Потерянный

Мой король, мой Эдмунд Справедливый Один мой приятель посоветовал попробовать перенести свои чувства на бумагу, но едва ли в этом мире хватит слов, чтобы выразить их. Я не писатель и пока не столь красноречив как мистер Марплтон в зале судебного заседания. Я не твой отец с богатым воображением, что сумел подарить вам целый мир в который вы, Певенси, можете защититься от череды одинаковых дней или ужасов войны. Но я постараюсь просто быть честным с собой. Я не верю, что это мне поможет избавиться от боли и ревности, что сжирает мое сердце. И всё же, я это делаю. Я просто надеюсь, что бумага впитает в себя мои безмолвные мучения, бумага примет меня таким, какой я есть и я снова начну эту игру. Я вновь буду просто вашим другом, твоим другом, Эд. Когда я впервые попал в пансион, я ничего не знал о себе. Я знал лишь горе и имел при себе отголоски воспоминаний о своей матери, что любила меня всем сердцем, пока не умерла застудившись. Никто и предположить не мог, что её болезнь так внезапно отнимет её у нас. У меня лишь были воспоминания об отце, что гордился мной, что бы я ни делал и война отобрала его у меня. Я был пуст и сломан. Но в один из первых дней в пансионе я увидел её – Сьюзен Певенси – прекрасную, умную и кроткую девушку и был сражен. Она была столь добра, что познакомила меня с вами – её семьей. Я думал – это любовь. Это и было любовью, но только не той, что я думал, пока держался подле неё. Всё изменил наш первый с ней поцелуй – странный, неловкий, неуместный, будто бы я целовал сестру, которой у меня никогда и не было. Тогда мы поняли, что ошиблись. Поняли, что то, что между нами было – не то, о чем говорили другие воспитанники, не то, о чем рассказывали учителя о Гамлете и Офелии или Ромео и Джульетте, не то, что было между мужчинами и женщинами в любовных романах Сьюзен. Мы были немного разочарованы, замешательстве. Сью и я договорились разобраться в себе и понять, что пошло не так. Но мы и по сей день не говорим об этом. Я думал об этом долго, закрывал глаза и перебирал каждый момент и понял, что так долго удерживало меня подле вас. Помимо милой Люси, что сглаживала любые углы между вами троими, помимо драчливого и недолюбливающего меня Питера, но всё же принимающего меня, помимо Сьюзен в которую, казалось, я был влюблен. Среди всех был очень важный для меня человек – молчаливый, немного скрытный, временами раздражительный, иногда не следящий за словами, но такой любящий свою семью и по-своему заботливый, бойкий мальчик. Ты, Эдмунд. Я не был влюблен в тебя в начале, но ты был так же мне дорог как все остальные. Это началось позже. Я, Пит и Сью договорились, что не будем оставлять тебя одного после того случая в душевой, после того, как эта женщина исчезла. Аслан сказал нам, что если хоть кто-то напомнит тебе о том, что происходило, что если ты будешь знать о нашей осведомленности в произошедшем, то ты можешь не выбраться, что будешь вспоминать и начнешь говорить об этом с нами и мы можем утянуть тебя в эту пучину боли снова. Поэтому мы молчали. Мы все старались больше не оставлять тебя одного, замирая каждый раз, как воспитанники со смешком говорили о том дне, как мы несли тебя в лазарет. Я не знаю, правильно ли мы поступили и был ли Аслан прав, но это всё, что у нас было, чтобы хоть как-то защитить тебя. В любом случае, мы так думали, а сейчас я уже ничего не знаю. Я не знаю, сможет ли отпустить тебя прошлое вообще, лишь надеюсь на лучшее. Мы начали наблюдать за тобой, не за каждым твоим шагом, но мы наблюдали, чтобы твои воспоминания вновь не захлестнули тебя с головой, чтобы никто больше не притронулся к тебе против твоей воли, мы боялись и за Люси – Сьюзен больше присматривала за ней, но мы с Питером справлялись. Тогда я начал чувствовать эту странную тягу. Я был горд за