Если не смогу покорить Небеса, то вознесу Ад

Это пасмурный день. Грязный город. Юнги оглядывается на Чонгука, что притаился за столом и все это время не вылезает из телефона. Мужчина решил дать ему возможность посидеть спокойно, а сам в это время укрыл девушку своим пледом, что лично притащил в офис, когда ему надоело засыпать без него: в холоде и на запылившемся за день линолеуме. Часто Юнги ночует прямо здесь, домой не возвращаясь. На самом деле, разницы между его офисом и квартирой нет вовсе. Он поклонник минимализма, и даже кухня у него недо оборудована. Нет микроволновки, нет прихваток, даже чайник и тот отсутствует – Юнги греет воду в кастрюле. Ему просто нравится жить с ощущением возможности скрыться. Когда придет необходимость, он соберет небольшую сумку, возьмет паспорт и отправится в единственное место, что способно стать его домом. Либо купит себе остров – его давняя и трепетно лелеемая цель, от которой он вряд ли отступится. – Я хочу чай, – подает голос Чонгук, отрывая взгляд от экрана. Юнги к нему оборачивается и устало вздыхает. Он не привык заботиться о других людях, о Чонгуке – в особенности. О нем бы самом кто позаботился. И все же он заливает в электрочайник воду и включает его. Для этого ему приходится поднять в свои ослабевшие от недавнего нервного напряжения руки около пяти литров воды, в процессе чего он чудом не роняет бутылку. Следом садится напротив Чонгука и складывает на груди руки, не смотря на парня. Он и близко не представляет, что будет делать с тяжело раненой девушкой и начинающим раздражать вновь парнем на своем попечении. – Почему ты плакал? – Чонгук сам выключает чайник и наливает в единственную чашку воду. Следом туда отправляется пакетик с травяным чаем, завалявшимся со времен второй мировой, похоже. Юнги все же поднимает взгляд и хмурит брови. – Почему плакал ты? – потому что в эту игру могут играть двое. Юнги уверен, что Чонгук ему не ответит – слишком гордый, слишком непокорный для подобных маневров. Чонгук сверкает в него глазами и поджимает в сомнении губы. Берет чашку в руку и опускает в нее взгляд. Пожимает плечами. – Испугался, что она умрет. Разнервничался. Ожидаемый ответ. Привычный. Люди, не сталкивавшиеся со смертью, почти всегда так реагируют. Сначала они шокированы – как был Чонгук по началу – затем начинают плакать – что и случилось с парнем позже. С виду Юнги этот ответ принимает, коротко хмыкая. Все в этих словах чисто до кристального блеска. Не подкопаешься. Однако… – Твоя очередь, – говорит Чонгук, и Юнги усмехается, уводя взгляд в сторону. Однако это не то, что он хотел слышать. – Хочешь услышать и от меня ложь? – слегка повышает голос, заставляя Чонгука вздрогнуть. Да, парень не ожидал этого. Они никогда не ожидают от Юнги проницательности. Мужчина не выглядит тем, кто проберется в вашу душу и найдет в ней ответы. Не выглядит он и тем, кому это будет интересно. Что то, что то, – ошибочно. Первое, потому что Юнги по долгу работы необходимо умение видеть сквозь барьеры, что люди вокруг себя выстраивают. Второе, потому что Чонгук ему интересен. Но ему не интересна фальшь, в которую Чонгук вплел свою личность. Парень пока учится понимать основы общения с Юнги и всеми, ему подобными, но это не дает ему права обменивать ложь на правду. Потому что Юнги врать не станет. Он может не договорить, может отказаться отвечать на вопросы, но ложь, это последнее, что вы от него услышите. Такой он человек. Так он был воспитан. Поэтому нет, Чонгук, ты не получишь от него правды, и поблажки здесь не даются. Искренность обменивается только на искренность, и это единственное, что никогда не изменится. Даже в разгар войны она единственная ценится дороже золота. – Я плакал, потому что она напоминает меня, – исправляется Чонгук, и теперь роли меняются. Чонгук уводит взгляд в сторону, Юнги же смотрит на парня пристально. То, как он закусывает в сомнении губы. То, как он едва заметно дергает ногой от нервов. То, как он весь напрягается, не зная, поступил ли правильно, сказав правду. Им тяжело быть честными. Для них это пытке подобно. Айдолы учатся обманывать во времена трейни, а затем продолжают в годы карьеры. Они врут о том, где родились, и где выросли. Обманывают, рассказывая о своих увлечениях и о любимых блюдах. Привирают, когда измеряются в росте и в весе. Они покрыты ложью, и она из них льется. Словно стакан перевернули, а из него полилась желтая мутноватая жидкость. Ему непривычно говорить правду. Юнги это видит. По этой причине этот момент ценит. – Скажи мне, – бросает, не особо надеясь на продолжение. – Я был когда-то ранен, – отвечает, зажмуриваясь. Вид у него при этом, словно он упал с обрыва. – Мне было десять, и мы поехали за город, – тараторит, стремясь вытолкнуть все звуки, пока сила привычки не похоронила их навеки, – и на нас напали. Мы не знали, что та деревня была захвачена. А потом меня подстрелили. Я пытался сбежать и позвать на помощь. Мне стреляли в спину, – как ей, дополняет Юнги мысленно, – и я чуть не умер, – как она. – Я спасся, потому что в деревне был врач, и потому что меня посчитали умершим. Он подобрал меня и дал мне возможность встать на ноги. И тогда Чонгук замолкает. Он выдыхает нервно и с отчетливыми перерывами, а Юнги складывает в голове пазл. Чонгук был на территории захваченного города – это раз. Он был ранен – два. Его выходил врач – три. Но что-то тут не сходится. Что-то важное ускользает сквозь пальцы, и мужчина в раздумьях хмурит брови. Что же он упускает? – Твой отец, – начинает он, не смотря на Чонгука, – твоя мать… что с ними стало? «Что с ними стало?» – громом звучит в комнате. – Мертвы. Они оба мертвы, – едва слышно отзывается парень, и Юнги переводит на него цепкий взгляд, понимая, что попал в точку. Его родители погибли от рук врага, когда Чонгуку было девять. Его выходил неизвестный ранее врач из вражеской деревни. Он верит, что задаст верный вопрос снова. – Как звали того врача? – Ли Хенвон, – отвечает парень, поднимая на него взгляд с пеленой, и Юнги кивает. Он даже не может саркастически выплюнуть: «Да неужели?», ведь все было чертовски просто. Причина, по которой Чонгук соврал ему изначально. Причина, по которой Хенвон контролирует каждый его шаг. Причина, по которой Чонгук явно не уважает своего отца, внезапно подсвечивается. Это так очевидно. Так логично и правильно. Юнги не может поверить, что не догадался ранее. Онколог, сколотивший состояние на мальчике, которого все считают его сыном, никогда его отцом не был. – Ты появился на сцене в одиннадцать, – подводит итоги Юнги, осматривая лицо Чонгука взглядом, – был юн и неопытен. Почти не умел петь, коряво двигался. В тебе не было и капли нынешней силы и сексуальности. А затем ты поднялся. С каждым выступлением ты выглядел лучше. Бесконечные часы за оттачиванием практики, вокальные классы, учеба в школе. Ты не останавливался ни перед чем, и все восхищались твоей стойкостью. Они говорили, что в это тяжелое время ты – один из немногих, на кого они могут равняться. Но все это было лишь началом, – говорит Юнги на грани шепота, и Чонгук кивает, зарываясь лицом в руки. Его плечи коротко