Часть 8
1 августа 2023 г., 21:46
Where Do Lovers Go? – Ghostly Kisses
Это пасмурный день. Грязный город. Юнги рассматривает витражи в местной церкви. Когда он был младше, то часто приходил сюда. Скопление цветов восхищало его, хотя он и не знал этого слова в то время. Он хватался за грудь и часами рассматривал растекающиеся по стеклам узоры. Церковь и пианино были единственными его радостями. Он приходил в церковь за утешением, к пианино за трепетом. Он верил в бога, верил в себя, верил во Вселенную и во все ее хитросплетения. Мальчиком Юнги много времени проводил с матерью. Она учила его играть Баха, печь самое вкусное печенье в мире и читать поэзию. Мама гладила его по волосам и целовала в непокрытое тканью плечико, напевая восточные мелодии. Мама помогала ему исправлять ошибки и часами с ним разговаривала. Мама всегда ассоциировалась с нежностью, поэзией и Брэдбери. Он крутит в руках военный нож и опускает голову. Витражи больше не волнуют его как раньше. Осколками рассыпавшись по воспоминаниям они вызывают лишь чувство ностальгии, заставляя в груди ныть то, что принято называть сердцем. Юнги прошел долгий путь. От любящего маму, пианино и витражи мальчика он пришел к запутавшемуся в своих мыслях и чувствах мужчине. Юнги прошел долгий путь, и ему предстоит еще больший. Он не верит в Бога, не верит и во Вселенную. Он больше не печет самое вкусное печенье в мире, а сборник стихов открывал в последний раз в детстве. Он больше не верит в себя и в тех, кто с ним рядом. Больше не открывает сердце и не бередит душу. Он не подпускает к себе людей, способных ранить, и никому ничем не обязан. Юнги больше не мальчик, что трепетно любит маму и ее пение. Он больше не помнит, какого таким быть в принципе. Он ведет себя грубо и не привык слушаться. Он ведет себя хмуро и не помнит, какого быть трепетным. Он ведет себя резко и не понимает, когда должно стать совестно. Он больше не понимает себя, не понимает Вселенную, не понимает Бога. Смотря на свою руку, сплошь покрытую мельчайшими порезами от опасной игрушки, что когда-то служила псом верным, Юнги роняет на пол жгучие слезы. Он не может совладать со своими чувствами. Он оставляет на себе ожоги от сигарет, как когда-то делал Сокджин; он покрывает свои руки порезами, потому что искренне верит, что физическая боль заглушит душевную; он отталкивает от себя Чонгука, ведь не сможет о нем позаботиться. Юнги подходит к витражам ближе и сквозь мутную пелену перед глазами считает черты, на них изображенные. Узоры распускаются многообразием цветов и оттенков. Он больше не тот невинный мальчик, больше не тот любимый сын, больше не тот трепетный ребенок. Он смотрит на витражи другими глазами. Глазами, что скрывают душу, неспособную к восприятию красоты и принятию. Это заставляет его ронять слезы все чаще. Он не вытирает лицо, и не стремится быть тише. Здесь никого нет. Никто не застанет его слабости, никто не успокоит его, когда ему это нужно. Отчаянно нуждаясь в поддержке, он никогда не попросит о ней. Дело не в гордости и не в горечи. Дело не в том, что рядом не те люди и что никто не поддержит его. Дело не в том, что он не имеет права на слезы и на страдание. Опускаясь перед алтарём на пол и обхватывая плечи руками, Юнги позволяет себе взвыть в тишине церкви. Тишина поглощает, и когда тебе кажется, что она с тобой покончила, она неизменно к тебе возвращается. Он не может прекратить. Не может остановиться и взять паузу. Не может подумать о том, чего хочет на самом деле, и в этот момент причина, по которой ему так хочется сбежать из города туда, где никого рядом не будет, становится отчетливо ясной. Юнги хочет в то место, в котором никто не потревожит его. В котором он сможет успокоиться и прекратить жить под прицелом. В котором ему не придется защищаться агрессией, в котором ему не придется порой плакать. Юнги хочет найти место, в котором все его недостатки и особенности не будут иметь веса. В котором нет войны, нет трагедий – общественных и личных. В котором жизнь остановилась и позволяет раскрыть себя в поиске. Юнги ищет то место, в котором поиск себя станет его главным заданием. Смотря на свои обтянутые грязной джинсой колени, он чувствует себя запертым в своем собственном коконе. Погрязшим в обязательствах и потребностях тех, кто с ним рядом. Чонгук казался независимым и ни на минуту не отпускающим своей самости, а в итоге просит о нежности. Взглядами и движениями, безрассудными поступками и словами взывает к Юнги. Хочет его внимания, его участия. Требует от него объяснений и признания. Тэхен, что казался нежным, как цветок, едва распустивший бутоны, на ногах крепко не держится. Зависим от друга, что когтями вцепился в него и не отпустит, пока тот не рухнет под гнетом страдания. От родителей, что оставили его, и о которых Тэхен часто плачет, которых обсудить может лишь с Юнги, его понимающем. У Юнги тоже нет родителей, и это на него тоже влияет. Тэхен берет на себя слишком много. Грезит, что сможет выдержать и свои проблемы, и проблемы всех его окружающих. Они его тянут, тянут, тянут – на дно, и там оставляют. Порой он смотрит на Юнги с таким вниманием, словно говорит без голоса: «Я готов выдержать и твои проблемы тоже». Сокджин, что нет-нет, да покажется