передайте парашют выходящему в окно

— Ну что ты в тарелке копаешься, смотреть противно, ешь нормально! — замечание матери вспарывает вязкий пузырь отчуждения, в котором Боря плавает последние пару недель. — Не смотри, — бурчит он в ответ и тут же вздрагивает — это отец от души въебывает кулаком по столу. — Не хами матери! Не хочешь жрать — вали из-за стола, нечего портить аппетит нормальным людям! Боря многое мог бы сказать. «Кто это тут нормальные люди, интересно» — самое невинное, что просится на язык. И правда, кто из них нормальный? Отец, изменяющий жене в служебной тачке? Мать, которая, даже узнав, делает вид, что ничего не произошло? Сестра, недавно сделавшая аборт хуй пойми от кого? Может, он сам, выблевывающий ебаные лепестки? Ничего этого Боря не говорит, просто молча встает и отправляет содержимое тарелки в мусорку. Вместе с тарелкой. То, что орет ему вслед отец, он уже не слышит. -х- Некоторые вещи просто не могут с тобой произойти. Ну, как минимум, ты в это веришь. «Меня не изнасилуют в подворотне. Меня не продадут на органы. Я не заболею ханахаки». Мел говорит, что носителями являются примерно двадцать процентов всех взрослых людей, проявляется болезнь чуть меньше чем у десяти. — Нет ничего романтичнее, чем физически прочувствовать всю сокрушительную силу своей любви, — Боря помнит, как он разглагольствовал, вышагивая по крылу самолета и балансируя рукой с зажатой в ней бутылкой пива. — Все поэты и писатели с древних времен воспевали это чувство... Мел умный, но иногда такой долбоеб, думает Боря, в самый первый раз тупо разглядывая скомканные соцветия в сливе раковины. Белые лепестки, желтая серединка. Ромашки, блядь. Может, погадать? Любит, не любит, плюнет, поцелует, к сердцу прижмет, на хуй пошлет... А ведь сперва он думает, что просто простыл. Даже температуру измеряет — жалкие тридцать семь, ни о чем, а вот кашель выворачивает наизнанку и в горле свербит. И Боря кашляет, кашляет, кашляет — до тошноты, до ощущения, что сейчас наружу польется густая горькая желчь, он ведь даже не удивится, он полон ею до краев. Вот только вместо желчи — желтые сердцевины цветков, прозрачная вязкая слизь. Иронично, что из-за Василька он блюет ромашками, Киса бы оценил. Ржал бы как припадочный, сто пудов. С Кисой они не разговаривают уже шестнадцать дней. -х- Оксанка раньше всех узнает про эту хуйню — дней через пять после первого... инцидента. Боря еще очень хуево чувствует приближение приступа, поэтому разрывающий кашель застигает его на кухне, он не успевает ретироваться к себе или запереться в ванной, а звуки, которые исторгаются из Бориной груди, больше похожи на то, что он блюет в матюгальник. К счастью, дома нет предков. К несчастью, дома сестра. — Что ты тут... Борь? Он, стоящий на четвереньках посреди крохотной кухни, поднимает на нее затравленный взгляд, утирает рот. На замызганном кафеле в мутной слизи красуются ебучие цветы. — Это то, что я думаю? — она закусывает губу. — Ну по ходу, — Боря снова закашливается, но уже по остаточному принципу, на ладонь он выплевывает только пару лепестков. — Че ж я такой везучий, у бати с матерью такой хуйни же вроде нет? — Они не говорили никогда... Думаю, нет. Ты им не рассказал? — И у тебя тоже нет? — Боря игнорирует ее вопрос. Оксанка опускается на колени рядом с ним. — Нет. Не думаю. У меня... Я была влюблена безответно, и ничего такого не было. Борь, а кто?.. Он отрицательно мотает головой, и она не решается настаивать. — Значит, я все-таки самый счастливый в семье, самый уникальный, — слова Боря выплевывает с таким же отвращением, как и цветы. — Не один, — вдруг тихо произносит Оксанка. — Я... аборт позавчера сделала. Так что, может, лучше ханахаки. Она больше не смотрит на Борю, а тот чувствует, как сжимаются кулаки. «Кто он?» — вертится на языке, но Оксанка не скажет. Как и он не хочет говорить. Тайна за тайну, но некоторые вещи просто невозможно озвучить кому-то еще. Боре немного жаль, что он не знает имени, но их дуэльный клуб все равно пиздой накрылся... О том, что можно по старинке дать в морду, Боря почему-то не думает. — Ты как? В порядке? — неловко спрашивает он. — Да, все нормально, — Оксанка поднимается на ноги. — Я швабру сейчас принесу. -х- Мел с заговорщическим видом подкуривает и жадно затягивается. — Когда меня уже отсюда выпустят, я чувствую себя героем Пушкина — «сижу за решеткой в темнице сырой...» Боря привычно пропускает мимо ушей очередную романтичную телегу. — Слушай, я спросить хотел... Они ныкаются на черной лестнице, чтобы поболтать без лишних ушей и покурить. Это место Мелу показали медсестры — он умеет быть обходительным, так что они спалили ему свою