Воля и неволя

Хоть и жили отец и сын Басмановы в слободе Александровой одним домом, а бывало такое, что по целым дням друг с другом не виделись. У обоих служба государева: у одного — своя, у другого — своя, и во дворце царском покои не рядом расположены. Не шибко о том и печалились; иных забот с головою хватало. Нынче ночевал Фёдор в слободе — что не столь уж и часто случалось — в доме отцовом; и всё же, когда вошёл ввечеру отец в горницу его, малость изумился сперва. Поднял голову от книги, в кою от скуки пытался вчитываться — не шибко Священное Писание любил, а всё ж вечера порою скрашивать помогает, — вскочил поспешно с лавки, отцу поклонился. — Стряслось что, батюшка?.. — Стряслось, — проворчал Алексей, не спеша перекрестился на иконы в красном углу, прошёл тоже к лавке, сел, вытянул устало ноги. — Я что, к сыну родному волен зайти, только ежели стряслось что?! Фёдор поспешно мотнул головой — нежно прозвенели в ушах серебряные серьги. — Что ты, батюшка… — Забудь, пустое, — Алексей махнул рукой, провёл ею по бороде — как всегда делал, когда о чём-то серьёзном речь завести хотел… стало быть, всё же что-то стряслось. — Квасу, что ли, отцу поднеси, чего столбом встал, как нехристь из дикого лесу. С детства привычный к отцовым необидным обзывательствам (батюшка завсегда вроде как бранится, ну да то не беда — ежели как сейчас, так это не со зла, это не потому что впрямь на сына разгневан), Фёдор нацедил полную кружку квасу, с поклоном подал отцу. Тот выпил, утёр губы; Фёдор, не пытаясь более первым завести разговор, тоже опустился на лавку. Ясное дело, что отец о чём-то поговорить желает, — однако же он такой человек, что пока сам не надумает, разговору не начнёт. Алексей и впрямь помолчал ещё недолго — а после метнул вдруг на сына тяжёлый взгляд да выпалил, не ходя вокруг да около: — С холопом Демьяшкой давно ли свалялся?! — Батюшка!.. — ахнул Фёдор, сам не зная, отчего осмелился голос возвысить. То ли гнев всколыхнулся, что отец в его с Демьяном («мой он, мой! Не потому что холоп, просто — мой! И что промеж нас деется — моё лишь дело!») отношения суётся, то ли от изумления — откуда?! Откуда отец прознал? А ежели прознал отец… что, коли и всем прочим не хуже видать?.. Что, коли… Будто ведром воды ледяной Фёдора окатило, когда о царе он подумал. Но — не стал бы Иоанн гневу таить, ежели б доведался да прогневался; а стало быть, он-то точно не доведался, и никто другой ему не донёс. Али доведался да не разгневался. Государю ли всея Руси полюбовника к холопу ревновать? — Что батюшка!.. — Алексей в сердцах хлопнул ладонью — покамест не кулаком — себе по колену. — Я тебе уж двадцать годов как батюшка! Давно свалялся, спрашиваю?! И вновь не ответил на вопрос Фёдор. Вырвалось: — Батюшка, откель ведаешь? Алексей взглянул вроде чуть мягче — да даже с насмешкой как будто. — Про сына родного да не ведать? Уж тебя-то всю жизнь как облупленного знаю, насквозь вижу… Что Демьяшку сразу распустил, будто не холопа, а друга-товарища, — думаешь, не видел? Ну, думаю, твоё дело, тебе я его подарил, сам и решай, что да как… А думаешь, не боялся я, что ежели чуть позже пред очи царёвы тебя представлю — не окажешься под Иваном, так окажешься под Демьяном? И ведь как в воду глядел — не раньше, так позже… И — всколыхнулась в Фёдоре злость ледяная, будто ключом студёным со дна озёрного плеснула. И мало не впервые в жизни он отца перебил — да не с вежеством, а сквозь зубы: — Так вот чего ты страшился, батюшка… Алексей от внезапного непокорства сыновнего настолько опешил, что не то что подзатыльник не отвесил али за ворот не схватил — вовсе замолчал. Смотрел только Фёдору в лицо глазами серо-стальными, по-молодому острыми. А злость студёная всё плещет в груди у Фёдора, выхода ищет. И новые слова с губ его сорвались: — А того, что будет государь на мне гнев свой срывать, когда помутнение рассудка на него найдёт, — того ты, батюшка, не боялся? Что будут меня от него порою выносить, как жёнку побитую, кою впору на дворе водою отливать? Что кроме Демьяна, некому мне будет и душу излить — жёнки-то хоть попу на исповеди пожалеться могут? Что ежели б не Демьян мой, так я бы, может, уже давно грех на