вовлеченным. Что придет и попросит прощения, что назовет уебком и посмотрит с презрением. Что подойдет к офису и заставит подбросить к дому. Почему не купит он себе машину, ведь денег у него предостаточно? Не потому ли, что отчаянно нуждается в этих минутах с Юнги рядом? Сокджин не покажет, но он привязан к нему, и тяжело признать, что Юнги привязан к Сокджину тоже. Они не знают друг друга, но разделив столько молчаливых мгновений вместе, привязались друг к другу цепями. Не разорвать и не вырваться. Он раздавлен. Молчание угнетает его, слова лишь все портят. Он не знает, что делать и как ему идти дальше. Столько планов, что требуют внимания. Столько мыслей, что взывают к себе. И Юнги на перепутье снова. Уйдешь или останешься? Он может сбежать, надеясь, что хозяин за ним не последует. Может бросить Чонгука, Тэхена, Сокджина и отправиться на поиски своего смысла сегодня же. Может прожить жизнь в бегах, как преступник, и никогда не обернуться к тем, кого оставил в сомнениях. Он может прожить жизнь таким образом, но вряд ли настанет тот день, в который его сердце позволит ему это. Всю жизнь он боролся и ни разу сбежать не попробовал. Взвалив на свои плечи тяготы мира, он ни на секунду не скинул их. Потерял семью, потерял смыслы. Потерял свою душу в погоне за мнимой радостью. Быть творцом – все, о чем он мечтал прежде. Быть человеком – все, о чем он мечтает в дни эти. Стремясь к созданию музыки, он вплел в свою душу тысячи мыслей и наделил свою личность миллионами граней. Чтобы создавать то, из-за чего станут плакать. Чтобы творить то, за что отдадут деньги и сердце. Чтобы быть тем, кто проникнет в душу каждому и найдет в ней убежище. В этот момент он понимает, что вся его карьера и все его достижения были построены на страхах мальчика, что потерял семью и захотел обрести ее заново. В людях, что слушают его мысли. В жителях, что несмотря на войну проливают из-за его песен слезы. В личностях, что отдают ему сердце. В этот момент он понимает, что продолжать не должен. Он дописал песни Тэхену, Чонгуку. Сокджин требует от него новых. Продлил контракты, оплел путами его творчество. Но он не может. Сейчас не может. Он больше не знает, кто он, и это слишком страшно для того, чтобы продолжать жить как прежде. Все это время он не обращал на это внимания. Срывался на близких, причинял себе боль, разрывал свою кожу. Все, чтобы не останавливаться. Все, чтобы не заглядывать вглубь себя и не находить иной выход. Он должен прекратить притворяться. Остановить невыносимый бег. Научиться жить заново. Если бы только у него было на это время. Если бы только ему это позволили. Чонгук сказал ему сегодня: «Ты словно призрак, что никак не найдет покоя». И Юнги не ответил ему. Они через многое прошли вместе. Он написал ему песню, а Чонгук с ней выступил. Они живут вместе неделями. Они стараются не вспоминать об отце Чонгука, и они забыли тот случай с признанием, что ранил Тэхена. Они вместе выходили раненую девушку и позволили ей вернуться к близким. Ее жизнь никогда не станет прежней, как не станет она и для всех прочих, попавших под пулеметную очередь. Она не сможет ходить и ей не суждено бегать. Она останется прикованной к инвалидному креслу до конца своей жизни. Почти подросток с красивыми карамельными глазами, что напоминают гордого сокола. Юнги провожал ее и скрывал взгляд, в котором сквозило отчаяние. Он не справился. Снова не поставил человека на ноги. Он смотрел на нее, и видел, в кого она превращается. Юнги не обманывается. В ней не было жизни. Не было даже стремления к ней. Спустя несколько дней, возможно, неделю, близкие найдут ее бездыханное тело. Она не станет обузой, не будет жить в теле, что лишь сковывает ее. Он знает это. Он п-о-н-и-м-а-е-т. Чертовски сильно. Чонгук не видит, что это для Юнги означает. Война не оставила ему шансов и заставила выхаживать раненых. Он был доктором. Был одним из лучших, но терял каждого третьего. Он не справился. Он прекратил практику, что вел подпольно. Никто не знает. Ни Сокджин, ни хозяин. Лишь Чонгук, что темы больше не касается. Юнги чувствует, что разрушается, чувствует, что каждое решение, им принятое, ведет к провалу. Сначала работа с Тэхеном – он не хотел возвращаться в прошлое, но каждый взгляд и каждое прикосновение заставляют его вспоминать сестру и родителей. Затем Чонгук, чувства к которому за гранью логики. Он не может любить, не может быть любимым. Но Чонгук от него этого требует. Эта девушка, что попала на его порог случайно, и стала последней каплей. Он так запутался. И он так сильно хочет прекратить распутывать клубок, что обвился вокруг его торса. Есть ли смысл говорить о любви, когда ты не знаешь, что это слово означает? Чонгук, неужели тебе не страшно? Неужели твоя любовь настолько сильна и конкретна, что позволяет тебе быть таким храбрым? Он считает себя его парнем, а сам Юнги считает, что отношения бессмысленны. Нет никакого смысла в том, чтобы связать себя с кем-то настолько крепко, чтобы потом отрывать приходилось с кровью. Нет никакого смысла в мечтах, что сопутствуют подобной связи, ведь возносясь так высоко в небо, твое падение становится лишь вопросом времени. И ты страдаешь. И тебе чертовски больно. И твоя жизнь заканчивается, ведь ты понятия не имеешь