тебя, когда ты в очередной раз побеждал партию в шахматы, забавлялся видя твою улыбку, когда останавливался на страницах очередной книги и твой взгляд возвращался к началу страницы, смакуя каждое слово. Я перечитывал все книги, что ты брал и получал то же наслаждение, что и ты - мне хотелось так думать. Я был счастлив играя в крикет в твоей команде. Впервые мое сердце пронзила странная боль, стоило мне заметить, как ты наблюдаешь за Имануэлем, что прибыл в наш пансион с группой еврейских детей, спасшихся от нацистов. Признаюсь, я подумал, что это странно. Задавался вопросом, почему ты не заговоришь с ним или хотя бы не предложишь сыграть в крикет или в шахматы, если он тебе интересен, если хочешь подружиться. Но я понял, что ты влюблен в него, когда ты взял его жилет. Забавно, но Питер думал, что ты его ненавидишь и поэтому сверлишь взглядом. Хотел отчитать тебя за то, что ты "обчистил его карманы", но мне удалось убедить Пита не делать этого. «Пусть сам разберется, отчитаешь, если это повторится» – сказал я ему, в надежде что он не догадается об истинной причине твоего поступка. Да, Эд, я догадываюсь, что ты делал, ведь ты ушел с ним в руках, а потом Питер увидел, как ты вернул жилет обратно в столовую. Я видел, как вздымалась твоя грудь, как блаженно ты прикрыл глаза, ощущая запах Имануэля на его жилете. Довольно опрометчиво, ведь в столовой оставалась еще горстка людей, и я, завороженно наблюдавший за тобой. Хорошо, что Пит в этот момент ушел к себе за домашним заданием, уверен, даже он бы обо всем догадался, увидь он эту сцену. Но тебе нечего стыдиться. Хотя бы потому что я сам смотрел так же на тебя, как ты на него. Сам после этого представлял, что ты держишь не жилет Имануэля, а мой. Предавался мыслям о тебе, когда уехал из пансиона. Я тогда запутался в себе. Это было неправильно, я не должен был любить тебя так. Поэтому легко согласился уехать с Миразом. Надеялся забыть свои чувства к тебе и даже почувствовал некую надежду, когда мне начали искать невесту. Но я не смог. Я отбросил весь стыд и любые предубеждения на счет своих чувств к тебе, когда понял, что не испытаю такого больше ни к кому. Это самое прекрасное чувство, которое я когда-либо испытывал к другому человеку. Я убедился в этом, когда встретил одного аристократа – сына офицера, что сражался бок о бок с моим отцом. Он был похож на меня во многом и даже больше, чем я думал. Тогда я поддался порыву и запутался в себе еще сильнее. Я уехал из имения своей семьи в Лондон и жил только одним днем. Таких как я было не мало, но не так много, как других, нормальных. Их избивали, обзывали, судили за мужеложство - не принимали, но они принимали себя. И я принял. Принял свои чувства. Я понял, что никогда не сумею отказаться от них, даже если ты никогда не примешь меня. После объявления о будущей помолвке с Лиллиандиль я начал задыхаться, я думал о тебе каждый день и каждую ночь. Я решил, что не смогу прожить и дня, если не увижу тебя снова, поэтому я решился. Собрал чемодан и отправился в Пембрук. Я и не думал, что эта поездка принесет мне столько боли и чувства ревности. Но возможность видеть тебя каждый день лечит мое израненное сердце вновь и вновь. Ты больше не испытываешь таких чувств как к Имануэлю. И, знаешь, я рад за тебя. Рад, что ты будешь в безопасности от тех, кто не принимает таких как я. Рад, что ты не будешь жениться скрепя сердцем, зная, что никогда не обретешь рядом с женщиной счастья. Но я должен признать, что я разбит. И когда-нибудь, я, возможно, излечусь от этой боли. Но я не хочу этого сейчас, пока ты всё еще сломлен. Прошу, дай мне быть рядом. Позволь убедиться в том, что ты счастлив и я покину тебя. Оставлю в покое тебя и твою семью, буду искать собственное счастье. А пока,

Искренне любящий тебя всем сердцем, принц Каспиан X.

