Воля и неволя

— …Что призадумался, Федюша?.. Вижу я: не со мною ты мыслями, в облаках витаешь… Вздрогнул Фёдор от слов государевых. Сидел он, как нередко сиживал и прежде, на полу, на ковре драгоценном, у колен иоанновых, и рука царская кудри его перебирала. И как ни пытался отчуждённость свою скрыть, а — не скроешь от Иоанна ничего. Вскинул поспешно голову. Руку царёву обеими своими схватил, к губам прижал. — Прости, великий государь… — Да прощать-то мне тебя покамест не за что, — усмехнулся Иоанн, и не понять — то ли добродушие в глазах и в усмешке, то ли гнев опять назревает. — Али есть? Может, сотворил ты лихое что, Федюша, а я о том покамест не ведаю? Вновь мелькнула у Фёдора мысль о ласках с Демьяном, но понимал он: уж точно не на измену любовную намекает Иоанн. И не на охлаждение в сердце. На ложе своё несколько раз призывал его с того случая царь. И хоть из души обида не ушла — спасибо хоть, тело на ласки государевы по-прежнему откликается. Мыслей да чувств не выдаёт. А стало быть, ни упрекнуть, ни заподозрить его Иоанну не в чем. Стало быть, и поклясться с чистой душою можно. — Что ты, великий государь!.. — и выхватил Фёдор из-за пазухи крест нательный, и к губам истово прижал. — Как перед Богом клянусь, ни в чём я пред тобою не повинен, ни делом, ни помыслом… А про себя подумал: не лгу. Господь свидетель, не лгу, неповинен и впрямь! Как опричник да слуга верный перед государем русским — не повинен ни в чём; что с Демьяном было — так не твоя, великий государь, забота, что промеж мною да холопом моим творится, всё ж не жена я тебе, в супружеской верности не клялся, а и ты мне её, государь, не соблюдал такоже. А что обиду не избыть да сердце вновь не воспламенить, так над сим я уж всяко не властен, а и на твои ласки, государь, откликаюсь как прежде, а что на душе у меня — это уж вновь не твоя забота… Далеко не уверен был Фёдор, что согласился бы с ним Иоанн, буде решился бы он мысли свои вслух вымолвить. Но и не понадобилось этого — поверил ему царь, вновь погладил ласково по голове. — Ну полно, полно, Федюша… Уж без клятв обойтись было бы можно. Верю я тебе. И смотрит ласково сверху вниз — как по первости, едва приблизив к себе, куда чаще смотрел. И мелькает в голове шальное, надежды полное: а вдруг просьбу исполнит, коли попросить?.. Не исполнит. Такую — вовек не исполнит. И всё же не сдержался Фёдор — сорвалось с уст: — Великий государь… дозволишь просьбу вымолвить?.. Улыбнулся Иоанн в бороду. — Дозволяю, Федюша. Чего попросить хочешь? Вовсе осмелел Басманов. Промолвил страшное: — Великий государь… отпустил бы ты меня в вотчину нашу с отцом рязанскую… Всё ещё не видит в его словах худого Иоанн. Всё ещё улыбается — брови только сдвинул чуть. — По местам родным стосковался, Федюша? Матери могилу хочешь проведать? Так поезжай, не держу. Уж малое-то время без тебя побуду, и на посту кравческом найду кем заменить. Отхлынула краска от лица у Фёдора. Выдохнул глухо, но твёрдо: — Не на малое время… отпустил бы ты меня насовсем, государь… Сильнее нахмурился Иоанн. Рука на кресла подлокотнике резном сжалась. — Что это, Федюша? Немила тебе, выходит, служба опричная? Подле меня быть не любо? Зарвался, в голове у Басманова мелькнуло. Зарвался; сейчас и себя, и отца под немилость да под казнь подведу… Распахнул глаза будто бы невинно — авось поверит Иоанн, верил же прежде!.. Заговорил горячо да как можно искреннее: — Как может быть не любо служить тебе, великий государь? А просто… вижу я порою, что — уж прости, государь, — тяготит тебя близость моя, так может, и к лучшему бы, коли при дворе бы меня не было? Отец мой всегда рад тебе советником верным быть, а я бы в вотчину отбыл… а коли на войне какой