вздрагивают, и так Юнги понимает, что он плачет. – Это было началом, потому что затем пошли пластические операции. Сейчас ты не похож на Хенвона, и я был уверен, что причина в них. Но твои ранние фото… на них ты тоже не похож на него. Сколько их было? Сколько раз ты ложился под нож, и почему ты делал это? – шепчет Юнги, поднимаясь с места и опускаясь перед Чонгуком на колени. – Двадцать, – сдавленно вырывается из парня, а затем он снова прерывается на рыдания перед следующей фразой. – Он заставлял меня. Он говорил, что я не стану популярным, если не изменю внешность. Он говорил, что расскажет всем, что меня вырастил враг нации. Что меня убьют или посадят в клетку. Я был ребенком, – в отчаянии поясняет, поднимая взгляд на мужчину, – я так испугался, что пошел на это. А потом… ты знаешь, как люди относятся к пластике. Они бы не приняли меня. Называли бы пластмассовым монстром. Все мои старания пошли бы насмарку. Так что Хенвон сказал, что расскажет об этом. Чтобы я не мог делать то, что мне нравится. И если жизнь так жестока, стоит ли она того, чтобы прожить ее? – Принесла ли популярность тебе счастье? – отзывается Юнги, зная ответ заранее. Толпы фанаток, бесчисленное количество угроз, отсутствие личной жизни и мнимая иллюзия радости. Чонгук ни разу за всю карьеру не мог сказать правду. Ни разу не дал миру узнать себя настоящего. Он жил под прицелом, но камеры были меньшей его проблемой – куда страшнее был прицел глаз, которые каждый раз сияли негодованием, стоило ему совершить ошибку. Куда страшнее для него оказались глаза Хенвона. – Нет. Нет, – качает головой Чонгук, понимая, на что ушла его жизнь и на что уйти ей следовало. Юнги берет его руки в свои собственные, убирая от лица парня. Он тянет его к себе на пол и прижимает его голову к себе крепче, пытаясь поглаживаниями успокоить чужую истерику. Сквозь всхлипы он едва разборчиво бормочет, не в силах скрыть слов, разрывающих душу. – Я хотел работать с тобой, потому что восхищаюсь… тобой. Ты не скрываешься. Ты не даешь им загнать себя в угол. Я хочу быть таким же. Но я притворщик. Я не могу… не могу больше. – Ты можешь остаться со мной, пока ситуация не наладится, – шепчет, прислоняясь к чужому уху, – я не оставлю тебя, если я тебе нужен. Это такая глупая фраза, и он может пожалеть о ней после, но в этот миг, в миг бесконечного понимания Чонгука и пути, им пройденного, иначе он сказать не может. Потому что они похожи. Потому что в основе каждого живет трагедия, и человек, что разрушил их жизни. Для Юнги это человек, которого до сих пор считают спасителем, а для Чонгука – тот, чья личность скрыта под семью масками. Юнги не знает, почему их судьбы оказались связаны, и почему все сложилось так, а не иначе, но в такие моменты это совсем не важно. Чонгук ошибается насчет силы Юнги и того, что он может на него равняться. Юнги такой же лжец, когда дело доходит до той самой темы, что разрывает его душу. Компенсируя, он кристально честен во всем кроме. Отрицать необходимость пройти путь с этим парнем Юнги не может вовсе. Он словно помешанный сконцентрировался на одной точке и видит, что Чонгук явно не против пройти с ним вместе. Чонгук, как и он, хочет свободы. Ради нее он готов рассказать, что воспитывался врагом, что делал пластику, что чувствует себя потерянно. И теперь Юнги должен ему. Искренность в обмен на искренность. Юнги чувствовал, что меняется на протяжении недель до этого, а теперь, держа в своих руках не перестающего всхлипывать парня, осознает завершенность процесса. Юнги никогда не был грубым. Он никогда не был безразличным. Ни разу не был он и не принимающим. Он был в отчаянии. Не верил в людей, в город, в себя на его руинах. А теперь видит все четче. Если такие люди, как Чонгук, Тэхен, и сам Юнги существуют, то у страны остается надежда. У Юнги остается надежда. – Я плакал, потому что никогда не планировал вынимать пулю снова, – шепчет, когда Чонгук успокаивается и поднимает на него взгляд. Он плакал, потому что задолго до того, как стать продюсером, годами спасал жизни, но отказался от этого.

*

– Я не могу, – начинает Намджун, поднимая взгляд к потолку и прикрывая руками голову. – Ты что, спятил? Я не могу! – повторяет, опускаясь на пол. Его ноги раскидываются в стороны, а тело прижимается к холодному линолеуму. – Ты меня не заставишь! – повышает голос, отказываясь слушать слова Хосока. – Просто подержи ее, тебе ничего больше делать не нужно. Она не станет так бегать, если ее возьмешь ты, – вздыхает мужчина, смотря на Намджуна с привычной для себя хладнокровностью. Намджун, краем глаза поглядывающий на чужую реакцию, поверить не может такой безразличности. Одно дело сказать, что Хенвон продолжит спонсировать центр. Совсем другое убить любимую мышь Намджуна – снова. Он просто не понимает. Почему Хосоку нужно просить держать несчастное животное именно Намджуна? Он мог попросить Чимина. Мог попросить Тэхена. Он даже мог попросить Довона, если ему так сильно хочется причинить мыши страдания. Намджун же предпочел бы получить о проведенном испытании эсэмеску. Как он привык. Как всегда и было. – Это быстро. – Смерть тоже быстрая, – насуплено отвечает мужчина, кидая взгляд на свою мышь – черную с белоснежным животиком. Настоящая красавица. Зовут Шарлотта. Шарли, если ласково. Намджун всегда зовет ее ласково. Мыши, они ведь как дети, очень чувствительны. Они улыбаются вам, когда вы приходите. Стараются подбодрить вас, когда вы в печали. Никогда не требуют ничего из того, что вы не в силах дать им. Мыши, они как дети – цветы и созвездия. Намджун знает, что дети умирают, – убеждался не раз лично, но бог свидетель – он не хочет становиться причиной их смерти. – Давай же, – вздыхает Хосок, отходя к своему столу и беря в руку шприц с длинной и невозможно толстой иглой. – Мне некого просить, все вышли во двор, а инъекцию я должен ввести в течение десяти минут. – Почему? – настороженно спрашивает Намджун. – Чтобы легче было проводить расчеты. – Почему именно Шарли? – поправляет себя мужчина, и Хосок несколько секунд потерянно хлопает ресницами. Словно понятия не имеет, почему этот вопрос пришел Намджуну в голову. С ужасом Намджун понимает, что в выводах не ошибается. Хосок действительно не понимает, почему для Намджуна важна конкретная мышь. Для Намджуна, который любит мышей вот уже десятки лет, и который всегда находит среди мышей Хосока любимчиков. Все в центре знают о его привязанности. Все нашли время посмеяться над ним из-за этого. Ни для кого Намджун и его мышиная любовь не является новостью. Кроме Хосока, которого Намджун считает своим другом? – Шарлотта самая крепкая, – отвечает Хосок, когда приходит в себя от вопроса, и Намджун кивает. Шарли всегда была лучшей. Хорошо кушала, не задирала остальных, ежедневно приветствовала Намджуна милым покачиванием головки. Намджун всегда восхищался ей. Он потерял многих мышей, и каждая для него была особенной. И все же более особенной мыши, чем Шарли, найти сложно. Он не хочет для нее такой участи. Хосок, как и всякий врач – жесток. Намджун, как и всякий психолог – чрезмерно мягок. – Если я попрошу тебя об услуге, ты мне