P.S. Принц этой дурацкой страны Тельмар в вашем прекрасном мире, в которую вы меня приняли. Я буду всегда вам благодарен за это. Каспиан сложил листы и аккуратно вложил их между страниц книги, которую не открывал с начала войны. Именно из неё он впервые узнал, какие ужасы творятся на полях сражений. Книга была для него особенной — он брал её с собой повсюду. Отец достал её, когда Каспиан был ещё ребёнком, и говорил, что никто не писал о Мировой войне так реалистично. Тогда никто и представить не мог, что это окажется лишь первой из двух, и следующая война унесёт самого отца. Спрятав книгу подальше, Каспиан вышел из своей комнаты и направился в гостиную. Эдмунд, Джил и Люси уже вернулись с учёбы. Эдмунд пытался играть на фортепиано у окна. Джил и Люси шептались, посмеиваясь над страницами потрёпанного журнала. — Эд, прекрати, голова уже раскалывается от этой какафонии, — пожаловался Питер, лежа на жестком диване и массируя виски. Сьюзен должна была вскоре вернуться с курсов по моделированию одежды. — Сам попробуй сыграть без репетитора и без навыков, — буркнул Эдмунд, но всё же прекратил, встав из-за инструмента и усевшись рядом с братом. — Кажется, ужин готов. Давайте хотя бы накроем на стол к возвращению Сьюзен, — предложил Каспиан. — Мы уже два месяца в Лондоне, а ты всё ещё не купил кольцо, — упрекнул Питер. — Зачем мне кольцо? — раздражённо спросил Каспиан, понимая, к чему клонит старший Певенси. — Он не собирается делать ей предложение, смирись уже, — пробормотал Эдмунд. — Я не понимаю. Я думал, ты ждал моего благословения. Так вот я здесь — и я благословляю, — пожал плечами Питер. — Мы не в пансионе, Пит. Всё давно изменилось, — усмехнулся Каспиан и ушёл в столовую. Когда Питер только вернулся в Пембрук, его заносчивость казалась не такой уж заметной. Но в Лондоне он почти каждого доставал своими нравоучениями. Он становился настоящим «папочкой», даже для Каспиана и Сьюзен. Проверял, сделала ли Люси домашку (хотя у неё с этим никогда не было проблем), критиковал наряды Джил перед встречами с университетскими друзьями, отпугивал ухажёров Сьюзен, которые осмеливались звонить по домашнему телефону. А Каспиана считал почти что зятем — каждый день напоминал о помолвке, а однажды даже предложил им съехаться в одну комнату. — Ты достал, Пит! Мы с Каспианом не вместе! — тогда кричала Сьюзен. — И ты круглый дурак, если думаешь, что я съеду из своей личной комнаты. — Джил и Люси тоже нужно личное пространство! — возразил Питер. — И это повод сбагрить меня Каспиану? — усмехнулась Сьюзен. — Сам перебирайся к нему или к Эдмунду, если так печёшься о девочках! — Даже не думай об этом, — буркнул проходивший мимо Эдмунд. — У нас большая комната, хватит уже! — вмешалась Люси, остановив спор. — У меня тоже есть право голоса, знаете ли, — ухмыльнулся Каспиан. После этого к теме переезда больше не возвращались. Квартира была просторной, но комнат всё равно не хватало. Джил и Люси делили самую большую спальню, Питеру и Эдмунду достались по собственной, хоть и крошечной. Сьюзен и Каспиану — средние по размеру, вместившие письменные столы и книжные полки. Эдмунд чаще всего делал домашние задания в библиотеке университета, выкраивая время по вечерам и выходным. Каспиан начал понемногу заниматься адвокатской практикой в местной конторе буквально в двух шагах от их дома. Питер устроился на службу в Адмиралтействе, чему способствовали связи семьи его отца — влиятельной и уважаемой, хоть и скорбящей по троим сыновьям, погибшим на войне. Вестей из