чтоб навеки, как звёзды

Тропа, которую выбирает Катсуки, — не просто трудная. Она почти невозможна для Изуку в его состоянии. Они идут уже больше часа, петляя по заросшим оврагам, перебираясь через скользкие валуны, продираясь сквозь подлесник, где ветки хлещут по лицу, а корни цепляются за ноги. Лес здесь глухой, дикий, будто сама природа против их бегства. Изуку едва держится на ногах. Жар пожирает его изнутри, превращая мысли в мутный, пульсирующий туман. Ноги двигаются автоматически, повинуясь лишь железной хватке Катсуки, который тащит его за собой — безмолвный и неумолимый. Пейзаж плывет перед глазами, звуки то пропадают, то обрушиваются оглушительной волной. — Еще немного, — сквозь звон в ушах пробивается голос Катсуки. Он звучит приглушенно, будто из-под воды. — Видишь уступ? За ним спуск к ручью. Перейдем — и дальше легче. Изуку пытается сфокусироваться. Впереди маячит каменистый склон, покрытый скользким мхом. Внизу журчит вода. Еще одно препятствие. — Я… не смогу… — его голос хриплый, чуждый. Катсуки резко останавливается, разворачивается и хватает его за плечи. — Слушай, Мидория. Если остановимся сейчас — они найдут нас. Если сядешь — не встанешь. Понял? Ты должен идти. Изуку кивает, сглатывая ком в горле. Это уже не побег. Это борьба за каждый шаг. Переход через ручей превращается в кошмар. Ледяная вода хлещет по ногам, тянет вниз, заставляет зубы стучать в лихорадочной дрожи. Камни скользят под подошвой. Изуку старается крепче схватиться за Катсуки, но в какой-то момент ноги подкашиваются, и он рухнул бы в воду, если бы не цепкие руки лесничего. — Держись, черт! — Катсуки втаскивает его на противоположный берег, где Изуку сразу оседает на мокрые камни, дрожа всем телом. Где-то вдали, сквозь шум воды, раздается пронзительный лай. Оба замирают. — Они пустили собак, — Катсуки стискивает челюсть. — Идут по следу. Изуку закрывает глаза, понимая, что это конец. Собаки не ошибаются. Но Катсуки уже роется в рюкзаке, доставая смятую одежду. — Вставай. Быстро. — Он швыряет Изуку чистую футболку. — Раздевайся. Оставим что-нибудь с нашим запахом. Дрожащими пальцами Изуку стягивает мокрый свитер, отдаëт пропитанную потом футболку. Катсуки рвет ткань на полосы, часть бросает в воду, часть привязывает к ветке, уводящей в сторону. — Пусть побегают, — бормочет он. — Теперь уходим, тихо и быстро. Новый путь ведет вверх, к скальным выступам, где камни не хранят следов. Каждый шаг дается с невероятным трудом. Катсуки тащит Изуку за собой, иногда почти неся, когда его ноги окончательно отказываются слушаться. — Смотри, — внезапно хрипит Катсуки. Изуку поднимает голову. Сквозь лихорадочную пелену на гребне маячит ржавая металлическая конструкция. — Почти… пришли… — выдыхает Изуку. — Нет. Это пост лесников. До нашей вышки чуть меньше километра. Но здесь… — Катсуки оглядывает скальный карман, — можно передохнуть. Он затаскивает Изуку в каменное углубление, похожее на раскрытую пасть. Изуку оседает на камень, мир плывет перед глазами. Он чувствует, как Катсуки нащупывает пульс на запястье, затем резко сдергивает повязку. — Чëрт. — Одно слово, в котором закипает вся ярость мира. Рана под повязкой воспалилась. Гнойные края, багровая кожа, жар, исходящий от тела. — Инфекция, — Катсуки уже достает аптечку. — Очищать будем сейчас. Изуку хочет возразить, что нужно идти дальше, но тело предательски содрогается в ознобе. Катсуки смотрит на него, и впервые за все время в его глазах появляется что-то кроме решимости. — Если