тебе понадоблюсь, так всегда рад саблею и жизнию своею услужить… А в голове колоколом набатным звенит: отпусти. Отпусти, государь, молю, не изменник я тебе, но мочи более моей нет близ тебя, как прежде, пребывать!.. Разгладилось чело царское. Усмехнулся Иоанн с грустью. — Вот оно что, Федюша… Обошёлся я с тобою скверно в помутнении душевном — верно, и впрямь бесы мне тою ночью лихой нашептали, — а ты и намыслил себе, что близость твоя меня тяготит? Не тяготит, Федюша, не бойся. Ничего не бойся подле меня… Помолчал царь мгновение-другое. Вновь погладил Басманова по голове — да сжал в горсти кудри на затылке, не больно, но ощутимо. — …а отпустить, — и тоже глухо голос прозвучал, как у Фёдора только что, — не отпущу. Не обессудь, Федюша. Вновь схватил Фёдор руку царскую. Вновь склонил покорно голову, осыпая её поцелуями. — Твоя воля, великий государь… Сверкают перед глазами перстни многоцветные на пальцах иоанновых. Не отпустил. Не отпустит. Но всё ж и не заподозрил ни в чём. В изменники не записал. Отцу из-за промашки сыновней не страдать… И не понять — то ли легче на душе стало, то ли ещё тяжелее. Нечасто кравчего царского при дворе пьяным видели. Не увидели и нынче — потому как пил Фёдор не с братьями-опричниками али ещё с кем, а наедине сам с собою, у себя в покоях. Сам себе же и подливал из большого, тяжёлого да пузатого кувшина глиняного вино красное, густое, сладкое. Не отпустил. Не отпустит… И бежать — как отца родного при дворе царском бросить? А отец — отец бежать бы не стал вовек. Не для того зубами, будто пёс взаправдашний, место себе да сыну подле царя выгрызал. На что угодно ради возвышения при Иоанне готов был пойти — и на срам сыновний такоже. А, полно отца винить. Когда в первый раз к царю на ложе призвали — не сам ли о том мечтал? Не чудилось ли, будто расправляются за спиною крылья лебединые, будто вот-вот — и в небо синее от счастья великого взмоешь? Было — да сплыло… Что ж, не прогневался Иоанн в ответ на просьбу дерзкую — и на том спасибо. А что не исполнил — а и можно ли было иного ожидать?.. — Фёдор Лексеич… дай-ко я налью, прольёшь ведь… Демьян. За думами тяжкими да за вином крепким и не заметил Басманов, как тот вошёл. — Наливай, — мотнул согласно чёрными кудрями. — Погоди… вторую чашу возьми. Себе тоже налей. Демьян, как всегда, отказываться и не подумал. Послушно наполнил до краёв две узорные серебряные чаши; отпил из своей, причмокнул. — Знатное винцо-то, Фёдор Лексеич… Не выдержал Фёдор — усмехнулся. — Ещё бы не знатное. Пей вволю; кувшин здоровый, на двоих с лихвою хватит. Сделал Демьян ещё несколько глотков. Помолчал; облизнул губы. — Стряслось что, Фёдор Лексеич? И смотрит, взгляда не отводя. И в глазах голубых понимание светится. Помолчал и Фёдор. Сжал пальцы лежавшей на столе руки в кулак; обронил глухо да тяжко: — Не отпустил. В вотчину просился… насовсем. Не отпустил. И Демьян тоже вновь не сразу ответил: — Ещё бы ему отпустить… Над кем измываться-то, окромя как над тобою? Сперва снасильничать, а после подарочки, как девке кабацкой… Прости, — и движение сделал, явно собираясь со стула соскользнуть да на колени бухнуться, вовремя Фёдор его остановил, за рукав успев схватить, — ради Бога, прости, Фёдор Лексеич, развязался, видать, дурной язык от вина твоего, не ведаю, что мелю! Сызнова Басманов усмехнулся. Сроду за Демьяном излишнего раболепия не водилось — видать, и впрямь повинным себя сейчас почувствовал. — Да сиди ты… Правду ведь смолвил; за правду наказывать не стану. Другим только трепаться не вздумай. Не за свою честь — за тебя же боюсь. — Да другим-то я никогда, — серьёзно Демьян промолвил. — И тебя бы, Фёдор Лексеич, срамить не стал… — усмешка по губам скользнула, — да