Америки почти не было. Родители лишь кратко сообщили, что отец снова работает в издательстве в Нью-Йорке, а мать устроилась в госпиталь. Возвращение в Лондон решено было держать в секрете — не хотели тревожить родных попусту. К тому же, только в Лондоне старшие Певенси могли зарабатывать достаточно, чтобы снимать хорошую квартиру и кормить всех. В Америке их ждала бы неизвестность. — Я сомневался, предлагать ли тебе это, но раз уж у тебя с Сьюзи правда ничего не выйдет… составишь мне компанию в мужском клубе? — спросил Питер после ужина, когда они устроились в гостиной, а девушки убирали на кухне. — В каком ещё мужском клубе? — усмехнулся Каспиан, не отрывая взгляда от книги. — Ну, знаешь… с девочками, — многозначительно подмигнул Питер. — А как насчёт меня? — подал голос Эдмунд, услышав брата. Внутри у него кольнуло чувство ревности к Каспиану. — Ты ещё мал, — отмахнулся Питер. — Мне скоро восемнадцать! — возразил Эдмунд. — И не думай, будто я не пробовал того, о чём ты даже не подозреваешь. — Например? — нахмурился Питер. — Возьмите меня с собой — узнаешь, — отрезал Эдмунд и направился в свою комнату. — Нет, стой! Скажи! — вскочил Питер. Каспиан не собирался соглашаться, но слова Эдмунда его задели. — Девушки и выпивка? Отлично! — прокричал Эдмунд из-за двери. — О чём это вы? — в гостиную вошла Сьюзен, услышав последние слова. — Не твоё дело, Сьюзи. Лучше скажи, с каких это пор Эдмунд стал пить и бегать за девицами? — укоризненно посмотрел на неё Питер. — Боже... — закатила глаза Сьюзен. — Ты же говорила, что у вас всё под контролем! — не унимался он. — Ты несправедлив к ней, Пит, — попытался вмешаться Каспиан. — А ты куда смотрел?! — рявкнул Питер, обернувшись к нему. — Они не обязаны следить за каждым моим шагом, Питер! — вмешался Эдмунд, уже одетый и готовый выйти. — Так мы идём? — Нет, Эд! Что ты себе позволяешь?! — Питер ткнул ему в грудь пальцем. — Нет, это ты что себе позволяешь?! — Эдмунд скинул его руку. — Ты ведёшь себя как отец, но ты — не отец. Тебя не было рядом. Сьюзен работала с утра до ночи, пока Каспиан не приехал. Я сам работал, убирал лишние часы только перед отъездом в Лондон. Что, по-твоему, плохого в том, что я хотел немного расслабиться? Ты святой? Когда ты сам впервые хлебнул бренди или что ты там пьёшь? Ведь это ты предложил Каспиану! Так почему я не могу пойти с вами? Питер замолчал. Он не мог ничего ответить. Он знал — семье действительно было трудно. Денег, которые он посылал едва хватало на нужды фермы и четверых человек. Эдмунд и Сьюзен тянули всё на себе. А он… сам не брезговал выпивкой с сослуживцами. После драк, после учений. А когда удавалось выбраться в порт, ходил с ребятами в бары. Иногда знакомился с девушками. Иногда — платил. Но чаще — девушки сами подходили: юные, наивные, заворожённые формой, оставляли записки с адресами и временем. Нет, он не гордился этим. И точно не имел права осуждать Эдмунда. Только не он. — Но ты должен быть лучше меня, — выдохнул он наконец. — Я тебе ничего не должен, Пит, — устало бросил Эдмунд. — Мы можем никуда не ходить, — попытался сгладить напряжение Каспиан. — Нет, пойдём. Лучше уж со мной, чем с кем попало, — резко сказал Питер, бросив вызов взглядом младшему брату. — Будешь держать меня в узде, да? — усмехнулся Эдмунд. — А моё мнение никого не волнует? — вмешалась Сьюзен. — Нет, — коротко бросил Питер и пошёл собираться. — Присмотри за ними, прошу, — обречённо сказала Сьюзен, обращаясь к Каспиану. — Обещаю, — тихо кивнул он. В клубе быстро стало ясно: Питер