сдохнешь сейчас — все зря. Понял? — Он наклоняется ближе. — Продержись еще немного. Изуку кивает, едва фокусируясь на лице перед собой. — Хорошо. Теперь терпи. Катсуки недолго роется в рюкзаке, достает фляги и небольшую жестяную коробку с засохшими травами. Его движения точны, но лицо напряжено — он знает, что сейчас будет больно. Металлический звон крышки кажется Изуку невыносимо громким в тишине пещеры. Прозрачная жидкость льется на лезвие ножа, запах спирта быстро заполняет маленькое пространство. — Сначала очистка, — глухо говорит он, откладывая нож на чистую ткань. — Глотни. — Катсуки подносит фляжку к чужому рту, а после сует в зубы кожаный ремень. — Кусай. Самогон обжигает горло, но Изуку послушно сжимает ремень зубами. Ремень жесткий, его горьковатый вкус, заполняет рот. Он не успевает подготовиться, как ледяной огонь уже разливается по ране. Спирт пенится в воспаленных тканях, вымывая гной. Тело само по себе выгибается дугой, но Катсуки жестко прижимает его плечо к камню. — Держись, это ещë не самое плохое. Он быстро вытирает рану чистой тканью, затем берет нож. Лезвие опускается в пламя зажигалки, постепенно раскаляясь до желтоватого свечения — не докрасна, ровно настолько, чтобы прижечь, но не убить ткани. — Три. — Катсуки фиксирует его взглядом. Красные глаза горят в полумраке. — Два… Он не говорит «один». Белая молния боли пронзает бок, вынуждая Изуку выгибаться в спине. Горящая сталь впивается в плоть с шипящим звуком. Ремень скрипит под сжатыми челюстями. Мышцы деревенеют от невыносимого спазма. В глазах взрываются звезды, превращая мир в калейдоскоп белых вспышек. — Дыши, идиот! — Рычит Катсуки, прижимая его плечи к камню. — Не задерживай! Но Изуку не может. Воздух застревает в легких, превращаясь в раскаленный шар. Он хватает Катсуки за запястье, ногти впиваются в кожу, но тот не останавливается. Второе прикосновение. Третье. Точечные ожоги по краям, где воспаление сильнее всего. Нож касается кожи ровно на три секунды — достаточно, чтобы убить инфекцию, но не затронуть живые ткани. Каждый раз — новый виток боли, пронизывающей все тело. Запах горелого мяса заполняет пещеру. Изуку слышит собственный хрип, но не узнает этот животный звук. Слезы текут по лицу, смешиваясь с потом. В какой-то момент он перестает чувствовать разницу между обмороком и бодрствованием — сознание то проваливается в черную пустоту, то возвращается с новой волной агонии. Наконец Катсуки отбрасывает нож. Его руки, обычно такие точные, слегка дрожат, когда он накладывает свежую повязку, пропитанную чем-то пахнущим спиртом и травами. — Готово. — Его голос хриплый, будто это он, а не Изуку, только что прошел через пытку. — Чисто. Изуку не может ответить. Тело трясет в мелкой дрожи, каждый мускул живет своей отдельной болью. Но сквозь туман сознания он понимает — жар отступает. Боль теперь четкая, локализованная, а не разлитая по всему телу. Катсуки приподнимает его голову, подносит флягу к потрескавшимся губам. Вода кажется райской прохладой. — Жив еще? — в его голосе странная нота, почти похожая на одобрение. Изуку пытается кивнуть, но вместо этого его накрывает новая волна дрожи. Катсуки набрасывает на него походное одеяло, буквально закутывая в него, чтобы закрыть лицо от дождя, который теперь стучит по камням у входа в их укрытие. — Отдохни. Но Изуку уже не слышит. Сознание проваливается в темноту, где нет ни боли, ни погони, только тихий голос Катсуки где-то на границе сна: — Крепкий же ты, черт тебя дери…