Воля и неволя

Вновь попросился Фёдор у царя в вотчину — на следующий же день, видя, что в добром расположении духа Иоанн, и не преминув тем воспользоваться. На сей раз сразу сказал, что ненадолго; напомнил ты мне давеча, великий государь, про могилу матушкину, и стыдно мне стало, впрямь ведь давно не был, матушка нынче ночью и приснилась, смотрела будто с укоризною… Вовсе не снилась Фёдору, пока спал он в демьяновых объятиях, покойная мать; не снилось на самом деле ничего, крепким да глубоким сном без сновидений спал, будто младенец. Подумал про себя: не гневаешься же ты на Небесах сейчас, матушка, что я, о тебе поминая, царю малою ложью лгу? Вправду ведь не был давно на могиле твоей и проведать хочу, не только с Демьяном вдали от очей царских побыть! А и царёво сердце всегда мягче делается, когда о матерях покойных речь заходит, сразу ему великая княгиня Елена Глинская вспоминается. Мне ещё по первости, помнится, говорил: оба мы с тобою, Федюша, мальцами осиротели, матерей любимых утратили, да не восполнить подобную утрату ничем… Вот и нынче, стоило Фёдору о матери речь завести, сразу дозволение дал Иоанн, не стал его даже до конца слушать. Сказал, что может и подзадержаться в вотчине — уж поскучаю без тебя, Федюша, всё едино ведь воротишься? — да вручил от себя кошель серебра с наказом за упокой матери в рязанской церкви внести. Может, и верно простой люд молвит, Федюша: сколько в стольных храмах за усопших ни молись, а из родных мест да из милых сердцу церквушек быстрее молитвы к ним в Рай доходят… Сразу же вспомнилось Фёдору, как Демьян перед сном о том же говорил. И ощутить бы сейчас хоть малую толику стыда перед царём — а нет иных чувств, кроме благодарности, что отпустил. Да нежелания возвращаться — да радости тайной, что не попросил государь ночь перед отъездом в своей опочивальне провести, а только лишь в губы разок поцеловал. Потому как хоть и откликается тело — не в пример душе — на ласки государевы, как прежде, а всё же нет былого желания, чтоб не забывал Иоанн о своём полюбовнике. И, верно, никогда уж не будет. — А земляника-то какая знатная! Федь, тут что, вовсе бабы с девками не бывают, на полянке ентой? А? Фёдор — полураздетый, в спадающей с плеча расхристанной рубахе — смеялся, развалившись в мягкой густой траве, оперевшись на локоть и с удовольствием наблюдая за Демьяном. Тот, обнаружив на поляне, по другую сторону от разрезавшего её надвое ручья, щедро усыпанные спелыми ягодами заросли лесной земляники, радовался как мальчишка — и Басманову казалось, что в этот миг они оба будто стали младше лет на десять. Ненадолго, конечно. Пока землянику собирают да едят. А всё же. Пешими в лес отправились, вдвоём. Всем людям своим сказал Фёдор, что недалече идут — потому, кроме Демьяна, провожатых ему и не надобно. — Не бывают, — Демьяну он весело ответил. — Моя это поляна заветная. Палестинка моя, Демьянушка… В детстве, после смерти матушкиной вскорости, сбежал я однажды от нянек да дядек, отцом приставленных, да прямиком в лес. Мальчишкою ещё был вовсе, а такая тоска одолела, в отчем тереме — будто в полоне вражьем… — Это, выходит, мы с тобою одних годов почти осиротели? Ну, у тебя-то матушка только померла… а всё едино… — Демьян подошёл к Фёдору, опустился в траву рядом с ним, протянул в ковшике из обеих ладоней землянику. — Держи вот. Ешь. Сладкая… Басманов улыбнулся, опустил голову, подхватил губами алые ягоды прямо с шершавых ладоней Демьяна. Разжевал, проглотил, слизнул с нижней губы капельку сока. — Выходит, что так… Подумалось: и с царём так же. Тоже почти в том же возрасте юный Иоанн матери лишился. И с Демьяном. Что за напасть… Да какая напасть, тут же одёрнул себя Фёдор. Мало ли тех, кто родителей в раннем возрасте теряет, по той причине али иной? У Демьяна мать с отцом от голода зимою померли, а и у многих крестьян так случается; его, Фёдора мать, застудилась тяжко, а великую княгиню Елену Глинскую бояре вероломные отравили… — Вот в лес-то я стрекача и дал, — пополам с Демьяном уплетая землянику, Фёдор продолжил. — Батюшка чуть головы всем не поотрывал, да и меня потом, как сыскали, через колено перегнул и плетью по первое число всыпал, поверх штанов, а всё одно несколько дней сидел с трудом… Сказывал отец, пока не нашёлся я, места он себе не находил, думал уж, не в болото ли я свалился али медведя повстречал. А со мною и не случилось ничего, а нашёл я полянку эту, сидел здесь и землянику ел, вот как мы с тобою сейчас. А после сам же с неё и вышел, да на тех, кто, батюшкою посланный, меня искал, и наткнулся. А о полянке так никому и не сказал — ни тогда, ни впредь. Шумели вековые деревья вокруг поляны. Проплывали высоко в небе лёгкие снежно-белые облака. — Видно, никому, кроме меня, она так и не открылась… полянка эта, — в задумчивости Фёдор промолвил. — Обо мне ведь знаешь что здесь бают, Демьянушка? Что никак у батюшки с матушкой дитя не рождалось, уж и не чаяли, по богомольям ездили, а всё Господь не посылал… И будто бы, отчаявшись, пошла моя матушка однажды