышло — просящим. С надеждою вышло. Своему же холопу говорит, а боится, что отвергнет… Демьян заколебался чуть. — В постелю-то?.. — В постелю… Аль не желаешь? Демьян колебаться вовсе перестал; ухмыльнулся весело да нагло, как ухмылялся, когда Фёдор его в бедокурстве каком уличал, да знали оба, что бранить не станет. — Чего ж не желать? Забрался на кровать к Фёдору. Тот его за гашник штанов взял, заглянул в светло-голубые глаза. — Было чего? С парнями-то? Демьян вновь ухмыльнуться намерился — да заместо этого покраснел сызнова. Губы облизнул, будто пить захотелось. — Да кой-чего было, чего б не быть… В последние-то годы девки сами лезли, так и вовсе было не до парней, а в ватаге — там-то девки были не кажный день да не всякому ватажнику, бывало такое, что баба только для атамана… — Ну, атамана твоего бабы мне без надобности, — усмехнулся и Фёдор — а дыхание всё сбивается, и у Демьяна такоже. — Атаман, стало быть, с бабами, а вы — промеж собой? Демьян вроде смутился чуть, а вроде и вспомнить не прочь. — Да случалось… — Ну, тогда и объяснять тебе не надобно, что делать… И впрямь объяснять не понадобилось. Развязали друг другу гашники, приспустили штаны, легли жёсткие ладони на горячую твердеющую плоть… Давно уже в науке любовной стал искусен Фёдор — благодаря ночам, проведённым в покоях царских. Думал, что и стыд последний давно утратил, — а ныне, с Демьяном, будто и неопытность вернулась, и смущаться умение. Целуются жадно, а будто мало не впервые; одна рука — на затылке другого, вторая — на уде… А ведь и Демьян не так уж неискусен; сам признался. Обоим одно лишь в новинку, что не ровня они, а хозяин с холопом — да и то не в новинку Фёдору, не холоп ли он государю, Демьяну разве что, напротив, хозяин, — а вот же ж. Закончилось наконец всё; дышат оба тяжело. Фёдор на несколько мгновений Демьяну в плечо лбом уткнулся; тот всё ещё волосы его, чуть взмокшие на загривке, перебирает. Поднял наконец Басманов голову. Помедлив, проговорил тихо — усмехнувшись, да и усмешка неловкою вышла: — Спасибо, что ли. — Да… — и Демьян усмехнуться пытается, а щёки тоже красные, — да было б за что… Фёдор Лексеич. Откинулся Фёдор на подушки. Вроде как полегче чуть на душе стало; не так тошно да муторно, что хоть головою в петлю. Бросил снова взгляд на Демьяна. — Языком-то не трепи… Демьян уже свободно улыбнулся. Прядь волос соломенных со лба откинул. — Да нешто я дурень вовсе. Ещё, что ли, чего сказать?.. А и сказать бы — да поди пойми, что. Снова притянул Демьяна к себе за затылок. Снова поцеловались — медленно на сей раз, не столько со страстью, сколько с нежностью, поцелуй смакуя. Устроил Демьян Фёдора в постели поудобнее. Будто и не было ничего. Да только оно-то ведь было. А далее — как ожидал Фёдор, так всё и сталось. Прислал царь ему в дар кинжал новый в ножнах самоцветных, да перстень драгоценный, да шапку соболью. Всегда-то он привязанность свою сердечную только дарами богатыми и умел выказать, и коли вину за собою чуял, так тоже дарами её заглаживал; уж это давно уяснил Басманов. И смотрел он на дары новые, и чрез гонца царского, как всегда, благодарность государю передавал — а в сердце ни радости, ни благодарности, как прежде бывало. Опостылели, кажется, царские дары; опостылела царская милость. После последней вспышки гнева незаслуженной иоанновой — будто переломилось в душе что-то. Надвое переломилось; так, что заново ему не срастись. Господи прости, ведь страшно даже думать об этом!.. Но и не думать — как?.. С Демьяном по первости вели себя меж собою, будто не ласкались, не целовались. Бывало только, что взглянут друг на друга, да вдруг покраснеют оба, да оба же и глаза отведут. Мелькало в уме у Фёдора: а что первее-то было — к Демьяну влечение внезапное али к царю обида да охлаждение? Всё же, как ни верти, второе; хотя влекло его прежде к холопу своему али нет — просто не задумывался об этом. А Демьян-то, верно, не задумывался и того пуще. Царь, как и прежде бывало, не только подарками — и наедине потом прощения просил. Виновен я, говорил, Федюша, пред тобою, ты уж прости меня, окаянного, не иначе бесы попутали. Гладил лицо жёсткими ладонями, целовал жарко. Отвечал на те поцелуи Басманов, как давно уже отвечать привык, а на языке так и вертелось страшное, не смолвленное: а впервой ли они тебя попутали, великий государь, бесы те? Ведь не впервой же — а и не впервой ты за беса-искусителя и меня принимаешь, опосля же предо мною и каешься… Но — не скажешь такого царю. Об одном только мысли: не распознал бы Иоанн думы крамольные. Не разглядел бы, что не ушла обида из души любимца и полюбовника его, как не раз уходила прежде. Верно, последний случай стал как та капля последняя, что чашу через край переполняет… И как ни желай всё исправить — ничего уже с этим не поделать.