как продолжать без него дальше. Юнги не хочет привязываться. Не хочет любить. Не хочет верить. По словам Чонгука, у него есть лишь одна проблема. Он уже привязался. Он уже любит. Он уже верит. Поднимаясь с колен в полном опустошении, Юнги чувствует, что сердце лоскутами сорвалось в кишечник, и теперь его мутит. Юнги не хочет столько чувствовать и он понятия не имеет, что для этого сделать. Поднимаясь с колен в полном опустошении Юнги утирает слезы. Поднимаясь с колен в полном опустошении, он чувствует на своем плече касание. Не оборачиваясь, он уже знает, кто это. В следующую секунду его прижимают к груди и обхватывают торс руками. Крепко и одновременно нежно, а затем шепчут на ухо. Так, чтобы даже Господь слов не услышал, но Юнги, которому эти слова предназначаются, замирает испуганной ланью. – Я буду рядом, хен. Всегда буду рядом, как ты был со мной когда-то. Чтобы затем сорваться, вырваться, разрушиться. Отталкивая от себя руки, Юнги со всей яростью, на которую способен, стирает со своих щек не прекращающие разливаться слезы. Свидетельство его слабости. – Что ты тут делаешь? – оборачивается к парню, ощущая себя трупом с вывернутой наружу грудной клеткой. Все напоказ, нет ничего сокрытого. Словно все те люди, что ежедневно строчат комменты и рассказывают о том, кем он является, и кем не внезапно оказались с ним рядом. Словно Чонгук их воплощение, а они воплощение Чонгука. – Хотел поддержать тебя, – едва слышно шепчет парень, и Юнги к нему оборачивается. И тогда творится страшное, потому что Юнги себя не контролирует. На его губах расплывается оскал, что заставляет Чонгука сжаться. – Это тебя нужно поддерживать. Это тебе нужно плечо рядом. Я справлюсь самостоятельно. Как всегда, – шипит, чувствуя себя на грани. Он разбивается на атомы. Его рвет в разные стороны. Одна часть молит принять помощь, обнять Чонгука и рассыпаться в его руках в заветное крошево. Другая же требует быть сильным и не вести себя «как младенец». Чонгук ничего не отвечает, обходя мужчину и садясь на первый ряд на одну из тех массивных скамеек из дерева, что вы так часто видели в фильмах. Он прикрывает глаза и зарывается ладонью в волосы. – Ты боишься, – спустя минуты, когда Юнги разворачивается, чтобы уйти молча, отзывается парень. – Что? – оборачивается к нему мужчина. – Тебе кажется, что я не искренен. Думаешь, не приму тебя. – Меня никто не примет. Никто мной не является, – усмехается, чувствуя угрозу. Зачем Чонгуку говорить очевидное? – Не обязательно быть тобой, чтобы тебе сочувствовать, – оборачивается к нему Чонгук и ловит его взгляд своими темными, как шоколад, глазами. – Ты ошибаешься. Только я могу помочь тебе, потому что только я знаю, что тебе больно, и хочу помочь. Не отталкивай меня, прошу. Я не вынесу, если и ты оттолкнешь меня. Глаза мальчишки наполняются слезами, а Юнги свои прикрывает. В нем столько искренности. Столько нерастраченной нежности. Юнги не заслуживает. Никогда не заслуживал такого к себе отношения. Так почему ты, Чонгук, выглядишь как тот, кто готов отдать весь мир, не прося и не спрашивая? Больно. Чертовски больно. – Не надумывай, – говорит, повинуясь своим принципам. Не привязываться. Не любить. Не верить. – У нас был отличный секс, ты рассказал мне пару сопливых историй, но на этом все. Нас ни черта не связывает, – открывая глаза, он смотрит в затылок Чонгуку, сжавшемуся и твердому, словно скала. Принимающему правду, что вылетает из уст того, в кого так явно и безрассудно влюбился всего за несколько месяцев. – Несколько моментов близости ничего не меняют. Не думай, что знаешь меня. Ты много на себя берешь, айдол, – выплевывает с презрением, и Чонгук на этих словах вздрагивает. Осыпается ли его мечта о счастье также, как все эти годы осыпались мечты Юнги? Страдает ли он также, как страдал Юнги раньше и в эту минуту? Возносясь высоко в небо, ты лишь обеспечиваешь себе долгий путь обратно. Возносясь высоко в небо, ты лишь гарантируешь себе страдания. – Если… если я много на себя беру, почему твой голос дрожит так сильно? – шепчет Чонгук, когда Юнги подрывается и прытью бросается к выходу. Бежит от своих чувств и от того, кто готов принять их. Слов Чонгука он не слышит, закрывая за собой дверь с грохотом. Оказываясь на улице, Юнги задыхается. Не может вдохнуть, не может выдохнуть, не прекращает пускать по щекам слезы. Достает безбожно дрожащими руками пачку в карминовой упаковке и долгие минуты пытается прикурить себе самостоятельно. До тех пор, пока… Резким движением сигарету из его рук вырывают. Юнги не успевает опомниться, как она снова появляется перед ним. Перед его губами. Бессознательно он зажимает ее, уже дымящуюся и выпускающую из себя тонкую дымную струйку. Воняет отвратно. Юнги давно курит, но так и не привык к этому едкому запаху смерти, что ассоциируется у него с одиночеством. – Не нужна моя помощь, да, ублюдок? – ядовито отзывается Чонгук, и Юнги прикрывает глаза, смиряясь с чужим присутствием. – Эта сигарета была в твоем рту, – морщится, уводя взгляд от парня в сторону. – Серьезно? – усмехается, засовывая руки в карманы и толкая языком щеку. – Ты спал со мной, – напоминает, на случай, если Юнги мог забыть о таком факте, – а теперь брезгуешь касаться сигареты после меня? – Просто