и свою голову впрямь на плечах ещё поносить охота. И Фёдор ему усмешкой ответил. — То-то же. Сказал — а про себя подумал: пусть перед другими бы трепаться и не стал, это уж верно, в этом Демьян его точно не обманывает, но — и сейчас, наедине, больно дерзко промолвил… О царе-то!.. С чего бы? Столь сильно пожалел его, Фёдора, когда после последнего гневного приступа иоаннова выхаживал? Или… нешто приревновал? К царю? Смех и грех, холоп хозяина к государю всея Руси ревнует! А и хозяину с холопом тешиться — ладно бы просто тешиться, это, положим, дело обычное, но ведь всяко не так он с Демьяном тогда, как иные с холопями, а чаще с холопками, забавляются… Подумал. Вспомнил. И — потянувшись через стол, положил руку Демьяну на затылок да притянул его к себе для поцелуя. Демьян сразу ответил, искренне, глубоко да долго. Может, вино смелости прибавило, а может, тоже после того раза помыслил обо всём да к каким-то своим решениям пришёл. Сладостью хмельной, виноградной вино на губах ощущается. Одни они в покоях, и никто не войдёт, и государю он и наутро не должен понадобиться… Всё как в тот раз. А и не совсем так всё же — не лежит ведь ныне Фёдор в лёжку после царёвых надругательств… В груди только будто больно сжимается что-то. И хочется, чтобы вновь крылья расправились за спиною, и хоть на время вольным себя ощутить, хотя бы пригрезилось чтобы… Вольным. Демьян-то о неволе своей думает ли? Может, и нет; а и Фёдор, и Алексей его давно уже отпустить были готовы. А раз отказался да после не сбежал — стало быть, служба всяко не в тягость. А вот Фёдору — не служба опричная опостылела, а любовь царская, такая, каковою она ныне стала. Опостылела, а вот только куда от неё деться? Хоть на время… пригрезилось хоть бы… — Ещё, что ли, выпьем? — Демьяна спросил, поцелуй наконец прервав. Весело спросил — только на дне глаз синих горечь душевная плещется. — А чего б не выпить-то, — Демьян за кувшин взялся, и улыбается тоже, а и смотрит тоже серьёзно. И по губам языком провёл — не то вино слизывая, не то поцелуя вкус; и глаза потемнели чуть, в голубизне их серая хмарь появилась, будто летнее небо ясное тучей затучилось. Ещё выпили да ещё — пока дно кувшина не показалось. Кружится слегка голова во хмелю, а и ясность такая, будто вовсе трезв… Откинулся на лавку широкую, периной застеленную. На Демьяна вновь глянул. — Сюда иди… Демьян бросил быстрый взгляд по сторонам. — Образа-то завесить? — быстро, будто деловито даже спросил, а глаза ещё темнее стали. И хрипота в голосе появилась — всяко не от вина. Усмехнулся Фёдор. — Что те образа… Будто не знают святые, что на земле грешной совершается! Что, впрямь веришь, что коль завесишь, так и сраму не увидят? Демьян плечом дёрнул. Тоже улыбнулся. — А и то верно. Я ж так… я по обычаю просто. — А о прошлом разе и про обычай не вспомнил… — Не вспомнил. Так то о прошлом разе… а тут… И не договорил, не стал медлить более — кинулся к Фёдору, лёг сверху, весом своим в лавку вдавливая, и принялся уже безо всякого стыда лицо зацеловывать. Осмелел с прошлого раза вовсе — и тоже ведь едва ли из-за вина… А и хорошо, что осмелел. Вплёл Фёдор снова Демьяну пальцы в спутанные волосы. Дёрнул второй рукой завязки на рубахе — пока Демьян его тоже раздевал да ладонями по обнажающемуся телу шарил. — Как в тот раз… — приподнялся Демьян, взглянул, тяжело дыша, Фёдору в лицо, — Фёдор Лексеич?.. Как в тот раз?.. Нет. Нет. — Нет, — и вслух Фёдор ответил. Прикусил губу — а потом спросил быстро и глухо: — Взять меня… сможешь?.. Демьян совсем едва улыбнулся. Глаза серьёзные; плещется в них хмарь серо-голубая. — А чего ж не смочь, — промолвил тихо да тоже серьёзно. — Только… вот так-то… понаслышке-то