ее окажешь? – спрашивает, потому что знает ответ. Это же Хосок, конечно, он знает ответ. Но он все равно остается его другом, поэтому спросить он обязан. – Нет, – ожидаемо отвечает мужчина, и Намджун хмыкает. – Я называю их по именам. Ты заметил. Ты сам называешь их по именам в моем присутствии. Почему тебя удивило, что я придаю их жизням значение? – Ты сентиментален, Намджун, – отмахивается Хосок, подходя к клетке и заглядывая в глаза Стиви – одной из мышей, в непокорное поведение которой Намджун влюблен до безумия. – Ты не понимаешь, как устроена медицина, хоть и столько времени проводишь в центре. Тебе нравится думать, что мы здесь добрые и понимающие. Но это не так, – продолжает мужчина, и его губы изгибаются в усмешке. Для практически безэмоционального Хосока это необычно, и Намджун напрягается. – Мне плевать на мышей, и плевать на людей, что здесь работают, – признается, заставляя Намджуна зажмуриться. Невозможно. Не может этого быть. Чтобы Хосок и говорил такое? Намджун спит. Просто спит. – Мне важно, чтобы пациенты выжили. Для этого я создаю лекарство. Я обязан одной маленькой девочке, которая умерла на моих руках. Я не думал, что для тебя будет важно, почему меня удивляют причины твоей привязанности к мышам. Дело не в том, что я не знал о том, что ты к ним чувствуешь. Дело в том, что меня это раздражает, Намджун, – с этими словами он достает шприц и вводит яд Стиви, вырывающемуся и яро отбивающемуся в неумолимой хватке. Ничего не мешает Хосоку напитать ядом жмурящуюся в страхе мышь. Мужчины как один наблюдают за тем, как мышонок мгновенно падает замертво. Намджун – с ужасом, Хосок – с разочарованием. Он возвращается к своему столу и делает записи. По щекам Намджуна струятся слезы, и в этот момент он не может смотреть на Хосока. Он смотрит только на Стиви, которого сегодня же похоронит. Шаткой походкой он подходит к клетке и открывает ее. Не оборачиваясь на него, Хосок кидает: – Думай, что делаешь, Намджун. В этом голосе столько предупреждения и угрозы. Столько сдержанности. Намджун не может поверить, что все это месяцами скрывалось в его друге. Знал ли Намджун Хосока в принципе? Не обманывался ли он, веря в то, чего не было? Он достает Шарли и прижимает ее к своей груди, слушая заполошное сердцебиение в крошечном тельце. Но почему… почему он не решился показать свою суть ранее? – То же самое произошло бы и с Шарли? – Да, полагаю, – отвечает равнодушно мужчина, не прекращая писать в блокноте. Намджун прикрывает глаза, и сжимает мышь чуть крепче. Шарли в его руках начинает вырываться. Ей больно, ее сильно сдавливают. Но Намджун потерялся: в своем непонимании, в своих страхах, в своих порушенных надеждах. Он ничего не замечает. Прижимая к себе мышь, Намджун отходит от клеток и приближается к двери. Внезапно его останавливают. Он опускает взгляд на свою руку, в которую вцепился Хосок, и переводит на него взгляд. Недоверчивый и почти истеричный. Так, значит? – Не доверяешь мне мышь? – Сейчас нет, – отрицательно качает головой мужчина. – Положи ее обратно, Намджун. Хватит драмы, накапризничался. – Я хоть что-нибудь для тебя значу? – сорванным голосом шепчет Намджун, заглядывая в чужие глаза. В них нет ни капли заботы о Намджуне и о его чувствах. Невольно Намджуну кажется, что для Хосока его нет вовсе. Мужчина смотрит на него, словно он не реален, словно он плод его воображения. – Ты видел мышь, – переводит тему, отпуская руку Намджуна. – Если я не найду замену протоплаксану, то же произойдет и с Чимином. Со всеми, кто принимает его. – И сколько детей его принимает? – Треть отделения, Намджун, – строго говорит Хосок. – Поэтому хватит дурить и хвататься за мышиные жизни. Сейчас не до этого. – Ты просишь меня разменивать одни жизни на другие, – сдавленно отвечает мужчина, и Хосок ему улыбается. Впервые столь редкие улыбки Хосока похожи на оскал зверя. А затем он говорит, и сходство со зверем становится нестерпимым для одного Намджуна, считавшего его другом. – Мы все время это делаем. Просто ты никогда раньше не принимал этого. Каждая сотая мышь становилась прорывом. Девяносто девять же отправлялись в утиль. Мы могли бы прекратить испытания и оставить все так, как оно есть, но тогда умирали бы дети. Врачи выбрали свою разменную монету, и ими стали твои любимые мыши. Мы обмениваем их жизни на детские. Ты не хотел думать об этом, хотя это для тебя и не новость. Ты никогда мне не препятствовал. Что изменилось? – сжимает его руку крепче Хосок. – Скажи, что изменилось? – Ты… – шепчет, опуская взгляд на свою побелевшую от хватки конечность. – Изменился ты. Я больше не знаю тебя. Хосок менялся. С каждым днем он становился все отстраненнее. Все злее. С Чимином он наверняка оставался прежним, но за пределами палаты каждый заметил одержимость зав отделения. Он мало спит, почти не ест, едва выходит из здания, хотя карантин неделю как сняли. Хосок выходит из своего кабинета-лаборатории лишь к Чимину и спит в центре на диванчике. Он бормочет себе под нос. Он разговаривает с Чимином, когда его нет рядом. Он злится и совершает глупости. Хосок не похож на себя прежнего, а теперь он идет еще дальше. Теперь он тесно общается с Хенвоном и поддается его влиянию. Поддается его радикализму. Совсем не скрывая этого. С каждым днем это влияет на планы лечения пациентов все кардинальнее. То, кем был он прежде с каждым прожитым днем, стирается, и Намджун чувствует себя слабым. Как он изменит ситуацию? Что важнее, как он изменит Хосока? – Я должен спасти их. Ты не понимаешь? – Я не понимаю, почему ты просто так убиваешь мышей. Стиви. Что произошло со Стиви?! – Слишком большая концентрация яда. Теперь я знаю, что не буду заменять винкристином протоплаксан у Чимина. – Сколько еще мышей умрет, прежде чем ты найдешь свое лекарство? – Я не знаю, – сводит на переносице брови Хосок, и отпускает руку Намджуна. – Столько, сколько будет нужно. Хосок отводит взгляд, и Намджун опускает свой тоже. Он растирает покрасневшую от хватки друга руку и углубляется в свои мысли. – Чимин умирает, да? – предполагает по истечении минут молчания. – Он каждый день умирает, – жестко припечатывает мужчина. – Они все это делают. – Но сейчас все серьезнее. Без лечения, сколько ему осталось? – Немного, – шепчет Хосок, отворачиваясь. Трясущейся походкой он подходит к дивану и опускается на него мешком с костями. В нем совсем не видно силы. В этот момент он кажется совсем мальчишкой. И не скажешь, что совсем недавно он вел себя иначе. – Он бы не хотел, чтобы ты вел себя так из-за него, – говорит Намджун, и Хосок слабо усмехается, устремляя взгляд в потолок. – Он хочет жить, Намджун. Чимину плевать на твоих мышей. Им всем плевать на мышей. Если ты здоров, то можешь думать о чем угодно и сочувствовать всем на свете. А если болен: единственное, что занимает твои мысли – как бы поскорее вылечиться. – Чимин рисует, – опровергает мужчина, вздрагивая. – Он думает не только о своей болезни. У него есть жизнь за пределами вакуума боли и бесконечной трагедии. – Когда ему снова станет хуже и он не сможет держать в руках карандаш, это изменится. Для того, чтобы мечтать, нужно иметь силы. Их