заметил, – пожимает плечами Юнги, рассматривая свои ботинки и глубоко затягиваясь. – Придурок, – вздыхает Чонгук, хватая мужчину за подбородок и поворачивая к себе. От неожиданности Юнги сжимает сигарету губами крепче и смотрит на Чонгука в растерянности. – Хватит делать мне больно, – бросает так равнодушно, словно эта фраза ничего для него не значит. – Мне надоело бояться того, что ты решишь оттолкнуть меня снова. Юнги, перехватывая сигарету пальцами и переводя на нее взгляд, пожимает плечами. – У меня хорошо получается только это. И что? Думаешь, справишься со мной? – бросает риторически, встречая тишину в ответ. Он переводит взгляд в глаза Чонгука, обдумывающего вопрос, не требующий ответа, и вырывается из чужой хватки. А затем одним движением опускает окурок на свою щеку. Дергается, стонет. Улыбается. Показывает свое безумие, что отпугнет любого, заставив посмотреть на него иначе. Бегут все, и этот парень не станет исключением. Не сейчас. Не в это время бесконечного бегства и наплевательского к чужим проблемам отношения. Поэтому он позволяет себе быть безумным. Нет ничего плохого в том, чтобы позволить себе большее, когда уже давно упал за борт. Юнги не хочет быть обузой. Не хочет иметь того, кого побоится терять и утрачивать. Не так страшно рисковать всем, когда жалеть тебе не о чем. Но одно он по глупости упускает. – У меня никого нет, – бросает в тишину парень, пока Юнги ничего не замечает, упиваясь болью. Тщетно терзая себя надеждами, что боль физическая заглушит моральную. – Нет родителей, нет сестер и братьев. Я сам по себе с малого возраста. Ты первый, кто захотел узнать меня. Меня, а не отполированный СМИ образ. Так что я не отпущу тебя. Будь ты хоть сотню раз больным ублюдком, кайфующим, причиняя боль себе и людям, я буду рядом. Я влюблен в тебя, продюсер-хен, и кроме этой любви терять мне по сути и нечего, – болезненно улыбаясь, он касается второй щеки мужчины, не обожженной окурком, и мягко проводит по ней линию, едва прикасаясь к светлой коже. – Я не требую любить в ответ или относиться ко мне с нежностью. Мне ничего от тебя сейчас не нужно. Просто позволь мне быть рядом. Мне так сильно вставляет, когда ты на меня смотришь. Так что, не прекращай, хен. Даже если считаешь меня жалким, не прекращай смотреть на меня. Окурок падает на землю тише ветра, а Юнги… Юнги Чонгука слушается, не отводя взгляд и на мгновение. Он упускает то, что Чонгук одинок ровно также, как и сам Юнги, а когда терять тебе нечего, ты сделаешь что угодно, чтобы получить то, чего хочешь.*
Maybe not all relationships end in disaster.
Maybe not all hearts get broken.
Может быть, не все отношения оканчиваются катастрофой.
Может быть, не все сердца разбиваются.
– Что это? – интересуется Чимин, смотря на упаковку таблеток в своих руках. Выглядит как чья-то злая шутка. Дело не в упаковке, конечно же. Та такая же, как и всегда – белоснежная и довольно блеклая. Только буквы на ней расставлены в ином порядке. Иные буквы. – Твои лекарства, парень, – отвечает медсестра, смотря на него в удивлении. – Сынок, ты в порядке? – появляется рядом мать, наблюдая за ним с тревогой. Чимин мог и с ума сойти от такого количества химиотерапии, не так ли? Только он не. Он в полном порядке. Пока, по крайней мере. – Это старое лекарство, сейчас у меня другое, – напоминает, не отводя от коробки с таблетками взгляда. Она перепутала таблетки? – Тут не может быть ошибки, но я проверю, – добродушно улыбается медсестра, встревая в их диалог. Отходит на несколько минут проверить его карточку, а затем возвращается. За эти минуты Чимин успевает выстроить сотни вариантов, почему его таблетки оказались заменены. 1. Ошибка в регистратуре. 2. Доктор Ли неправильно выписал рецепт. 3. Ему не сообщили о смене курса лечения. Последний вариант самый невероятный, ведь именно новое лекарство помогает ему стоять на ногах и благодаря ему он сейчас возвращается домой к родителям. Уже попрощавшись с Тэхеном, он вспомнил о том, что ему стоит взять запас таблеток до следующего осмотра через две недели. – Все верно, – отвечает женщина, возвращаясь, и Чимин выплывает из своих мыслей. Она кажется ему обманщицей, и он понятия не имеет, в чем тут причина. Ее слова отдают гнилостью. Он ничего не понимает. – Доктор Ли в своем кабинете? – единственное, что он может ответить. Мать в это время сжимает его плечо крепче. Он совсем не замечает ее присутствия. – Он взял отпуск за свой счет на неделю. У него дела. Такой паршивец, – вздыхает женщина, – знает ведь, что заменить его некому, так нет же, поперся за Намджуном. Медом ему намазано доставать хорошего человека. – А Чон Хосок? – интересуется, оглядываясь на кабинет в дальнем углу коридора. Хосок давно не появлялся у него в палате, и Чимин сам наведывался к нему, заставая его за работой и разговорами со спонсором. За пару недель они обменялись тремя фразами. – Работает. Как всегда работает, – ожидаемо отзывается женщина. – Не волнуйся. Наму сказал, что все наладится. – А где он, кстати? – постоянно позитивного и деятельного психолога и правда не было видно уже пару дней. Весь центр словно разом потерял свои краски, и то, что подсвечивалось огнями прежде, превратилось в серую иллюзию бодрости. Больные дети, белоснежные койки, паршивая