тайную курилку. Даже если бы у Бори в семье кто-то сталкивался с ханахаки, он бы сто раз подумал, прежде чем обратиться за советом. Но на нет и суда нет, так что источник информации может быть только один — человек, прочитавший про ханахаки вообще все, что только возможно. Ну, Боре так кажется. Так Мел становится вторым, кто узнает о его тайне. — Друг мой Борис, — торжественно начинает Мел, внимательно выслушав, — можешь гордиться: только один из... — Да-да, я знаю, что это очень редкая хуета, эксклюзивная до пизды, — нетерпеливо перебивает Боря. — Можно по существу? Мел не обижается. Он подкуривает вторую сижку от первой, которую сразу бычкует в местной «пепельнице» — старой медицинской кюветке. Задумывается. — А что именно тебя интересует? — наконец спрашивает он. Боря неловко дергает плечом. — Че с этим делать? Как это прекратить? Мел еще какое-то время молчит, потом выпускает кривое колечко из дыма. — Ханахаки нельзя вылечить. Единственный вариант полностью убрать симптомы — получить взаимность объекта чувств. Помнишь сказки, где поцелуй расколдовывает принцессу? Это эвфемизм... — Боря знает значение слова, Ольга Васильевна объяснила на позапрошлом занятии, — ...для закрепления чувств. Снятие проклятия — избавление от болезни. — То есть, мне просто нужно поцеловать ее? Ту, кого я люблю? — нетерпеливо вскидывается Боря. — Просто не сработает. Только если чувства взаимны. Воспрявший было духом Боря сникает. — А если нет? Что тогда? — Симптомы продолжатся и будут проявляться до тех пор, пока способность чувствовать не атрофируется. — Ну охуеть теперь. — Это не навсегда. В среднем активная фаза длится до трех лет, затем от года до пяти — восстановление, зависит от личных особенностей организма. Дальше чувства возвращаются. — И что, никакого, я не знаю, иммунитета не вырабатывается? Потом все по новой? Мел картинно разводит руками, мол, за что купил — за то и продаю. — Но есть хорошая новость! — он поднимает вверх указательный палец. — Ну давай, жги, — кисло тянет Боря, не испытывая ни интереса, ни энтузиазма. — Смертность при ханахаки — меньше одного процента. Обычно это те, у кого есть серьезные сопутствующие заболевания. Боря не знает, утешает это его или нет. Что лучше — сдохнуть или на кучу лет застрять в этом говнище? Ситуацию, в которой Ольга Васильевна ответит ему взаимностью, он не то чтобы не рассматривает... Не хочет обольщаться. — Что-то еще? «Полезное», — хочет добавить Боря, но прикусывает язык. Впрочем, Мел как будто улавливает его настроение, так что начинает тарахтеть: — За всю историю человечества была предпринята куча попыток как-то купировать или хотя бы облегчить симптомы. Единого действенного способа нет. Многим помогают обычные сиропы от кашля, часто — алкоголь и психотропы. Мел вдохновенно вещает, а Боря старался запомнить то, что считает полезным. Например, то, что рядом с объектом любви должно становиться легче, вплоть до полного исчезновения симптомов, даже если взаимности нет. Просто потом приступ накатывает с двойной силой. — Пиздец, — Боря правда не понимает, чем заслужил это. — Ебань какая-то. — Попробуй посмотреть на это с другой стороны... Рассуждения Мела о том, что «друг Борис» не способен оценить всю глубину ситуации и отдать должное этому искреннему чувству, и он, Мел, с радостью бы с ним махнулся... Весь этот треп прерывают шуганувшие их санитарки, в свой законный перерыв решившие тоже хлебнуть никотина. -х- Делать нехуй, скукота смертная, домой не хочется, занятие с Ольгой Васильевной только завтра... И Боря впервые за две недели идет на пляж, зная, что сегодня будет традиционный костерок. Может, в городе и произошел пиздец, может, люди пострадали в перестрелке на Анжелкиной днюхе, но это разве не повод уцелевшим собраться и отпраздновать, что они в порядке? Под пивчик и стафф плохое быстро забывается. Так что зализывали раны все вместе буквально на следующий день, и их даже менты не разогнали — не до того было. Боря все это время на тусовки не ходил по одной простой причине: не хотел сталкиваться с Кисой. Он чувствует вину, безусловно, но — сделал бы все то же самое еще раз. Киса мог хоть обосраться от злости, но они сами уже не вывозили. И если цена их шкур — то, что Киса теперь его, Борю, смертельно ненавидит... Что ж. В конце концов, они могли бы вообще поубивать друг друга нахер. Но вот незадача... Синяки у Бори уже начали сходить. Так что он не собирается и дальше гаситься, как ссыкло, еще Киса решит, что во всем прав. А это не так. Заявляется «на огонек» Боря в самом начале, когда народ только начинает подтягиваться. Чем позднее темнеет с приближением лета, тем позже все стартует — какой