чтоб навеки, как звёзды

Слова Катсуки врезаются в сознание Изуку острее ножа. Останавливаться уже нельзя. Они рванули вперед с той скоростью, какую только мог выжать из себя Изуку, оставив зловещий след позади. Лес, еще минуту назад просто враждебный, теперь казался наполненным невидимыми врагами за каждым стволом. Катсуки резко сворачивает с тропинки, уводя Изуку в чащу густого, почти непроходимого молодого ельника. Земля здесь мягче, покрыта толстым слоем прелой хвои и прошлогодней листвы, поглощавшей шаги. Иглы хлещут по лицу, цепляются за грубый свитер, но лесничий не сбавляет темпа, лишь ниже пригибается, прокладывая путь локтями и плечом. За ним, задыхаясь и спотыкаясь на каждом корневище, продирается Изуку. Боль в боку превращается в раскаленный штырь, вонзающийся при каждом неловком движении, каждом рывке. Он кусает губу до крови, чтобы не застонать, чувствуя, как мокрая от пота футболка прилипла к спине под свитером. Парень отчаянно пытается сосредоточиться на спине Катсуки, на его бесшумных, уверенных движениях, но тело предательски слабеет. Дедовский свитер, такой теплый в доме, теперь натирает шею колючей шерстью и тянет вниз, пропитываясь потом. В ушах стоит звон – от боли, от страха, от дикой усталости. — Держись, – шипит Катсуки, не оглядываясь, но словно чувствуя его состояние. — Не шуми! — Лесничий замирает на мгновение, прислушиваясь. Его профиль в сером свете рассвета выглядит резким, напряженным, как у хищника. Изуку тоже замер, прижав ладонь к перевязке под свитером, пытаясь заглушить пульсирующую боль. Тишина. Слишком тихо. Даже птиц не слышно. — Левее! — резкий, как щелчок, шепот Катсуки заставляет Изуку инстинктивно рвануться в указанном направлении, чуть не сбившись с ног. Через секунду где-то сзади и чуть правее, там, где они были мгновение назад, раздаëтся громкий треск сухой ветки, а потом – приглушенное ругательство. Чужой голос. Совсем близко, но недостаточно, чтобы разобрать слова. Ясно только одно — голосов было больше одного. Затем снова раздаëтся громкий хруст ветки, намеренный, будто кто-то проламывает путь через кустарник. Табун мурашек начинает свой путь вдоль позвоночника. Изуку встречается взглядом с Катсуки. В его глазах нет даже намека на панику, лишь холодный, безжалостный расчет. Он резко машет рукой, показывая вперед. Катсуки идëт зигзагом, петляя между толстыми стволами, используя каждую складку местности, каждую заросль папоротника как укрытие. Он словно знает лес на ощупь. Но Изуку явно отстаëт. С каждой секундой ноги становятся ватными, дыхание клокочет в горле. Мир начинает плыть перед глазами. Черные точки танцуют в сером свете. Он видит спину Катсуки, но она то двоится, то отдаляется. Шаг. Еще один. Боль становится тупой, всепоглощающей волной, накатывающей из бока. Изуку не чувствует ног, только эту волну и свист в ушах, перекрывающий все звуки. И всë же он спотыкается. По-настоящему. Нога ступает на скользкий, покрытый мхом камень. Изуку не удерживает равновесия. Руки инстинктивно вскидываются, но не успевают смягчить удар. Он падает лицом вниз на сырую подстилку из листьев и хвои. Воздух вырывается из легких с глухим стоном. Боль взрывается в боку ослепительной вспышкой, выжигая сознание. Он лежит, вцепившись пальцами в холодную землю, тщетно пытаясь вдохнуть. Мир темнеет, звуки уходят. Остается только бешеный стук сердца в висках и этот всепоглощающий белый шум боли. Через туман сознания он чувствует сильные руки, хватающие его под мышки. Катсуки. Он тащит его, волоком, оттаскивая от открытого места в густую заросль колючего малинника и валежника под нависающей скалой. Лица Катсуки Изуку почти не видит, только сжатые челюсти и жесткую линию рта. Лесничий не говорит ни слова. Он просто кладет его на землю под низко свисающими ветвями и прикрывает своим телом и тëмно-зелëным одеялом из рюкзака, маскируя. Холодный металл ствола ружья упирается Изуку в плечо. – Не