на вид и на вкус каша – все внезапно предстало таким, каким и было в действительности. Знал ли хоть кто-нибудь, что именно делает для центра Ким Намджун, привыкший вести себя порой странно, порой и несдержанно? Знал ли хоть кто-нибудь, что он стал его жизнью? – По секрету скажу, помогает с поставкой особых лекарств, – едва слышно шепчет женщина. – Особых для кого? – задает верный вопрос парень. – Для тебя, конечно же. Я не должна тебе этого говорить, чтобы ты зря не беспокоился, но ты уже, так что я скажу тебе, – женщина делает паузу и оглядывается по сторонам, боясь заметить свидетелей, коих не оказывается. Она приближается к Чимину слишком близко, чтобы это оставалось комфортным, но он и не думает двигаться с места. – Скоро все придет в норму. Намджун с Довоном уже в Германии. Они достанут лекарство. Чимин в ответ на информацию невольно хмурится. Почему такие важные новости он узнает через посредника? Почему Хосок сам не сказал ему, что с его лекарством не все в порядке? У него было множество шансов, и он не воспользовался ни одним из них. Почему он… – Пойду попрощаюсь с Хосоком, – качает головой Чимин, не зная, что ему следует чувствовать. Если его лекарство заменили, и двое из сотрудников взяли отпуск, чтобы достать правильное, а заведующий отделением ни о чем не сообщил ему, не значит ли это, что пора переживать и настаивать на ответах? Только ответы дать ему в силах лишь один человек. К нему он, игнорируя возражения медсестры и матери, и направляется. – Подожди меня в машине, – бросает миссис Пак, не оглядываясь. Он знает, она послушает. К сожалению, просьбы оставить его всегда исполнялись ей в приоритетном порядке. Перед табличкой «Заведующий отделением Чон Хосок», он не останавливается, входя без стука. – Ты не понимаешь! – первая фраза, что до него доносится. Она громогласна и едва не сносит пораженного Чимина с места. Впервые он слышит звуки спора, раздающиеся из этого кабинета. Обычно здесь царит идиллия, словно сиамские близнецы привыкли друг к другу и даже не огрызаются. – Нет, не понимаешь ты, – в противовес звучит весьма сдержанно. – Пусть умрет каждый, но нам нужно совершить прорыв. От этого зависит моя работа. От этого зависит, оправдаются ли твои вложения. Чимин, стоящий в проходе, остается незамеченным. Думает всего пару секунд, прежде чем прикрыть за собой дверь со стороны коридора. А затем, не думая вовсе, прижимается к ней ухом. Подслушивать – это плохо. Так говорила ему мать. Но ее здесь нет. А ему нужны ответы. – Я совсем тебя не узнаю. Что на тебя так влияет? – Ты знаешь, что на меня влияет, – припечатывает злой голос, и Чимин от непривычной в нем грубости вздрагивает. Хосок никогда так с ним не разговаривал. Хосок ни с кем так не разговаривал. Неизменно вежливый и серьезный, Чон Хосок по праву занял пост заведующего отделением центра онкологических исследований. Не ведающий эмоций. Не совершающий промахов. Не позволяющий грубости в адрес свой или кого бы то ни было. Чон Хосок вызывал лишь восхищение вместе с закономерным любопытством и чувством брезгливости при столкновении со столь неординарной личностью. Их мир погряз во вспышках агрессии, и спокойствие выделяется весьма ярко. – Я знаю, что, когда ты говоришь «все», ты имеешь ввиду всех, кроме одного, я прав, да? Хватит психовать, мне это не выгодно, – прерывает его мысли второй голос, которого Чимин зовет «мистер Чон», а Намджун, не иначе как «Сатана» и «Дьявол». – А ты всегда думаешь лишь о выгоде. Ну, конечно, знаменитый Чон Хенвон, у которого нет ни капли сострадания. – И совести, – добавляет мужчина. – Ты должен успокоиться. Ты врач, черт бы тебя побрал! Не веди себя как пятилетка в истерике. – Ты знаешь все обо мне. Удивлен? – звучит грубо. Чимин, прижимающийся к двери, оглядывается на пустой коридор и осторожно приоткрывает дверь. Это безопасно. Он лишь посмотрит одним глазом. Он убеждает себя, что последствий не встретит. – Не совсем, – отвечает мужчина, приближаясь к Хосоку. Они смотрят друг другу в глаза секунд двадцать, за которые Чимин теряется в предположениях и выводах. Да кто же они, черт возьми, друг для друга такие? И почему его сердце иррационально сжимается? – Сейчас ты в отчаянии. И я это вижу. Думаешь, он умрет? – Да, – признает, вздыхая, и мужчина кладет на его плечо руку. Чимин интуитивно догадывается, что под «он» мистер Чон понимает никого иного, как самого Чимина. И это заставляет его душу похолодеть от ужаса. От страха, от ужаса, от печали, которые испытывает он слишком часто, чтобы не быть с ними знакомым ближе некуда. – Неправильный ответ. Ты спасешь его. И я очень надеюсь, что под словом «все» ты имел ввиду не пациентов, а мышей. Нам не нужны трупы, малыш. – Не смей, Хенвон, – рычит Хосок, и Чимин видит спонсора центра нависающим над мужчиной. Он переступает грань, и это понятно. Что удивляет Чимина намного больше, так это полная покорность Хосока. Заведующий… нет, не так – его мужчина совсем не препятствует спонсору нарушать свои личные границы. Словно так и должно быть. Словно это для них привычно и совершеннейше правильно – я не твой малыш. Я ничей малыш. Я хочу, чтобы ты общался со мной, как с коллегой. – Ну же, хватит быть таким грубым, – ухмыляется тот, садясь на острые колени