не понимают люди, которые не пережили того же. Вы все считаете, что достаточно дать им надежду, и они сами справятся. Но Чимин не сможет воспринять ее. Он даже понимать, что ты говоришь, не будет. Он станет оболочкой, и ни о каких амбициях не будет и речи. Хочешь поговорить с Чимином, когда у него снова проявится рецидив? Хочешь увидеть его взгляд и сказать ему, что причина в мыши, которую ты сейчас держишь? – жестко заканчивает, и Намджун опускает взгляд на Шарли. Та пищит и выглядит такой беспомощной. Как может он отправить ее на смерть? Но также он помнит и Чимина. Как может он отправить на смерть его? – Ты так говоришь… словно сам был на его месте, – осторожно предполагает Намджун, и Хосок переводит на него свой ничего не выражающий взгляд. – Потому что я был, Намджун. И это примораживает мужчину к месту. Его руки расслабляются, и мышь падает, мгновенно начиная бежать к закрытой двери, а затем в другую сторону. Хосок подрывается первым, бросаясь за мышью. Намджун же остается на месте. – Чего застыл? Лови ее! – кричит мужчина, и Намджун отмирает, бросаясь на поиски маленького комочка, от которого зависят жизни. «Потому что я был, Намджун» – горит в его сознании ярко-алым.

*

– Ты не хочешь спонсировать центр, – заявляет Сокджин спустя минуты молчания. Все это время они мирно едут по направлению к центру онкологических исследований. Юнги нужно забрать Тэхена – в прошлый раз он был слишком слаб для того, чтобы приехать. Или его друг был слишком слаб, чтобы Тэхен мог оставить его. Не суть, Юнги решил забрать его самостоятельно, чтобы парнишка не ездил в переполненных автобусах. О том, что эту идею ему подал Чонгук после их проведенной в объятиях друг друга ночи, он никому не признается. В ту ночь он рассказал о себе многое. И они стали ближе. Настолько ближе, что теперь он к парнишке прислушивается. – Знаю, – отзывается, пропуская поворот из-за очередных беспорядков на улицах. Они у него уже в печенках сидят. Война не прекращается, а каналы продолжают трезвонить: лекарство для вашей кожи, мази для ваших суставов, айдолы для вашего удовольствия. Все их общество – потребляющая без конца и начала масса. Словно с вагины они уже вылетают с желанием бесконечного потребления. Во всей этой шелухе забываются действительно важные вещи. Значимые. – Поделись своими причинами, утырок, – шепчет Сокджин, и Юнги на секунду переводит на него взгляд. – Что-то новенькое. Я больше не подонок? Не придурок? – Решил стать оригинальным, – язвит Сокджин. – Получается, – хмыкает мужчина. – Я серьезно, Юнги. Меня задрало вытаскивать из тебя информацию клочками. Я твой менеджер, а еще я человек, принимающий все бизнес решения за тебя. Мы знакомы годами, и я не скажу, что за это время хоть на дюйм узнал тебя. Не скажешь, почему так вышло? – Не лезь в мою жизнь, – советует Юнги, игнорируя чужую тираду. Сокджин недавно как с цепи сорвался, вмешиваясь во все аспекты его жизни. Мужчина, если честно, тоже ничего о Сокджине не знает. Они личным не делятся. Юнги Сокджина уважает, и этого достаточно. Он уважает его за несгибаемый характер, за присущую его личности властность, за понимание сути вещей и способность изменить несменяемое. Юнги тяжело было бы жить в этом городе без Сокджина рядом. – Ладно, – на удивление отстает Сокджин. – Мы не будем спонсировать центр, хотя это и стало бы прекрасной возможностью получить больше денег. Но не забудь о других твоих обязанностях. Песни для Ким Тэхена и Чон Чонгука. Ты написал их? – У меня есть еще неделя? – криво усмехается, стуча пальцами по кожаной обивке руля. Смешно. До чего же ему смешно с Сокджина. – У тебя есть еще неделя, – отвечает Сокджин, и мужчина начинает широко улыбаться. Безумие. Все это настоящее безумие. – Он не хочет давить на меня, даже учитывая тот факт, что моя жизнь в его власти? – задает вопрос Сокджину. Они оба знают, кого именно под местоимением «он» понимает Юнги. Его хозяина. Его Господина, которому страх как нравится высасывать из Юнги соки. Для этого ему даже не нужно его видеть. Они виделись лишь однажды, и минуло с тех пор бесконечные восемнадцать лет. Для того, чтобы заключать длительные контракты, постоянные контакты не требуются. Для того, чтобы быть послушным, если честно, тоже. – Господин заботится о тебе, – отвечает Сокджин, и Юнги сжимает в напряжении челюсть. Сокджин все о хозяине Юнги знает. А Юнги знает, почему Сокджина в свое время выбрал – он настолько близок к человеку, о котором не хочется думать, что это становится своеобразной игрой на прочность. Почему Сокджин не знает Юнги, хотя провел бок о бок с ним восемнадцать лет? Почему Юнги знает о Сокджине и того меньше, хотя смирялся с его присутствием практически два десятилетия? Ответ прост, как и многое в это время: они не просто коллеги. Они – связанные нерушимой цепью звенья, прикованные к третьему. Этим третьим является хозяин Юнги. Сокджин же вправе звать его иначе. Они познакомились, когда оба были подростками. Сокджину тогда было шестнадцать. Юнги – десять. Поставив их рядом, они казались воробьем и вороном, причем, кто их этих двоих ворон, а кто воробей, решить оказалось бы трудно. Хозяин выбрал Юнги не просто так. Он разглядел потенциал парня, что в детском доме, среди потерянных в жестокости сверстников, не прекратил любить музыку. Юнги сочинял все время. Когда принимал быстрый душ. Когда получал побои. Когда ел свой невкусный завтрак. А затем часами практиковался с миссис Кан, что преподавала у них музыку. Он был самым способным ее учеником, и его же ждала самая тяжелая участь. Любовь к музыке казалась всем странной. Почему этот мальчик не играет в футбол со всеми? Почему он вечно витает в своих мыслях? Зачем он такой спокойный? Отчего ему так легко высоко держать голову? Его презирали, как презирают все окружающим чуждое. Он выходил во двор, и его высмеивали. Оставался внутри, избивали. Приходил на занятия, косились. Он жил своей лучшей жизнью благодаря музыке и худшей из-за нее же. А затем многое поменялось. В один день к ним пришел мужчина – солидно выглядящий, с сигарой в кармане. Посеребренные волосы оттеняли властность во взгляде, а по фигуре скроенный костюм отсутствие физической активности в течение лет, а не месяцев. Этот мужчина был полон противоречий. Никто не знал, чего ждать от него. Никто не мыслил, стоит ли. Иногда так бывало, что случайно набредший в их местность незнакомец в итоге оформлял над ребенком опеку. Он долго присматривался, разговаривал с персоналом, навещал зацепившего его ребенка снова и снова месяцами. Иногда визиты растягивались на годы. В военное время все слишком осторожны, а нищета и вовсе возводит ее в абсолют. Но этот мужчина не был похож на тех, что были прежде. И выбрал он того, кто был ему нужен – вопреки всем прочим – мгновенно. Словно заранее знал, кого ищет. Первым делом он отправился в класс музыки. В то время это место было небольшим. Одна комната метров шестнадцать от силы. Сейчас его отстроили за счет пожертвований Юнги, но в то время там стоял лишь видавший виды рояль, а еще несколько парт и стульев. Большинству воспитанников оставалось стоять все занятие – стульев на всех не хватало. Но это не было временем занятий. Мальчишки и немногочисленные девочки давно со скучной учебой покончили. Они, как птицы, взмахнув крылом, выпорхнули из душных стен темницы. Все они рассредоточились во дворе. Одни, как сейчас помнит, предпочитали футбол. Другие – вязание. Третьи увлекались рисованием. Они все сбились в тесные группки, в которые чужаку не было хода. Юнги же это время проводил в классе музыки, набивая руку и разучивая любимые произведения миссис Кан – слеповатой старушки, что любила слушать Баха и Моцарта, когда сама едва ли могла разглядеть ноты. Она играла по памяти, а Юнги ее слушал, долгие часы практикуясь в игре сам. А после он получал возможность сыграть что-то из своего арсенала. Мелодии зарождались в нем мгновенно. Они жили в его сердце, и им кристаллизировались в приемлемую для слушателя форму. Юнги играл, как жил, а жил он сурово. Каждой его мелодии был присущ авторский почерк, но ни одна из них не была веселой. Со временем он стал накладывать текст. Только он не пошел по традиционному пути многих известных в то время пианистов. Он не научился петь, считая это излишним. Вместо этого он читал реп. Наигрывая себе на фортепьяно, он зачитывал звуки, которые миссис Кан называла «воспалением больного сознания». Она прощала ему эту шалость за неиссякаемый ум, отточенность движений и поразительную для такого юного возраста силу, граничащую с жесткостью. Юнги не был обычным ребенком. Все это видели. Он мог сказать грубое слово, за что часто конфликтовал со старшими. Почти не уважал окружающих, что меняло их отношение в его сторону, и редко, почти единожды улыбался. Всем вокруг он казался психом. Сам о себе он был того же мнения. Он знал, что никто не захочет забрать его. Семья – это вещь традиционная. Они хотят себе послушного мальчика, что будет играть в футбол и радовать родителей высоким табелем. Юнги же, получающий по всем предметам низкие баллы, а футбол ненавидевший, не вписывался в эти стандарты. Он научился не расстраиваться по этому поводу. У него уже была семья. Совсем не важно, что те, кто растил тебя – умерли, если ты способен сохранить их в сердце на долгие годы. Он не чувствовал себя чужим, пока были живы родители, и пока каждое утро он отправлялся с сестренкой в школу. Он не чувствовал себя чужим, пока по воле случая не стал им. Играть на фортепьяно его научила мать. Жить в мире, где связь с ним приравнивали к слабости, он учился самостоятельно. Этот солидный мужчина пришел в класс миссис Кан неожиданно. Юнги в это время накладывал свое звучание на традиционный сонет Бетховена. Ошибаясь в каждой ноте, он выводил первый черновой вариант. Миссис Кан практически спала рядом, усыпляемая его несовершенными поисками. Оба не заметили, как в комнату вошел третий. Мужчина слушал потуги мальчишки десятки минут, и нашел время дождаться, пока из-под пальцев ребенка польется чистое золото. Юнги нашел звучание и придал ему силу. Бетховен в новой огранке засиял, также, как и Юнги, получивший то, в чем нуждался. Он было оглянулся к миссис Кан, желая похвастаться, но в этот момент со стороны двери услышал хлопки – слабые и словно бы вынужденные, но то были аплодисменты. Первые в его жизни. Обернувшись, он встретился с темными глазами мужчины. И так все в его жизни поменялось. Они поговорили немного. Около четверти часа, за которые мужчина сообщил Юнги новость – он будет принят в семью и ему нужно собираться завтра же. Тогда же мальчик озвучил свою цель – стать успешным композитором, а мужчина подсказал ему путь к этой цели. Он дал ему руку, за которую Юнги тут же ухватился, не зная, насколько сильно станет жалеть об этом миге после. Тогда его не сильно волновали детали. Он не подписывал контракта пастой, не давал клятв, не заверял в своих намерениях. Потому что все это было не нужно. Пожав мужчине руку, он понял, что контракт был заключен, а скрепил его Юнги собственной кровью. На протяжении лет он жил с осознанием летящих с чудовищной скоростью событий, а человек, который окунул его в это, потирал в удовольствии руки. Когда айдолы становятся трейни, они начинают обучение. Заключают контракт, истязают свои тела и глотки. Живут на полную, прекращая жить вовсе. Когда Юнги стал продюсером, все произошло куда быстрее. Никто не знает, сколько ему было, когда он спродюсировал первую песню. Они полагают, что он был молод. Ему было шестнадцать? Двадцать? Двадцать два, может? Ему было двенадцать, и в продюсерском поле значатся другие буквы. Многие из гигантов индустрии стали ими благодаря песням мальчишки. Они покупали его треки, не зная даже его имени. Еще меньше знали они о его личности. Большая часть песен на рынке – песни парня, который понятия не имел, как создавать профессиональную музыку. Он жил ею, и он ее чувствовал. Этого было достаточно. Попав на стол совершеннолетнему продюсеру, она оживала в устах его подопечных. Единственным условием была ее неизменность. Ни один продюсер не мог изменить ни ноты, и ни один продюсер на это не жаловался. Посредником между Юнги и миром стал его приемный отец, а менеджером был выбран Сокджин – новоиспеченный брат Юнги, который казался отстраненным и несгибаемым на вид, и еще жестче внутренне. Это была четко проработанная заранее схема, в которую пешкой вплели мальчика. Юнги использовали годами, прежде чем у него появилась возможность заявить о себе от своего имени. И даже тогда он не рискнул делать это открыто. Он простой человек, решивший прославиться и заработавший миллиарды, большая часть которых утекла в чужие карманы. И теперь он бесконечно должен. Отцу, который не прекращает на нем наживаться. Сокджину, что кормится у этой кормушки. И айдолам, что на него рассчитывают. Скажи ему кто, что так произойдет раньше, стал бы он вести себя также? Юнги знает, что ничего бы не изменилось. Он бы продолжал жить музыкой. Ввязался в сомнительную авантюру. Решил бы оберегать свою личность. Общался бы с Сокджином, что не прекращает делать вид, что они заняли одну сторону. По правде, их стороны противоположны. Юнги хочет избавиться от влияния отца Сокджина. Сокджин же делает вид, что хочет этого тоже, но, по правде, жизнь менеджера его устраивает. Он зависим от контроля и власти, подчинен своей грубой и низменной сути, трагично кайфует от унижения, что лишь Юнги способен дать ему. В одни моменты кажется, что Юнги контролирует своего менеджера. В другие оказывается, что дело обстоит иначе. Порой Юнги забывает, что есть другая грань, и искреннее верит, что сам вершитель судеб. Только на другой полосе он всегда встречает преграду – Сокджин может попросить отца повлиять на Юнги. Юнги же, в свою очередь, никого просить о том же не сможет. – Не забудь сообщить Тэхену о программе, – инструктирует мужчина, когда Юнги высаживает его у элитного здания – одного из немногих не картонных здесь. Программа «с добрым утром» стартует уже завтра, и даже если Тэхен не может присутствовать, ему придется сменить свои планы. Юнги должен донести до него детали и помочь чувствовать себя увереннее. А еще Тэхену нужно сообщить, что на шоу он будет не единственным айдолом.

