передайте парашют выходящему в окно

— Так, мы договаривались, что ты напишешь сочинение и принесешь сегодня, — Ольга Васильевна немного отодвигает чашку с чаем. — Сделал? Боря кивает, избегая ее взгляда, и теребит тетрадную обложку. — Какую тему выбрал? — «Евгений Онегин». — Хорошо, давай я посмотрю. Она отбирает измятую тетрадку и начинает читать, немного хмурясь, когда не сразу получается разобрать корявый Борин почерк. — Интересный выбор, — закончив, Ольга Васильевна кладет раскрытую тетрадь на стол, тарабанит по ней кончиками пальцев. — Почему именно эта? — Ну, — Боря знает, что язык у него не то чтобы подвешен, а рядом с Ольгой Васильевной он тем более постоянно ощущает, что речевой аппарат не алё. — Я просто сам не понимаю: о каком стыде речь? Почему Татьяне стыдно? Типа, в их времена это зашквар... — Боря! — Простите. Типа прям позорно — в любви признаваться? Вот я и попытался ответить на этот вопрос. — Я вижу. И ты отвечаешь, что в этом нет ничего неправильного, но размышляешь ты с позиции мужчины из двадцать первого века! Нравы в то время были совершенно другие! В голосе Ольги Васильевны Боре слышится какое-то напряжение, и губу она закусывает, и вообще выглядит так, словно ей некомфортно тут находиться. — Ну и фигня эти нравы. Что плохого в любви? Она вздыхает. — Ты прав, в самой любви — ничего. Но есть обстоятельства... Он перебивает: — А что если у нее — ханахаки? И признаться — единственный шанс получить хотя бы надежду на выздоровление? — У Пушкина об этом ни слова, хотя многие его стихи содержат вполне явные указания, что он непонаслышке знаком с этим явлением. В любом случае, Татьяна получает отказ, и что это меняет для нее? — Ну, хотя бы не нужно надеяться, — Боря произносит это почти себе под нос. Повисает неловкая тишина — Ольга Васильевна ничего не говорит в ответ. И тогда Боря решается: — А вы с этим сталкивались? — С ханахаки? Только... как объект. И я бы не очень хотела... — А какие у вас цветы? — не отступает он. — Это не очень прилично, Боря. Задавать такой вопрос, — она пытается возмутиться, но видит что-то на его лице и осекается. Нервно хватается за чашку и тут же разливает остатки чая — прямиком на злополучное сочинение. — Ох, прости, пожалуйста!.. — Да неважно. Ответьте, пожалуйста... — Мальвы. Это были мальвы, — она суетливо возится с тряпкой, стараясь больше на Борю не смотреть. А он сидит, оглушенный. Мальвы. Не ромашки. — Простите меня, Ольга Васильевна. Я правда отвлекся. Сочинение совсем отстой? Она смотрит с удивлением: — Нет, просто... Основное я тебе озвучила, но если поработать над аргументацией... Боря безжалостно выдирает сильно промокшие страницы и с готовностью начинает записывать то, Ольга Васильевна объясняет. Совершенно механически записывать. Вопрос «а как бы вы отреагировали на прямое признание в любви?» больше не имеет никакого смысла. -х- Когда Боря выходит на улицу, там идет дождь. Он натягивает капюшон худоса, чтобы защититься от мерзких капель, но даже не пытается спрятаться под крышей или ускорить шаг. Он, к сожалению, не тупой. Может, не такой умный, как Мел, и интуиция хуже, чем у Кисы, но сложить два и два в состоянии. А вот перестать даже мысленно вспоминать Кису, кажется, нет. Блядь, Киса много лет важная часть его жизнь. Или нужно привыкать думать, что он был таковой? Так или иначе, они знают друг друга вечность, прохавали вместе тонну дерьма, выручали друг друга из таких пиздиловок... Что ж, не удивительно, что Киса пророс в нем. Причем буквально. И как он мог не понять это раньше? Злость, несоразмерная действиям Кисы, ощущение личного предательства, боль. Это можно объяснить их крепкой и тесной дружбой. То, как легко и жадно Боря позволял себе объятия и прикосновения, запрещая мозгу думать и анализировать, как кололо внутри при виде Кисы с новой девчонкой, как жадно они мутузили друг друга, катаясь по едва