мужчины. – Я знаю, что тебе нравится тот парень, но я не откажусь от тебя. Ты мой, и меня заводит, когда ты такой разговорчивый и отчаянный, – бросает коротко, а затем впечатывается в его губы своими. Хосок ему не препятствует. Чимин смотрит на это распахнутыми глазами, и мгновенно скапливающаяся в них влага не становится для него новостью. Она ведь тоже совершеннейше правильна в этой неправильной по всем фронтам ситуации. Его ноги скоро становятся ватными, руки едва заметно подрагивают, и он всем телом ощущает свою беспомощность, слабость, ничтожность, что расцветает в нем, пока он смотрит. Пока он наблюдает за мужчиной, в которого влюблен до безумия. Как тот обмякает в чужих объятиях. Как позволяет целовать себя крепче. Как не вспоминает и о нем, и о его чувствах. Совершеннейше правильно выглядит эта сцена в одном совершеннейше неправильном мире, его окружающем. И то, как он разворачивается и уходит в полнейшем молчании и никем не замеченный, правильно тоже. Порой, приходя за ответами, ты получаешь совсем не то, что планировал изначально. Порой приходя за ответами, ты узнаешь нечто новое.*
– Не могу поверить, что мы не можем выйти прямо сейчас и разъебать там все! – возмущается Намджун, испытывая крайнюю степень одержимости. Он сейчас на себя не похож, настолько в ярости. Причем выражается она крайне необычным образом. В обычное время и ярость в его исполнении выглядит утонченно. Теперь же ведет он себя безумно, но у него есть оправдание! Ли Довон испытывает его терпение на прочность вечными издевками и раздражающей способностью быть надоедливым, не делая ничего сверх особенного. Иногда Намджун даже решает дать ему медаль за такую способность. Распечатывает ее на принтере, вставляет в рамку, а затем начисто забывает передать из рук в руки. Происходит слишком много неприятных вещей разом, чтобы он мог сосредоточиться хоть на одной из них. Описать все это можно пятью словами – все идет не по плану. Не то чтобы у него изначально был изощренный план с множеством развилок и хитросплетений. Намджун не злой гений, и его голова работает совершенно иначе. Но все же! Будь у него план, мышь его раздери, он и то пошел бы не по плану! Так как все пошло не по плану, они с Довоном обязаны. Нет, вынуждены жить в одном номере, ожидая снисхождения сверху. Словно самого факта столь неприятного для него ожидания мало, он еще и должен оказаться замкнутым в тесном пространстве с Ли Довоном, раздражающим типом, что не устает над ним издеваться, его подкалывать, его унижать и над ним смеяться. А все дело во втором номере, что им не могут предоставить, так как они иностранцы! И должны довольствоваться малым, очевидно. Черт бы побрал этих расистов, раз уж на то пошло. – Ты не сможешь разъебать даже меня, что уж говорить о них, – отзывается Довон, лежа на своем супер комфортабельном диване, с которого он буквально не затыкается. – Мышь тебя раздери, хватит! – стонет Намджун, хватаясь за голову. Ну неужели Довон не понимает, что его слова делают лишь хуже? – Мне нравится твое внимание, – хлопая двумя железными тарелками, которые он именует глазами, говорит этот черт. – Продолжай раздражаться. Сжимая кулаки, Намджун впивается в Довона злым взглядом. Это переходит границы, и, что самое главное, это переходит все мыслимые и немыслимые пределы его, Намджуна, терпения. Неужели он, на сороковом году жизни, заслужил подобное к себе отношение? Начиная ходить взад и вперед, он сам себя успокаивает: – Я добрый, умный, понимающий, красивый, – бормочет себе под нос он, не желая слушать Довона ни секунды больше! – Добрый-с, умный-с, понимающий-с, красивый-с, – издевательски передразнивает это создание, копируя давнюю привычку Намджуна произносить «с» на конце слов в моменты крайнего эмоционального напряжения. Но Намджун не обращает на это внимание. Даже если сильнее всего на свете желает в этот момент дать Довону по морде. Снова. Желает дать Довону по морде снова. – Именно, именно, именно-с, – шепчет, опускаясь на пол, зажимая уши руками и начиная дышать чаще. Слишком часто, чтобы это считалось нормальным. Как опытный психолог, он понимает, что с ним творится. Паническая атака. Причем довольно сильная и разбивающая его впервые. Внезапная. Никогда прежде у Ким Намджуна не было проблем с дыханием. Особенно из-за злости и недоумения. Но теперь Довон может собой гордиться. Теперь он, мышь откуси ему голову, довел Намджуна. Агрессия перешла в злость, а та в раздирающее нутро беспомощность. Он здесь застрял. В чужой стране. В чужом городе. Нет никого рядом, ведь все либо умерли, либо далеко отсюда. Тут есть лишь Довон. Довон, что заставляет его чувствовать себя хуже. Сжимая футболку на груди в кулак и хватая воздух из последних оставшихся сил, мужчина чувствует себя крайне нелепо. В футболке и шортах, корчащийся на полу, и никому, никому не нужный. Какая ирония, думает он, смотря на простенькую потолочную люстру – он помогает каждому, но ему самому никто не поможет. Думает он так до того момента, пока его не сжимают крепко, прижимая к своей груди, и ни шанса вырваться, ни единой возможности изменить положение тела. Спиной Намджун ощущает тепло чужой груди, а затылком заполошное дыхание. Он сам не дышит в том понимании, что присуще всем