*

– Мне говорили, – отзывается Тэхен, когда хен излагает ему суть дела. Вся его суть в этот момент трепещет, и он едва не загорается спичкой от осознания – он будет на шоу. Все это казалось несбыточным, и до сих пор кажется. Пока его мечты осуществляются раз за разом, он понятия не имеет, что об этом всем думать. – Да, но Сокджин не знал деталей, – Тэхен изгибает бровь, и мужчина уточняет, легко бросая в разговоре, словно это ничего не значит, – с нами будет Чон Чонгук. Чимин в этот момент показательно фыркает. Он ненавидит почти всех айдолов, но хуже всего не это – он ненавидит AD. В последнее время Чимин возможности высмеять продюсера не упускает. Тэхену приходится с этим мириться. Он сделал свой выбор и обозначил сторону. Ему остается лишь быть ей верным. По этой причине он взял Чимина с собой на встречу с хеном. – Это нормально? – с сомнением интересуется, полностью понимая, чем такая компания может грозить ему. Чонгук может перетянуть на себя все внимание, а о малоизвестном Тэхене забудут. Не то чтобы он жаден до славы, но и прогореть снова желания не испытывает. У него нет под ногами почвы, созданной им самим, он ее лишь заимствует. У хена и у Ким Сокджина, у Чимина и у Чон Хосока, у пациентов и у сочувствующей ему части мира. Он не хочет и мыслить о том, что с ним станет, появись он на программе для того, чтобы о нем мгновенно забыли. Наверное, будет больно. Наверное, будет невыносимо. – Все в порядке, – успокаивает мужчина, пожимая плечами, – Чонгук профессионал, и он сможет разбавить атмосферу. От его присутствия ты получишь лишь выгоду. – А он не… - начинает Тэхен, отводя в смущении взгляд. Признаваться в своих страхах перед с виду бесстрашным хеном стыдно. – Он не перетянет на себя одеяло, – успокаивает хен, смотря на него с чем-то глубоко личным во взгляде. Чимин, что коршуном наблюдает за ними, приближается. Он словно хочет убедиться, что от него ничего не утаивают. Словно ему жизненно необходимо знать все о жизни своего друга. Под этим взглядом Тэхену некомфортно. Его выламывает желанием сказать об этом. Но он не может. Не может обидеть друга. Не может разрушить едва устоявшийся мир между ними. – Согласен, – кивает, начиная теребить браслет на запястье. Он упускает улыбку хена, что смотрит на этот жест с не присущей его характеру трепетностью. А затем мужчина оборачивается к Чимину. Смеряет его пытливым взглядом, встречает ярость в его позе и жестах. Усмехается. – Пацан, я бы не советовал тебе вести себя так со мной. Ты не готов к последствиям. И с этого начинается немое противостояние, что грозит затянуться на годы. Тэхен лишь надеется, что сумеет, очутившись в центре, в нем выстоять.

*

Намджун редко остаётся спокойным. На самом деле, он и спокойствие противоположны. Иногда Намджуна за это даже осуждают. Психолог должен быть серьёзным, а ещё размеренным. Таким, чтобы, посмотрев на него, люди сразу понимали – морг для него всегда за следующим поворотом. Намджун не согласен. С чем не согласен? Просто не согласен. Ему не кажется, что быть активным, это плохо. А ещё ему не кажется, что вести себя как дед при смерти, это верх профессионализма. Поэтому, когда Довон заявляет, что он, то есть, Намджун: – Безумный придурок. Намджун удивляется. Не то чтобы он не ожидал от Ли Довона оскорблений. Этот парень не ведёт себя с Намджуном прилично. Сама мышь не в курсе, за какие такие пригрешения Намджуну враг в лице Довона. Свою фразу, к слову, парень не просто говорит, он её выплевывает. Слюна попадает на лицо Намджуну. Ему не нравится. Что не нравится? Все не нравится. Довон – в особенности. Особенно спустя неделю после прошлого разговора с Хосоком. Ему тяжело даже дышать в этом месте. Но бросить работу и уехать он не может. Обязан пациентам и мышам, которых все еще любит. – Я ничего плохого не делаю, – утверждает на случай, если парень не в курсе. – Ты синоним плохого, – вновь повышает голос парень, и Намджун вздыхает. С этим человеком дипломы о пройденных курсах о повышении квалификации кажутся просто бумажками. Он совершенно не умеет общаться с Довоном. – Я прекрасен, как мышь, – заявляет, гордо вздергивая подбородок. – Тебе так мама сказала? – усмехается парень, насмешливо вздергивая брови. Намджун от него отворачивается. Молча. Он хочет перестать думать о Довоне и начать думать о своей миссии. Цели две: во-первых, отдохнуть от давящей атмосферы (здесь Хосок, убивающий мышь за мышью и ведущий себя как незнакомец). Во-вторых, помочь детям и мышам, что все еще живы. – Не мешай мне, – говорит, застегивая на себе куртку. Сейчас слишком жарко для того, чтобы ходить в ней, все же весна в самом разгаре, но он не может отделаться от мысли, что станет холодно. – Ты что же, прямо в Германию поедешь? – уточняет Довон, и Намджун вздыхает. – Прямо в Германию, – соглашается, засовывая в небольшую сумку в форме мыши паспорт. На обложке тоже мышь – точная копия Люпи, милейшей шерстяной бестии, что никогда не оставляет Намджуна равнодушным. Кажется, мышей рядом с ним слишком много – как реальных, так и изображённых. Но его это мало волнует, ему мыши нравятся. – И заставишь их восстановить поставки? – Заставлю, – сжимает челюсть мужчина. Что непонятного? Неужели Довону в самом деле нужно было услышать все это трижды? – Безумный придурок, – повышает голос Довон вновь, и мужчина напряжённо вдыхает, а затем выдыхает. Помните, о чем он говорил? Он не спокойный. Сейчас же у него есть лишь одно желание – разбить Довону голову, и ситуация движется к худшему. Поэтому он дышит. Сосредоточенно. В последнее время он совсем несдержан. А затем Довон хватает его за волосы, приближает его лицо к своему и шипит сквозь тихую ярость. – Ты меня слушаешь, придурок? И тогда да, Намджун срывается. Он очень хотел вести себя смирно хотя бы в больнице. Он очень не хотел впечатывать свой кулак в чужой нос, а ещё ему страх как не хотелось видеть море крови. Намджуна кровь отвращает, о каком насилии может идти