прикол жечь костер при солнечном свете? Но отираться просто так по городу не хочется, так что Боря даже принимает участие в подготовке — помогает натаскать сухих веток и прибрать мусор после прошлой тусовки. Он почти допивает третью бутылку пива, когда на пляже объявляется Киса. С двумя какими-то смутно знакомыми телками под ручку, из параллельного они, что ли? Тут же цепляет пивас, что-то по очереди шепчет девушкам, а затем растворяется в толпе, перетекая от одного к другому. Дурь толкает, с неожиданным отвращением думает Боря, хотя раньше эта часть Кисиной жизни его не особо волновала, чаще даже наоборот. Приносила профит. А сейчас вот Боря бесится. Интересно, откуда у Кисы товар, если Гендос еще две недели назад со всех радаров ушел? Остатки толкает? Усилием воли Боря перестает следить за знакомым силуэтом и пытается вслушаться в поток пиздежа, который на всех желающих и не желающих исторгает Локон. Кажется, в очередной раз пересказывает, как ему повезло уцелеть «в той ебаной мясорубке». Выпитое пиво вносит свои коррективы во взгляды Бори на то, как ведет себя Киса. Сейчас кажется, что поступает он как полное хуйло, а собственная вина, наоборот, будто сжимается в размерах. Может, нужно было пристрелить его тогда. Может, было бы лучше, если бы Киса его пристрелил — и никакого ханахаки. Раньше, давным-давно, Боря первым делом рассказал бы обо всем именно Кисе. Киса, конечно, никогда не был таким начитанным, как Мел, но он был умным по-другому — в простом и понятном бытовом плане. Всегда знал, как поступить, а если не знал — придумывал на ходу. Умел поддержать не словами, а всем своим присутствием, и рядом с ним Боря всегда был уверен, что вместе они смогут выбраться из любого дерьма. Что ж, выходит, с этим он объебался. Стоило дерьму стать погуще да повонючее, и вот они оба затонули, бумажные кораблики в канализации. — Хэнк, тебе еще надо? — встрепенувшись, Боря осознает, что Толстый зовет его не в первый уже раз и помахивает пустой бутылкой. — Угу, — отзывается он на автомате. Прав был Мел: алкоголь... притупляет чувства. За последние пару часов он не кашлянул ни разу. Даже на какое-то короткое время успел забыть про свою ебучую болезнь. Открывая четвертую бутылку, Боря решает, что им с Кисой все-таки нужно поговорить. Установить какие-то, ну, правила. Они не могут игнорировать существование друг друга, а если еще раз подерутся — батя оторвет яйца обоим. Боря с трудом поднимается на ноги и, пошатываясь, отправляется на поиски, но Киса словно сквозь землю провалился. Все его сегодня видели, но куда он ушел — хуй знает. Скосив взгляд на экран почти разряженного телефона, Боря с некоторым удивлением обнаруживает, что зависает на пляже уже часа четыре. Злясь из-за неудачных поисков, Боря, миновав веселящуюся толпу, двигается дальше, туда, где тихо и безлюдно. К его удивлению, в сторонке, на грязном бревне почти у самой воды, кто-то сидит. Приблизившись, Боря понимает, что это одна из тех девчонок, которые в начале вечера пришли с Кисой. Она ковыряет носком розовых кед песок и отхлебывает что-то из пестрой банки — то ли девчачий коктейль, то ли просто энергетик. На присевшего на другой край бревна Борю она обращает примерно ноль внимания. — Слушай, ты Кис... Кислова не видела? — вопрос звучит предельно неловко. — Ваня ушел. С Олесей, — интонации у девчонки одновременно злые и обреченные. Боря закономерно предполагает, что Олеся — как раз вторая девица. — И давно?.. — Да не ебу я, ясно? Сука, ну она же знает ведь, что я... Блядь! — неожиданно взрывается девчонка и швыряет банку в сторону. Боря подбирается, но вспышка гнева заканчивается так же неожиданно, как и началась. Девчонка обнимает себя руками, словно замерзла, и утыкается взглядом в одну точку. Вопрос «а куда они ушли?» Боря оставляет при себе. Молча протягивает ей пиво, она, как ни странно, так же молча берет бутылку, делает несколько глотков, возвращает. Боря словно кожей чувствует ее злость и обиду... А потом понимает, что это его собственные чувства. И от этого внутренности как будто слипаются в один склизкий комок, который пульсирует и содрогается, и Боря ничего не успевает сделать, даже отвернуться или прикрыть рот. В этот раз нет кашля, он просто исторгает из себя ком настоебеневших уже ромашек. Уродские цветы. — Извини, — кое-как вытирая рот, сконфуженно бормочет Боря. Ему хочется провалиться сквозь землю. — Ты тоже болеешь? — вместо отвращения девчонка глядит с сочувствием. — И цветы у тебя такие же, как у меня. Странно, я думала, они всегда разные... «Одинаковые цветы?.. Нужно спросить Мела». Боря дергает плечом, а потом залпом допивает остатки уже теплого пива.