знаю, конечно, что к чему… а всё ж в новинку будет. Ну… развлекаться-то доводилось… но так только. Рукой. Не… — Да понял я, — мотнул Фёдор чёрными кудрями по подушке. — Не суть. Коль понаслышке знаешь, так давай. Чего не знаешь — подскажу. А в душе всплеснулось на миг злое, весёлое: даром, что ли, ты меня всему обучил, царь-батюшка? Вот и я теперь Демьяна обучу, коль придётся… А Демьян снова в губы его крепко поцеловал, по бедру рукой шершавой провёл. Сплюнул на ладонь, и тут Фёдор под ним дёрнулся: — Да не слюной… тоже мне!.. — и без гнева прозвучало, засмеялись тут же оба. — Масло вон возьми… флакон… в шкатулке… Демьян послушался, взял. Открыв стеклянный флакончик, потянул носом. — Пахнет-то знатно… — улыбнулся. — Ещё бы… И всяко лучше слюны будет! Давай, что ли… Может, и не было опыта в ласках подобных у Демьяна, но понаслышке и впрямь всё знал — кроме масла, не пришлось и подсказывать. Разминал пальцами, от масла того скользкими да пахучими, не шибко умело, с непривычки да от спешки грубовато получилось, пришлось пару раз Фёдору губу от боли прикусить, — но всё же, как умел, ласков был Демьян, видно было, что боль ту не желал нисколько доставить, и стоны фёдоровы тут же с губ его сцеловывал. И смотрел жадно в лицо, будто ожидал — и боялся, — не велит ли Фёдор остановиться, но, по счастию, сам, единожды дозволение получив, не медлил. И хорошо. Отдаваться тому, кто тебя взять боится, — вот уж чего бы не хотелось. — Хватит пальцами… давай… Кивнул быстро Демьян, вытащил пальцы быстрее, чем следовало, — снова губу пришлось прикусить, пустоту нежеланную ощутив, — да тут же ту пустоту возникшую собою заполнил. Вновь гладил по бёдрам, вновь целовал в губы, убирал неловко волосы со лба, шептал на ухо — видно, вовсе в запале забывшись, — как убегут они вдвоём на вольную волю, за синие реки да зелёные леса… Вжался Фёдор затылком в постель, поёрзал чуть, ноги шире раздвигая да глубже позволяя в себя войти, да чтобы от каждого толчка Демьяна по хребту огонь сладостный прокатывался. Позволил себе сбивчивым демьяновым словам хоть на эти мгновения поверить — будто убегут и впрямь… Застонал громче от особенно глубокого толчка — благо, Демьян тут же новым поцелуем рот зажал. Полоснул Демьяну ногтями по спине — вот и пусть потом в бане врёт, с какой девкой блудил, что как кошка дикая расцарапала. Собственный уд налившийся живота демьянова касается. Напомнить, чтоб приласкал?.. А, после. Пусть пока так. Потекло горячее и густое внутрь; Демьян, спохватившись, сжал уд Фёдора в кулаке, несколько раз с силой провёл вверх и вниз. Брызнуло и на живот, медленно отступила охватившая тело сладкая нега; Демьян приподнялся, взглянул виновато чуть: — Фёдор Лексеич… я… не подумал… и в тебя… Усмехнулся Басманов. — Да уж сейчас-то какой я тебе Фёдор Лексеич… А что в меня — так что? Не девка, не зачну. В мыльню сходим, и всех делов. И Демьян усмехнулся — медленно и явно неохотно из него выскальзывая. — А и то верно. Хотел с кровати соскочить, да Фёдор его за запястье поймал: — Чего бежишь сразу, будто от чужой жены? Ляг рядом. Дверь заперта, и ночь на дворе. И государь говорил, что до обеда не понадоблюсь. Демьян послушался, лёг. Помедлив долю мгновения, обхватил руками: — Федь, ты иди тогда сюда… Уложил головой к себе на грудь, начал перебирать чуть взмокшие волосы. Сладко прижмурился Басманов — приятно. Не хозяином да холопом до утра побыть — приятно… Развернулись за спиною позабытые крылья. Ненадолго, а всё ж. И не тело — душа заполненною ощущается. Как давно уж не ощущалась. — Бежать бы и впрямь, — Демьян над ухом пробормотал. — Коли б не Лексей Данилыч… — То-то и оно, — Фёдор откликнулся. — Коли б не Лексей Данилыч. Подсыхает