речь? Смотря на свою заляпанную брызнувшим гемоглобином сумку, Намджун очень жалеет, что сорвался. Он не жалеет, что сорвался на этом придурке. Довон давно заслуживал, бог свидетель. Его же безумно дорогая сумка из Аргентины заслуживала большего. Её подарил ему Чимин на день врача. А теперь глаз мышки заплыл кровью, и Намджун понятия не имеет, как станет оттирать её. – Ты что творишь? – возмущённо доносится со стороны парня, пока Намджун ищет влажные салфетки. Найдя, он кидает одну пачку пострадавшему, из второй же достаёт парочку и протирает руки, следом принимается за сумку. Безнадёжно. Она испорчена. Гемоглобин не выведешь и теперь он останется напоминанием о Довоне и Намджуновой несдержанности. Мерзость. – Не мешай мне, – предупреждает, оставляя попытки спасти свою вещь и перебарывая рвотный рефлекс, – или получишь ещё раз. А затем поднимает взгляд и впивается им в синее небо – так со стороны выглядят глаза Довона. Парень носит линзы, и впервые Намджун замечает это. Точнее не так. Впервые он намеренно останавливает взгляд на чужих глазах, и поэтому видит больше. Видит нерешительность, ярость, страх, что прячется на глубине радужки. Видит... – Я с тобой, – прерывает его мысли парень, и Намджун расширяет свои глаза, не в состоянии поверить в то, что только что услышал. Это так бредово, мышь его раздери. – Зачем тебе это? – подозрительно щурится. «Чтобы вставлять палки в колеса?» – кричит его взгляд. – Я тоже хочу помочь, – просто отвечает парень. – Чимин мой пациент, и не ты один заинтересован в том, чтобы его ремиссия не навернулась. Да, вот о чем они все это время тут разговаривают. Намджун хочет дойти до парней, что провозят лекарства контрабандой, и восстановить поставки протоплаксана. Довон же... Хочет с ним вместе? Не поймите его неправильно, он ничего не имеет против компании. Намджун очень компанейский человек. Он явно не Хосок с этим его вечным молчанием и нежеланием выражать эмоции. Намджун – совершенно обычный. Если человек в принципе обычным быть может. И все же Довон не та компания, что ему бы понравилась. Поэтому он обходит парня и говорит ему чёткое: – Нет. Чтобы услышать шаги за своей спиной десятью минутами позже, когда уже и дверь за собой прикрыл, и из центра вышел. Оборачиваясь, он встречается с голубыми глазами. А чего он вообще ожидал от Ли Довона?

*

Это значимое событие. Из тех, что остаются в памяти на долгие годы, не позволяя себе раствориться в тумане. Тэхен смотрит вперед с нерешительностью Бэмби, застывшего в поисках матери. Он ждет, что наткнется на ее труп, не иначе. Он ждет, что очередное мгновение превратит реальность в вымысел. И вдруг окажется, что Тэхен вовсе не в зале шоу «с новым утром», и по правую его руку стоят не AD с Чон Чонгуком. И вдруг окажется, что он снова на химиотерапии, а на соседней койке, как и десятки раз до этого, умирает его друг. Порой наши страхи становятся нашим проклятьем. Порой они заставляют нас терять шансы. – Не могу не заметить, что вы прекрасно выглядите, – замечает женщина спустя продолжительное время, вырывая Тэхена из мыслей. Они давно здесь. Слишком давно, если честно. Все это время присутствующие обсуждали новый альбом Чонгука, планирующиеся проекты хена, и ни словом не обмолвились о третьем госте. Он и сам не заявлял о себе, потерявшись в своих опасениях и несвойственной ему робости. – Я решил, что вы забыли обо мне, – шутит Тэхен, заставляя женщину рассмеяться. Такие шутки она слышит ежедневно. Они скрывают за собой правду. На комплимент он, ожидаемо, не реагирует. – Что вы, Тэхен-ши, мы просто оставили сладкое напоследок. Скажите, как вы справляетесь с нагруженными музыкой днями, учитывая ваше состояние? – бесстыдно интересуется, и Тэхен посылает ей застенчивую улыбку. Все внутри него бушует. Он все еще ощущает присутствие робости, и вместе с тем вопрос его напрягает. Он взывает к его бунтующей стороне личности. Слишком неуместный, чрезвычайно скандальный. Позже Сокджин наорет на Юнги за то, что он не вовлек Тэхена в разговор сам, позволив ему сидеть полчаса программы молча. – Я не боюсь трудностей, так как хочу снова стать айдолом. Вы никогда не хотели ничего также сильно? – с уверенностью произносит, собираясь с мыслями. Он прав. Никто в целом мире не преследует свою мечту с таким же упорством, как делает это Тэхен. Что сказать, ради нее он борется с лейкемией. Пусть шепчутся по углам о нем, считая, что ему не место в индустрии. Он покажет, что человек с целью может достичь всего, за что ни возьмётся. Позже Юнги Сокджину ответит: парень хочет быть честным, а для этого требуется смелость. Я хотел, чтобы он проявил ее. – Сейчас речь идет не обо мне, но раз вы спрашиваете, то я хотела вести эту программу достаточно сильно. Как видите, моя мечта осуществилась, – подмигивая Тэхену, она улыбается. Тэхен этой улыбкой не обманывается. Она притворяется. Притворяется, что поддерживает его. Притворяется, что ей есть до его чувств дело. До черта много притворяется. – Вы отлично справляетесь, – вставляет Чонгук, улыбаясь, – я смотрю вашу программу с детства, и всегда мечтал оказаться здесь. – Но вряд ли вы ожидали, что появитесь здесь с AD-нимом, не так ли? – Точно! Я так благодарен хену, – добродушно отзывается парень, мимолетным движением кладя руку AD на колено. Это занимает секунду, которой Тэхена ошпаривает. А затем интервьюер переключается на него снова. – Я слышала, у вас непродолжительная ремиссия, – продолжает женщина, – но вы все еще остаетесь в центре онкологических исследований. Это из-за того, что родители вас не принимают? Позже Тэхен Юнги спросит, почему он не вмешался и не защитил его, когда ему это было нужно? – В центре мне комфортней, чем дома. Мой онколог, я к нему очень привязан, – пожимает плечами, скрывая боль за жестом. Родители никогда не примут его. Сколько бы ремиссий у него ни было. В этом их с Чимином родители совершенно разные. Если Чиминовы согласны надеяться, родители Тэхена