душу взял, голову в петлю сунул? Что… Не договорил — сжалось постыдно горло, ещё чуть-чуть, и слёзы из глаз хлынут. Вскочил с лавки, думал уже из горницы сломя голову прочь бежать — не дай Бог при отце разрыдаться, опозориться, — да Алексей, тоже на ноги поднявшись, дорогу заступил. — Фёдор… Взял за плечо, сжал — да притянул вдруг резко к себе, головою на грудь. Провёл неуклюже широкой ладонью по голове. — Прости, — тихо совсем, мало не впервые в жизни сыну промолвил. — Прости. Всхлипнул пару раз Фёдор громко и зло, без слёз — сами те слёзы на глазах высохли. Тоже тихо ответствовал: — Кто ж знал, батюшка. По первости-то государь не таким со мною был. Вздохнул негромко Алексей Басманов. — По первости он, сын, и вовсе не таким был… Помолчали оба. Вновь Алексей заговорил: — А коли доведается? Царь… коли доведается? Поднял Фёдор голову. Взглянул отцу в глаза, усмехнулся — весело, бесстрашно, зло. — А не доведается, — вспомнил демьянову любимую присказку и добавил: — Бог не выдаст, свинья не съест, кривая да нелёгкая вывезут. Усмехнулся невольно и Алексей. — Научился от своего разбойничка… Думаешь, не знаю, кто так говорить любит? И тут — лёгок на помине — бухнула дверь да и Демьян тоже в горницу вошёл. Увидев старшего Басманова, поспешно склонился в поклоне: — Батюшка Лексей Данилыч… — Батюшка, — передразнил его Алексей, но хоть и ворчливо, почуял Фёдор — без гнева. — О чёрте речь, а чёрт навстречь… Думаешь, разбойник ты эдакий, я все эти годы не замечал, что я у тебя «батюшка Алексей Данилыч», но никогда не «батюшка боярин», как след бы? Демьян глянул из-под растрёпанных волос — гневается? Понял, что не гневается, и улыбнулся во весь рот: — Так ты ж, батюшка, не в обиду будь сказано, сам не исправлял… — и серьёзнее уже, как редко говорил, добавил: — А что я тебя как никого иного почитаю, то сам ведаешь. — Ведаю… всё я ведаю. Вот треснуть бы тебя как следует, да только… — Алексей на миг замолчал, перевёл взгляд с Демьяна на сына и обратно, и вдруг рявкнул, пряча в бороде усмешку: — Мне вас, может, двух дурней, образами благословить, а?! От изумления даже Фёдор не успел ничего ответить. Алексей шагнул мимо Демьяна, задел его всё же ладонью по затылку — совсем легонько, шутя скорее. Сказал: — Закрой рот — муха залетит. Обернулся уже от дверей к сыну: — Государю на глаза Демьяшка пусть не попадается лучше… — Вновь к Демьяну оборотился: — И ты слышал ли, собачий сын?! Глаза-то впрямь как у пса лютого вспыхивают — стоит лишь царя-батюшку упомянуть! Только что нож втихую не востришь! Не приведи Господи, заметит… Демьян поспешно затараторил: — Да я, батюшка, как царя-то хоть издали вижу, так сразу мордою в пол, нешто я совсем дурак, что ли? А нож — да Господь с тобою, батюшка Лексей Данилыч, нешто посмел бы я, уж душегубством-то не грешен, да чтоб на царя самого… — То-то же… Не совсем дурак — и то слава Богу. Ладно, шут с вами с обоими. Пойду я. Ушёл и впрямь. Демьян ошалело на Фёдора глянул: — Федь… это что?.. — А ничего, — улыбнулся Фёдор весело. — Это нас, почитай, батюшка мой благословил. И Демьян в ответ разулыбался. А после целоваться полез. Коли мгновения наедине выпали, так чего б у судьбы их не урвать?.. — …Демьян… — М-м?.. Засмеялся Фёдор. — А ты ведь и впрямь… ревнуешь, а? Меня? К государю? Демьян смутился чуть. Рука, гладившая волосы Фёдора, замерла. — Оно-то, конечно… оно-то, конечно, не вправе я… куда уж мне… — Вправе, не вправе — а ревнуешь, — глянул Басманов уже без смеха, пытливо да остро. — Так? И Демьян на сей раз взгляду не отвёл. — Ну, так. — Не нукай, не запряг… Прав батюшка — осторожнее будь. Обоим нам осторожней быть след. Улыбнулся Демьян. — Коли след — так будем… Поцеловались вновь. И понимает Фёдор: приятно ему, что Демьян его к царю ревнует. Хоть и смешно — ну правда же, как молодую купецкую жёнку к старому мужу… Но и государь — нешто не измывается над ним временами, как старый муж над женой молодой? Только что в летник навсегда обрядить да в тереме запереть не додумался. Всё ещё воина да опричника в полюбовнике не разучился видеть — и на том хоть малое, да спасибо. А ревность демьянова всё едино приятна. А любовь да забота приятнее и того пуще.