дыши, – шипит Катсуки прямо в ухо, его дыхание горячее и частое. – Ни звука. Изуку прижимает ладонь ко рту, изо всех сил подавляя кашель и удушье. Слезы боли и бессилия выступают на глазах. Он чувствует, как дрожит все его тело – от холода, от шока, от невыносимой боли. Где-то совсем рядом, в каких-то пятнадцати-двадцати шагах, слышатся громкие шаги. Топот тяжелых ботинок по мерзлой земле. Потом голос, хриплый и наглый: – …говорил, следы видел! Куда-то тут свернули, гады! Ищи! – Да тут сплошная чащоба! – отвечает другой голос, более молодой, но тоже напряженный. – Может, зверь? Лось, что ли? – Лось в сапогах ходит, кретин? – огрызается первый. – Смотри в оба! Он раненый, далеко не ушел. И если тот лесник с ним… ну, сами знаете, что приказано. Шаги приближаются. Медленно, методично. Слышится шуршание кустов, хруст веток под ногами. Изуку зажмуривается. Кажется, его сердце бьется так громко, что его услышат через всю чащу. Он чувствует напряжение каждой мышцы Катсуки, прикрывающего его. Лесничий не дышит, превратившись в камень. Его взгляд, острый как лезвие, прикован к узкой щели между ветвями, откуда может появиться враг. Один из них проходит так близко, что Изуку слышит скрип его кожаной куртки и запах дешевого табака. Ботинок с грубым протектором встает на край валежника, под которым они прячутся. Всего в метре. Катсуки незаметно снимает предохранитель на ружье. Щелчок тише шепота, но для Изуку он звучит как выстрел. Он впивается пальцами в рукав Катсуки, моля без слов: «Нет! Не сейчас!» Бандит замирает, будто прислушиваясь. Изуку почти видит его спину через переплетение ветвей. Сердце готово вырваться из груди. Кажется, проходит вечность. – Эй, Спиннер! – доносится крик второго бандита чуть поодаль. – Тут ничего! Идем дальше! На гребень, босс велел перекрыть! Тот, что стоит рядом, что-то неразборчиво бурчит, пинает валежник ногой, отчего кусок гнилой древесины падает в сантиметре от ноги Изуку, и нехотя шагает прочь. Шаги стихают вдалеке. Они лежат неподвижно еще несколько бесконечных минут. Катсуки первым осторожно приподнимается, его глаза сканируют лес. Он помогает Изуку сесть. Тот весь дрожит мелкой дрожью, лицо пепельно-серое, на лбу – крупные капли холодного пота. Катсуки хмурится, прикладывая тыльную сторону ладони ко лбу Изуку. – Горишь, – констатирует он мрачно. – И пульс – как у зайца. Долго ты так не протянешь. Изуку пытается что-то сказать, но из горла вырывается только хрип. Он качает головой, чувствуя, как слабость накрывает его с новой силой. До вышки еще далеко. А они уже знают направление. До «гребня». Туда, куда они и шли. Катсуки снимает флягу, сует ее в дрожащие руки Изуку. – Пей. Медленно. – Пока Изуку делает жадные, мелкие глотки ледяной воды, Катсуки быстро осматривает перевязку под свитером. Бинты влажные – не от воды. На них проступает темный, тревожный оттенок. Он стискивает зубы, ничего не говоря, лишь туже стягивает узел поверх старой повязки. – Встать можешь? Изуку кивает, но его попытка подняться жалкая и неуверенная. Катсуки молча взваливает его руку себе на плечи, беря часть веса на себя. Его лицо непроницаемо, но в глазах читается тяжелая решимость. – Гребень… они туда идут, – шепчет Изуку, опираясь на Катсуки. – Знаю, – коротко бросает лесничий, оглядывая путь вперед. Лес перед ними поднимается круче, переходя в каменистые осыпи. – Значит, пойдем другой дорогой. Длиннее. Тяжелее. Но если выживешь – шанс есть. Держись, Мидория. Совсем чуть-чуть осталось потерпеть. Он не говорит «дойти». Говорит «потерпеть». Изуку кивает, впиваясь взглядом в серый горизонт, где где-то там, за гребнем, должна быть вышка. Их единственный шанс. И ловушка. Они делают первый шаг в новом направлении, оставляя за спиной невидимых, но очень близких преследователей. Каждый шаг Изуку – теперь шаг через боль, через жар, через нависшую тьму. Но Катсуки рядом. И это пока что единственный якорь в этом безумном лесу.