знают, насколько это бывает больно. Когда надежда не оправдывается, ты желаешь себе смерти. Хуже всего то, что, когда надежда не оправдывается, ты умираешь мгновенно, призраком мечтая о покое. Не зная, что для таких, как ты, покоя не существует. Не зная, что обречен провести в аду вечность до нового появления надежды. Родители Тэхена решили сойти с дистанции. Они остались в своем аду, ни во что не веря, ни на что не надеясь. Тэхену остается принять их выбор. Позже Юнги Тэхену ответит: потому что тебя не нужно было защищать. Я верил, что ты с этим справишься. И ты справился. – Ваши родители не против того, что вы снова планируете выступать на сцене? Все же вы очень слабы и можете пораниться, – интересуется женщина. Каждый здесь знает, что она ищет. Скандал. Семейную драму. Тэхен не теряется и на секунду, собравшись с силами. Он встречает ее взгляд с решительностью, ему свойственной. Особенно во время ремиссий, что раз за разом дарят ему крылья. – Мои родители знают, на что я способен. Также это знаю и я. Напряженные будни айдола не помеха для меня на пути к моей цели. Я хочу заявить о себе миру. И я это сделаю. После этой фразы воцаряется тишина. Чонгук, как Тэхен видит, фыркает, AD расслабляется в кресле. Интервьюер несколько раз хлопает глазами, не ожидая такой исповеди. Тэхен выиграл битву, это ясно всем присутствующим. Вопросы не сломили его. – Мы не обсудили самую важную часть вашей истории, – переключается с него на остальных женщина, – слухи. О вас ходит много слухов. Чонгук, AD, вы встречаетесь? Тэхен замирает оленем в свете фар, смотря на компаньонов в удивлении. Неужели у него все это время был парень? – Мы... – начинает хен, но Чонгук перебивает его. Обворожительно улыбаясь и закидывая руку ему на плечи. Словно они давно друг друга знают, чрезвычайно близки и скрывать этот факт не намерены. – Да, мы вместе, – вырывается изо рта Чонгука, и Тэхен скорее чувствует, чем слышит, как его сердце разбивается вдребезги. Он уверен, его мир, так трепетно лелеемый и оберегаемый все эти годы, рухнул на колени, оставив остальную систему в осколках. Те слишком острые для того, чтобы это не являлось трагичным. Тэхен жмурится и прикрывает уши, делая это заметным, но не заботясь о чужом мнении. Повинуясь детскому правилу: не вижу, не слышу, не чувствую. Хен видит все, неоднократно ловил себя на мысли Тэхен, и в этот момент в ней убеждается. Внезапно он оказывается рядом и едва заметно просовывает к нему руку. Хватает его кисть своей, крепко сжимает. Продолжая непринуждённо смотреть вперед, он незримым жестом поддерживает Тэхена, и тот выдыхает. В один миг половина его мира собирает себя по осколкам. – Вздор, – заявляет мужчина, смотря на Чонгука, – я ни с кем не встречаюсь. И так, никем не узнанная и едва понятная самим действующим лицам, их связь становится крепче.

*

– Что ты творишь?? – шипит Юнги, едва попрощавшись с Тэхеном и затолкнув Чонгука в свою машину. – Какого черта я теперь твой парень? – Ты не хочешь этого признавать, понимаю, – поднимает руки Чонгук, – но я тебе нравлюсь. И ты мне тоже. У нас был потрясающий секс. Дважды. Мы вместе спасли человека, ты написал для меня песню, мы сходили на программу. Нам осталось только начать встречаться. – Ты мог спросить у меня, прежде чем въебать этой информацией по лицу Тэхена? – Ты хотел сказать «всего мира»? – уточняет Чонгук, усмехаясь. Заметил его оплошность и теперь давит. – Я хотел сказать то, что сказал, – строго отвечает Юнги, не желая сдавать позиций. – Мальчишка ведет себя как сопливая школьница, когда мы оказываемся рядом. Он влюблён. Ему не нужны такие потрясения в процессе ремиссии. – Неужели ты беспокоишься? – не снимая усмешки, продолжает парень, и Юнги вспыхивает. Хватает Чонгука за плечи и хорошенько так встряхивает. А затем заглядывает в его глаза со всей яростью, на которую только способен. Чонгук от такого заметно пугается. Вжимается в дверцу машины и расширяет глаза до безумия. Так смотрят на смерть, притаившуюся за поворотом. – Я беспокоюсь, – признает, хоть это и дается ему с трудом, – а еще я разочарован. В тебе столько гнили. Лживый кусок дерьма, что смотрит в глаза и притворяется милым. Когда ты пел той девушке, ты думал о том, что спустя несколько дней намеренно сделаешь человеку больно? – С каких пор ты заделался в филантропы? – шепотом вырывается из Чонгука, и глаза Юнги темнеют. – С каких пор ты так сильно о нем беспокоишься, что готов мне врезать? Мы на одной стороне. Мы близки. Я твой парень, как бы ты ни опровергал это. – Ты ни черта обо мне не знаешь. Ты не имеешь права судить менять. – Как и ты меня, – хмуро отвечает, пытаясь скинуть чужие руки, но Юнги сжимает сильнее. У него сейчас у самого мир по кирпичикам рушится. Он позволил себе надеяться. Позволил себе верить. Вера во что-либо всегда опасна. Вера в человека опасна вдвойне. – Я хочу, чтобы ты уяснил кое-что, – начинает, едва сдерживая ярость. – Если ты еще хоть раз провернёшь нечто подобное... Я снесу тебе голову. Чонгук в ответ на такие слова тяжело сглатывает, а затем Юнги его отпускает. Заводит двигатель далеко не с первой попытки. Выезжает за пределы студии, рассекая улицу яркими фарами. Тяжесть. Он ощущает тяжесть в животе, в костях, в мыслях, и пока Чонгук собирается с силами, самому Юнги не до шуток. Части плана отваливаются, не успев встать в нужном порядке. Ему стоит поговорить с Тэхеном. Ему стоит поговорить с ними обоими. Если он хочет, чтобы его мечта осуществилась, у него нет выбора. Они оба должны понимать, что работать вместе их обязанность. Если в них есть амбиции. Если в них есть сила. Как бы он ни убеждал себя, он думает не только о себе, о них тоже. Так уж случилось, что их цели и мечты связаны, и выгода одного влечет выгоду остальных. Пора им понять это. Преодолеть свою слабость, злость и коварность бывает сложно. Этим двум придется ступить на эту тропу, ведь иначе ничему из того, что Юнги запланировал не суждено сбыться.