в лес да богам старым, забытым, взмолилась. И будто бы богиня Макошь ей меня и послала — и то ли благословение её на мне, то ли проклятие. И матушка покойная будто бы в час смертный тоже Макошью бредила, якобы Макошь её за собою зовёт, в терем свой, в подружки да девушки сенные… Я отца спросил один раз об этом — тоже мальчишкой ещё, постарше только чуть. Так отец мне затрещину только отвесил да отмолвил, дабы не всему верил, что люди брешут. И что матушка веру православную свято чтила и ныне в кущах райских пребывает, а я на неё языком своим дурным наговариваю… Ну, я перед батюшкой, ясное дело, повинился тогда, а в глазах-то его увидел — не всё так просто, может, и правда даже… Но отец — он такой, коли раз не ответил, так уже и не ответит. Тем более про мать покойную да про богов старых. Демьян смотрел во все глаза — и будто бы отражалось в них голубое небо. Фёдор засмеялся, потянулся взъерошить ему волосы. — Что, Демьянушка, боишься меня теперь? Засмеялся и Демьян. — Не боюсь. Других никого не боюсь, а уж тебя-то? Фёдор придвинулся к Демьяну ближе — почти касаясь лбом лба. — А если и впрямь меня Макошь послала? А не угодники святые? И она же за мною и присматривает? Демьян дёрнул плечом. Улыбнулся шире. — Ну, Макошь так Макошь. Экая страсть! Тоже мне… ежа голым задом пугать… Фёдор расхохотался в голос. Опрокинул Демьяна в траву, навалился сверху. — Голым задом, говоришь? Да уж голый зад-то мой тебя всяко не пугает! Скорее уж полюбился, а? — А как не полюбиться? — А может, и сейчас бает кто, что мы с тобою пошли богам старым молиться… — Да пусть себе бают, мне-то что… Вовлекли друг друга в поцелуй, смешали на языках вкус земляники. Нацеловавшись вдоволь, отстранились чуть, отдышались. — Федь… — Демьян помедлил чуть, — так ты, выходит… никого сюда… все эти годы… а меня привёл?.. Посмотрел серьёзно, глаза в глаза. И Басманов так же серьёзно в ответ глянул. — А тебя привёл. Привёл — и отдался здесь же на траве, недавно совсем. А уже и отошли оба, и вновь наливается в паху тяжёлым и горячим, в штанах тесно становится… — Демьянушка… а ртом ублажал кого когда?.. У Демьяна щёки почти что цвета земляники сделались. — Не ублажал… Фёдор вдруг ухмыльнулся задорно. — А хочешь, научу? Я на тебе сейчас покажу, а ты после мне так же?.. Демьян раскраснелся пуще, а и ухмылка тоже по губам скользнула. — Научи… Спустился Фёдор ниже, развязал да стянул с Демьяна штаны. Обхватил губами горячую, твердеющую под прикосновениями плоть — обучил его когда-то науке этой срамной сам царь, сказав и повелев, что да как делать, и руками направив… и любо до недавних пор с царём было, а сейчас, с Демьяном, вроде как даже и лучше… Свободнее. Вольнее. Сам предложил, первым желание ощутил. И не страшно ничего — а царю-то хоть и счастлив был по первости угождать, а всё же на то он и царь, чтоб даже в счастливейшие мгновения хоть малость да бояться. Демьян поначалу дышал только тяжело да рвано сквозь зубы — а после осмелел вовсе, положил руку Фёдору на голову, запутался пальцами в волосах, надавил, направляя да побуждая взять глубже. Вот кто не боится и о чинах позабыл уже напрочь — а и хорошо… Меньше всего Фёдору хотелось, чтоб Демьян его боялся, как сам он — царя Ивана. За миг до того, как излиться, отстраниться Демьян попытался, да Фёдор не дал — вмял пальцы в бёдра, удерживая на месте, и сглотнул всё до капли, привычно горло расслабив. Провёл несколько раз языком по обмякающей плоти, поднял наконец голову, ухмыльнулся вновь, облизываясь. — Что, делал тебе кто когда так, Демьянушка? Демьян — красный да растрёпанный — головою по траве мотнул. — Ну… девка одна бедовая, помнится… Но — не так. Фёдор рассмеялся громко, подтянулся, лёг на Демьяна — лицом к лицу вровень. — Я, что ль, умелее? — Да… не об том я!.. Оно-то… девка — что та девка?.. Оно ж… с девкой-то той не по любви… Прижался Фёдор к губам Демьяна своими, не давая больше ничего сказать. Демьян собственного вкуса у него во рту не испугался — ответил на поцелуй горячо да страстно, как и всякий раз прежде. Отстранившись, спросил: — Ну… так я тогда тоже попробую?.. — Попробуй, Демьянушка… у меня-то тоже как тебя ублажил, так колом стоит… Демьян, конечно, куда менее искусен, чем Фёдор, по первости оказался — но старался самозабвенно, хоть пару раз и закашлялся, с непривычки подавившись. Проглотить тоже хотел — но и тут сыграла роль неопытность, отдёрнулся, не сумев, и едва зажмуриться успел, как всё лицо семенем забрызгано оказалось. Попытался оправдаться, повиниться — да Фёдор засмеялся, притянул к себе ближе, вытер ладонью небрежно Демьяну лицо, и после смеялись уже вместе. А потом вместе умывались в ручье, и пили холодную вкусную воду, и плескали ею друг на друга… — Феденька… Басманов пробормотал в ответ что-то неразборчивое. Они вновь лежали в траве в обнимку, лениво поглаживали друг друга, смотрели на проплывающие в небе облака. — Так бы… так бы и жить, а?.. Вздохнул Фёдор, глянув в глаза Демьяну. Соврать бы — да не соврёшь… — Да, Демьянушка… Да. Так бы и жить.