нагретому песку, и Боря старался вжать Кису всем телом, подчинить себе... Раньше не хотелось искать этому объяснения. Теперь оно само нашло Борю. Теперь он видит все так ясно, будто с него кто-то сдернул темные очки. И правда всё-всё понимает: и то, что говорит ему Ольга Васильевна, и необходимость отлучиться в туалет, чтобы хлебнуть сироп от кашля и переждать накатывающий приступ. Так ведь не должно быть? Мел утверждает, что ханахаки затихает рядом с человеком, в которого ты влюблен. Боря не успел посоветоваться с ним насчет одинаковых цветов, но теперь это вроде как уже не нужно. И эти мысли крутятся в голове, как блядская детская карусель, от них невозможно избавиться. Но даже не это пугает Борю. Еще во время занятия ему приходит СМС с незнакомого номера. Еще не дочитав до подписи, по манере письма Боря безошибочно узнает Гендоса: тот предлагает встретиться на базе, как стемнеет. Бля, а он ведь и не знает, что базы больше нет... Боря рад, что Гендос вышел на связь, хоть и не уверен, что это безопасно. Можно было бы спросить отца, но... Но. В текущих обстоятельствах это было бы чересчур. До встречи еще несколько часов. Боря всерьез рассматривает вариант «набухаться и вырубиться», чтобы никуда не ходить. Потому что, очевидно, Гендос написал сообщение и Кисе. И Боря в душе не ебет, как смотреть на него, особенно теперь, когда он поймал свое озарение у холодильника. -х- Когда измучившийся и распсиховавшийся Боря подгребает на место встречи, еще где-то полчаса до наступления сумерек, но он уже видит там два силуэта и так сжимает зубы, что сводит челюсть. Ну конечно, это Боря не сказал Гендосу про пожар, а вот Киса не мог этого не сделать. Киса по-любому вообще все Гендосу рассказал, и Боря даже почти слышит в голове шипяще-презрительное ментёныш. Злость, обида, унижение, что-то еще — все это кипит в крови, и вместо того, чтобы замедлить шаг, Боря его ускоряет. Он готов встретиться с Кисой лицом к лицу. Гендос и Киса стоят рядом с динозавром, лицом к пепелищу, и синхронно поворачивают головы только тогда, когда Боря уже в паре шагов от них. Кто знает, что они обсуждали до этого, но сейчас их выражения меняются — у Кисы на каменную маску, у Гендоса — на почти детское недоумение. Боря выдерживает дистанцию и останавливается, засунув руки в карманы куртки. — Привет, — говорит он, не обращаясь ни к кому конкретно. Киса нарочито не смотрит в его сторону, а вот Гендос, махнув рукой с невнятным «ай да какого хуя» сгребает Борю в объятия. — Как ты, мужик? — шепчет он куда-то в еще влажный воротник. — В поряде, — Боря неловко похлопывает Гендоса по спине, потом отстраняется. — Ты уже все знаешь? — Знаю. Слушай, я не думаю... — Блядь, да как тебе ваще хватило... появиться тут, ссссука, — вдруг, захлебываясь словами, перебивает Киса. Вот теперь он смотрит на Борю — да так, что лучше бы не. Это первое, что он говорит Боре с тех самых пор, как отхуярил его. — Кис... — Заткнись, блядь, заткнись, нахуй! Мало тебе было нас всех заложить, как крысе, заставить раком встать и перед ментурой ноги раздвинуть! Мало было, да? Надо было совсем все отобрать? — Киса орет так, что, наверное, сорвет голос. Боря бездумно делает шаг вперед и пробует снова: — Кис, послушай... Кулак прилетает ему в скулу, уклониться до конца Боря не успевает, но все же удар выходит не в полную силу, скорее по касательной. Он не думает, когда заносит руку в ответ, когда впечатывается куда-то в солнечное сплетение, и в тот момент происходит детонация, боль взрывается во всем теле, когда они кубарем валятся на землю — как тогда, на пляже. После дуэли Боря защищался отчаянно и старался ударить побольнее. После разговора с отцом и Бабичем — не сделал ничего, потому что чувствовал себя виноватым, чувствовал, что отчасти заслужил. Сейчас он в основном пытается не дать Кисе въебать как следует, но сам больше не хочет — не может — причинять тому боль. Где-то над ними маячит Гендос, даже, кажется, пытается оторвать их друг от друга: — Пацаны, да вы чо, ну харэ!.. И его на удивление слаженно пресекают сразу два голоса: — Отвали! — Не лезь! Они столько раз дрались — и вместе, и друг с другом, — что слишком хорошо знают слабые места противника. Поэтому почти всегда бывала ничья. Поэтому они продолжают остервенело и теперь абсолютно безмолвно пытаться вжать друг друга в землю. Когда у Бори вдруг получается практически оседлать Кису, тот вдруг прекращает сопротивление, и Боря чуть не падает на него всем весом. Лицо Кисы неожиданно оказывается так близко — покрасневшие влажные глаза, искусанные губы, припухшая скула, куда все-таки прилетел Борин локоть. Киса под ним дрожит, и совершенно неясно — от истерики, гнева... или от сдерживаемых слез. — Почему? — еле слышно выдыхает Киса. Он уже спрашивал, но ответ Бори его тогда не устроил. Другого с тех пор не появилось — сколько бы Боря ни гонял в голове по кругу мысли о своем поступке. Разве что теперь он может ответит немного честнее — так, как смог Мелу в прошлый раз. — Я испугался. Запутался. Я переживал за нас всех. Мы бы сами из этого не выкрутились, все зашло слишком далеко, — Боря обнаруживает, что голос у него хриплый, как будто горло сжимает невидимая удавка. — Они бы все равно узнали... Отец узнал бы. Стало бы хуже. Тебя бы он точно не простил тогда. Сказать «В обмен на правду я заставил его поклясться, что он не сорвет злость на тебе и не сделает то, что всегда грозился» — выше Бориных сил. Киса молчит, ресницы на прикрытых глазах подрагивают, но сам он будто понемногу расслабляется, и Боря осторожно убирает руки, но так и остается сидеть на его бедрах. — А базу-то за что... — черт, Гендос же все еще тут. Боря как-то успевает об этом забыть. — Мне жаль, — и это чистая правда. — Я... сорвался. Запах бензина забивается в ноздри, пустая канистра отлетает в сторону, кажется, сейчас тут все вспыхнет само собой — просто потому, что у Бори невыносимо жжет в груди. Не хочется даже представлять, что самая близкая дружба в его жизни сегодня пошла по пизде, да так, что ничего не исправить. Боря не верит в тот момент, что Киса его простит. От этого куда больнее, чем от выступивших на лице и теле синяков. Поэтому Боря сжигает вообще все мосты. — Слезь с меня, долбоеб, — бурчит вдруг Киса, уже не зло и не истерично, а скорее устало. «Долбоеб» — это хуже, чем «хинкалина», но куда лучше, чем «ментеныш», думает Боря, поднимаясь на ноги. Пока он колеблется, подать ли Кисе руку, это делает Гендос, и Киса начинает отряхиваться и приводить себя в порядок. Выглядит он не особо пострадавшим, да и Боре на этот раз тоже не шибко досталось, оба на удивление обошлись малой кровью. Ну, ладно, Боря сдерживался, а Киса?.. На его счет Боря теперь вообще нихуя не понимает. — Я все еще считаю, что ты предатель ебливый, — словно прочитав его мысли, говорит вдруг Киса, глядя куда-то в сторону, — но уже не хочу всадить пулю в твою тупую башку. И прежде, чем Боря находит, что сказать, Киса разворачивается к ним спиной. — Седня без меня дальше, пацаны. Дела есть. На связи! — и, взмахнув рукой, торопливо сваливает, слегка сгорбившись. — Ебать вы тут накуролесили без меня, — Гендос делает круглые глаза и шумно выдыхает. — Пиздец. Дальше-то что? — Да чтоб я знал, — Боря чувствует усталость. И желание накатить. И вдруг понимает, что все это время не ощущал уже почти привычного першения в горле, мерзкого подкатывавшего изнутри комка из лепестков и слизи. Как будто одного присутствия Кисы достаточно, чтобы ебучая болезнь затихла, задремала, свернувшись клубком. Это иррационально бесит. — Слушай, давай по пиву, а? — предлагает Боря. — Да я только за, хоть попиздеть нормально бы, но куда приземлимся-то? На пляже мало ли кого встретим, базы больше нет... — Ну самолет-то уцелел. И заначка в нем тоже.