людям. До сих пор не, но все же спустя долгие секунды начинает наполнять легкие воздухом. Довон, а это именно он, ведь больше некому, чувствуя, что ему становится лучше, сжимает его еще крепче, и на той самой грани между «совсем плохо» и «не так сильно» Намджун начинает плакать. Даже не так, рыдать. Намджун начинает рыдать, а Довон, на которого он никогда не рассчитывал, прижимает его к себе и поглаживает по спутанным волосам длинными, как у пианиста, пальцами. Но неужели, неужели все должно было прийти к этому? Его жизнь должна была прийти к этому? Думает он, и, боже мой, эти мысли заставляют его рыдать еще отчаяннее. – Тише, тише, – шепчет парень, буквально спасший ему жизнь мгновением ранее, но Намджун не может сосредоточиться на нем или на чем угодно, кроме своей жалкой участи. Он чуть не умер. Чуть не подох, как свинья под забором, и никого кроме человека, которого он ненавидит всем сердцем, не оказалось рядом. У него нет друзей, кроме Хосока, что плевать на него хотел большую часть времени. У него нет семьи, что давно погибла, ведь война не щадит никого и в особенности не щадит она слабых. У него нет возлюбленной, жена сгорела от рака давным-давно, и теперь он с трудом о ней вспомнит. Он так цеплялся за своих пациентов, что ни словом, ни делом не выразил всей своей отчаянности. Хотел нравиться всем вокруг – и нравился. Хотел помогать каждому – и помогал не единожды. Хотел верить в лучшее будущее – и верил до истомы и растерзанного в клочья сердца. Чтобы понять одну простую вещь, что понимают многие еще в младшей школе. Всем плевать. Плевать, насколько ты хороший. Плевать, насколько ты правильный. Плевать, сколько у тебя достижений и поводов для сраной гордости. Люди рождаются в этот мир, чтобы увидеть кровь, смерть и оружие у каждого дома, и каждой школы в этой блядской стране, где война не заканчивается. Мышь его раздери, если он солжет, что не знал об этом. И все же предпочитал не видеть, не слышать, не чувствовать. Закрывал глаза, думая лишь о больных пациентах и желая спасти тех, кто болеет также, как когда-то его жена, но все еще жив. Все еще отчаянно цепляется за существование, хоть оно и мимолетно, а еще чертовски болезненно. Хосок оказался прав. Этот угрюмый мужик, что заботится лишь о лекарстве, кругом оказался прав и обставил его. Намджун боится решительных действий и боится мира, в котором не предпринимать их немыслимо. Ведь иначе не оказался бы он в таком положении. У него был бы отдельный номер. Были бы деньги. Был бы друг получше того, кто никогда не понимал его. За маской шута и клоуна все это время скрывался человек, что настолько боялся жить, что умер до своего трагического финала. Самолично положив себя в гроб, он мнил себя особенным. Он мнил себя великим и никому не дал понять, что творится в его душе и сердце. Да и сам он, если быть честным, понятия не имел, что там творится. – Хватит, – шепчет Намджун спустя бесконечные часы, которые он провел в объятиях Довона, что за это время не сказал ни слова, позволяя мужчине проживать самые сложные минуты осознания в одиночестве. Намджун прекрасно знает, что кардинальные перемены случаются не спустя годы выстраивания их по кирпичику, а в один момент, что является роковым и всеобъемлющим. И вот он настал. Еще вчера Намджун жил проще, а уже сегодня загнался до такой степени, что простоте остается лишь сниться. – Хватит делать вид, что тебе не плевать на меня, – вырывается из него с терзанием. Довон не его друг, так почему он ведет себя так? Почему? – Ты такой придурок, – шепчет парень, зарываясь в его волосы пальцами, а затем, секунду помедлив, выпускает из объятий, и впивается в его глаза своими – повлажневшими и чертовски уязвимыми, чтобы добавить. – Такой слепой придурок. И уходит. Поднимается с места так, словно никогда его рядом и не было, хватает толстовку, натягивая ее на себя медленно, словно ожидая, что его остановят. Не дадут уйти, и словно… не дадут наделать глупостей? Надеясь на что-то, чего Намджун ему явно не даст, ведь не ощущает в себе склонности. А затем да, не дождавшись ничего важного, открывает дверь и скрывается за ней в полнейшем молчании. На часах полдень, а Намджун ничего совершенно не понимает.*
– Ты должен встречаться с Чонгуком, – начинает Сокджин, заходя в его офис. Юнги, в это время создающий очередной трек для вышеупомянутого Чонгука, с которым они продлили контракт, учитывая пожелания менеджера, поднимает на него ничего не выражающий взгляд. – Чего, блять? – выгибает бровь Мин. – Может, мне еще станцевать сальсу? – Послушай, я ничего плохого не имею ввиду, – продолжает, прикрывая за собой дверь и останавливаясь в центре комнаты, – но у тебя нет выбора. Он хочет, чтобы дела пошли в гору, а ты не дурак, и сам видел, какой резонанс в обществе вызвали ваши слова об отношениях. Это золотая жила. Даже лучше, чем спонсирование центра, от которого ты отказался, и я это принял, ведь это и твои деньги тоже. Но сейчас ты просто обязан начать встречаться с этим парнем. Не знаю, что именно ты ему сказал, но все сейчас считают, что он влюблен в тебя. – Они раскрыли мою личность? – интересуется, не желая верить в то, что весь этот бред может иметь последствия. – Нет, конечно, на постредактировании позаботились об