остывающее семя на коже, по ногам подтекает. И вытереть бы, да неохота. А пусть. Дверь впрямь заперта. Не застанут их сейчас в одной постели — а стало быть, и бояться нечего. А Демьяна всё же спросил с усмешкою, голову чуть на его груди повернув: — Не боишься? — Чего? — и Демьян в ответ улыбается, весело, ласково и беспечно. — А что государь проведает да разгневается… Демьян чуть плечом дёрнул. — Небось не проведает… Али не разгневается. А коль проведает да разгневается, так мне-то велика печаль. Один раз уже вешали, второй раз всяко не забоюсь. Приподнял Фёдор голову. Взглянул ему в лицо — не улыбаясь уже. — Государь-то коли самолично на казнь посылает, то вешает-то нечасто… Кому везёт, тому голову рубят, кому не везёт — того на кол сажают. Али ещё что… А на колу, сам знаешь, до трёх дней мучаются. — Пугаешь, Фёдор Лек… Федя? — а Демьян всё так же улыбается — глаза только серьёзны. — Три дня… так что три дня. Три дня — оно-то, конечно, долго, так и они ж, чай, не вечность длятся. Не выдержал Басманов — рассмеялся в голос да Демьяна крепким быстрым поцелуем в губы наградил. — Смелый… Вот за то и люблю! И… — взглянул серьёзнее, — и не только за то. Демьян шире улыбнулся. — Так и я б тебя коли не любил, так абы за кого голову бы подставлять не стал… Я бояться-то не боюсь, а на плаху тоже не рвусь. — Само собою… Ладно уж. Авось и правда плаха нас минует. — Бог не выдаст, свинья не съест, — охотно Демьян подхватил. — Кривая да нелёгкая вывезут. Призадумался вроде чуть. Засмеялся вдруг — коротко, тихо. — Чего? — Фёдор с улыбкой спросил. — Да так… Ты-то мне сказал, чтоб не бежал, будто от чужой жены, а я байку атамана своего покойного вспомнил. Поведать, что ль? — Да поведай уж, коль припомнил. Любопытно же. — А сказывал он нам часто, как в дом купчишки одного забрался да перепутал, не там через забор полез — вместо клетей к женскому терему попал… В окно-то и влез. Да прямо к жёнке его в опочивальню. Испужался, что крик подымет, а она только рада была — купчишка-то староват был да седат, а жёнка молодая, дебелая, молодому парню то-то обрадовалась… Будто бы и в постеле пригрела, и денег дала, и ещё пару раз он к ней так-то лазал. Мы-то и не знали — может, байка, а может, и правда. Федь, ты как думаешь? — Да может, и правда, — Басманов хмыкнул. — Чего б такому-то и не быть. Посмеялись оба. Полежали недолго молча, обнявшись. Вновь Фёдору разговор с царём вспомнился. — Ненадолго-то в вотчину отпускал… — задумчиво промолвил, зная: и без пояснений Демьян понимает, о ком речь идёт. — Впрямь, что ли, съездить? На могиле матушкиной и вправду давно не был. В церкви нашей местной за неё помолюсь да за упокой души внесу, а то в московских да слободских церквях будто не то… — За матушку помолиться — дело доброе, — Демьян серьёзно согласился. — А коль в местной-то церкви она сама чаще бывала, так оттуда и молитвы скорее услышит. — Вот и я о том… Со мною поедешь? Взглянул вновь Демьяну в лицо, и оба понимают: не только о том речь, чтобы в родных местах побывать да в знакомой с детства церкви за мать помолиться. А и о том речь такоже, чтобы на малое хоть время Фёдору вольным себя почувствовать. От царёвой любви вольным. И Демьяна с собою взять — никто худого не заподозрит. Ежели б кого из собратьев-опричников али того пуще земских бояр в гости зазвал… так и то б, пожалуй, не призадумался Иоанн, да и всяко ему есть о чём, помимо Фёдора, думать. А уж холопу-то за хозяином всюду следовать сам Бог велел; всякий так помыслит. Улыбнулся Демьян. — А куда ж я от тебя… — подумал чуть и добавил: — Куда ж я от тебя, Федя? Не как хозяину ответил. И Басманов поправлять не стал. До утра, наедине — не осталось меж ними ни чинов, ни преград.