этом. Тебя никто не узнает. – Вот и хорошо, – кивает мужчина, возвращаясь к монитору компьютера. – И? – Что «и?» – передразнивает Юнги, не поднимая на него взгляда. – Ты согласен? – Нет. – Но это же… – Нет. – Но как же… – Нет… – А ты… – Это моя личная жизнь, Сокджин. Нет. – У тебя нет выбора, – отвергает тот, смотря на Юнги с чем-то средним между решительностью и одержимостью. Грань всегда чрезвычайно тонкая, и Юнги понимает, что тот разговаривал с папенькой. Но они оба бредят. В погоне за выгодой они оба забыли, что Юнги марионетка чрезвычайно дерзкая, и не все то, о чем они попросят, он сделает. Так было год назад, и так было два года назад, но теперь он не собирается плясать под чужую дудку. Потому что теперь ему есть, что терять, ведь у Чонгука действительно есть к нему чувства, а у Юнги – как бы тяжело ему ни было признавать это, есть к нему ответные. Так что нет, Сокджин-и, ты не будешь решать ничего в этом вопросе. – Чонгук согласен, – упоминает, надеясь, что это сработает. И да, это работает. Юнги наконец переводит на него взгляд, но лишь на секунду, что требуется ему для того, чтобы чертыхнуться сквозь зубы и полезть в ящик стола за пачкой в карминовой упаковке. Затягивается он прямо в офисе, не жалея минималистичности обстановки. – Он не мог, – говорит, прекрасно понимая, что это бред сивой кобылы. Конечно, мог, и, конечно, сделал бы все, чтобы посадить Юнги на цепь и прижать его горло. Если Сокджин пошел к нему первым, значит знал об этом не меньше Юнги, и вот это уже проблема. Как много он знает и, что самое главное, как собирается эти знания использовать? – И все же согласился, – пожимает плечами мужчина, опускаясь перед ним на стул. Достает из пачки сигарету и указывает Юнги жестом поддать огоньку. Тот кидает ему в рожу зажигалку и отворачивается, слушая чужой унижающий достоинство смех. Словно Сокджин заранее знает, как все кончится, и сейчас лишь наслаждается путем к победе, что знаменует для Юнги поражение. – Моя анонимность будет раскрыта, а это было единственным условием, на котором я настаивал. – Неужели ты думаешь, что я не позабочусь об этом? – задает риторический вопрос менеджер. – Все схвачено. Тебе не нужно беспокоиться, никто не увидит твоего личика. – В чем его выгода? – намекает на Чонгука. – Больше популярности. Больше денег. Все очевидно, – пожимает плечами Сокджин, давая понять, что о Чонгуке он как раз ничего и не знает. Он знает что-то о Юнги, ведь столько лет был к нему близок, но Чонгук все еще для него загадка, разгадать которую он постарается всенепременно. Но пока он мало о нем знает из того, что люди склонны прятать от окружающих, так что понятия не имеет, что Чонгуку не сдались ни слава, ни деньги. За те месяцы, что они с парнем знакомы, Юнги вычислил, что тому нужно вовсе не это. На самом деле Чонгуку нужен человек, что его такого, со всеми изломами и травмами, примет. Интуитивно он чувствует, что Юнги именно тот, кто ему нужен. Поэтому, и только поэтому, он, как в сопливом романе про подростков, согласен играть с ним в фейковую любовь, в надежде, что она обретет вес в этом изломанном и травмированном мире. Чонгук умен, в этом ему не откажешь, и именно поэтому он знает, что Юнги к нему чувствует что-то тоже, и все же умен не настолько, чтобы прекратить надеяться. Ведь Юнги не умеет любить правильно и понятия не имеет, как подпустить к себе. – Я не согласен, – он не хочет давать ни грамма ложной надежды тому, кто жить ей станет отчаянно. Не такой он человек, и не таков он по отношению к Чонгуку. И все же в одном Сокджин все равно оказался прав до неприятного. В этом вопросе выбора у него нет. Потому что Он захотел его покорности. Юнги может взбунтовать и отказываться до изнеможения, но это ничего, по сути, не изменит. Господин достанет его, даже если им придется для этого встретиться лично, чего ни один, ни второй не желают. Именно поэтому сегодня Сокджин уходит спокойно, прекрасно понимая, что дело решено задолго до того, как он пришел к нему. Именно поэтому через два дня на номер Юнги, что не знает никто, включая менеджера, приходит смс с неизвестного, но ожидаемого до дрожи контакта. Единственного, что не менялся годами, и который Юнги до боли в сердечке выучил. «Делай, что тебе велено, мальчик. Ты знаешь, что должен мне». И именно потому, что знает, он дрожит. Именно потому, что знает, он почти всегда дрожит до хрипа в агонии. Хозяин не злой. Он никогда не бил его, никогда не сказал ему грубого слова. Хозяин не злой, ведь иногда читал ему на ночь, когда Юнги хотел этого. Хозяин не злой, ведь порой помогал ему в школьных проектах. Хозяин не злой, ведь бывало, что сидел с ним рядом, когда никого другого рядом не было. И все же Хозяин злой, так как манипулировал им без конца и без края. Хозяин злой, так как использовал его труд годами и не платил за него. Хозяин злой, так как не дает ему никакого, по сути, выбора, заставляя работать на себя до сих пор, несмотря на отмененное рабство и то, что долги финансовые он давно уже выплатил. Только как можно отплатить опекуну за воспитание, за заботу, за помощь в трудностях? Хозяин не злой, так как растил его, и не чтобы совсем уж плохо. Но Хозяин все же злой, ведь учил его быть марионеткой и ни разу живым человеком.