не собирался никого держать в узде — это его самого следовало держать под присмотром. После очередной стопки рома он едва не ввязался в драку с мужчиной за соседним столом, назвавшим Эдмунда молокососом, а Каспиана — слепым идиотом, когда тот отмахнулся от девушки, подошедшей в надежде подзаработать. Он приставал к официанту с пылкими речами о Муссолини и его немецком собрате с идиотскими усами, не умолкая рассказывал о сражениях своих товарищей у берегов Греции, а в какой-то момент и вовсе стал уговаривать девушек полапать друг друга. Ближе к концу вечера расплакался, бросив на Эдмунда странный взгляд, и заснул прямо на мягком диване напротив парней. — Эм... я могу идти? – робко спросила девушка, на коленях которой лежала голова Питера. Эдмунд тяжело вздохнул, аккуратно приподнял брата, чтобы дать ей возможность встать, а затем подложил подушку и осторожно опустил его голову. — Спасибо, – шепнул ей вдогонку, но та лишь кивнула, ускользнув прочь. — И что теперь с ним делать? – Эдмунд вернулся на своё место, глядя на Питера. — Пусть проспится пару часов, – пожал плечами Каспиан, откинувшись на спинку дивана и без особого интереса уставившись на картину на стене. — Потом поймаю такси. — Наверное, ему это было нужно... ну, знаешь, выдохнуться, — проговорил Эдмунд — Он с неохотой говорил о флоте, когда вернулся. — А сегодня рот не закрывался, — усмехнулся Каспиан. — Впервые вижу его таким... развязным, — Эдмунд покачал головой. — Теперь он тоже "потерянный". Не стоило отпускать его на флот. — "Потерянный"? Ты что, читаешь Ремарка, Эд? – Каспиан поднял бровь. — Какого ещё Ремарка? – удивился Эдмунд. Он налил оставшийся ром в две стопки — большую часть выдул Питер. — Мне про «потерянное поколение» один писатель в поезде рассказал. Не Ремарк. — Ремарк, если почти все его книги про Первую мировую или на её фоне — Каспиан опрокинул стопку. — Думаю, многие писали про войну, – Эдмунд тоже осушил свою. Он смутно помнил, о чём говорил Пауль. И, признаться, ни одной из книг так и не прочёл. — А что он написал? – спросил Каспиан. — Что-то вроде "Западного фронта". — Ты серьёзно? «На Западном фронте без перемен»?! — Возможно, – осторожно сказал Эдмунд. — Боже, Эд, это и есть Ремарк! – Каспиан выглядел так, будто ему только что сообщили, что Санта-Клаус существует. — Его не так зовут. Он — Пауль! – упрямо возразил Эдмунд. — Ремарк — это псевдоним, глупыш, — Каспиан рассмеялся — Он публикуется под именем Эрих Мария Ремарк. — Мария? Женское имя? — Эдмунд нахмурился. — В честь матери — Каспиан пожал плечами. — Так ты, выходит, восхищаешься им? — прищурился Эдмунд. — А ты – нет? Ну расскажи, какой он был? — Каспиан улыбался. — Умный... очень умный — Эдмунд прикрыл глаза, представляя мужчину из поезда. — В плаще, с блокнотом в руках... Голос низкий. Никогда не слышал ничего соблазнительнее его немецкого акцента. Он усмехнулся — и тут же понял, что сболтнул лишнее. Улыбка Каспиана исчезла. Его взгляд стал холодным, пронизывающим. — Я не... — Эдмунд сглотнул. — Не это имел в виду. Просто акцент был... забавный. — Соблазнительный, значит? – тихо переспросил Каспиан. — Да я же пошутил! – Эдмунд неловко потянулся, чтобы хлопнуть его по плечу, но Каспиан резко отпрянул. Сердце стучало в бешенном ритме, как он мог так нелепо раскрыть себя? Каспиан всё поймет. Вспомнит про поцелуй в амбаре, сложит два и два и всё поймет! Может, даже догадается о его чувствах и не заговорит с ним больше, будет избегать. Почему он отдернул плечо? Ему стало противно? — Пойду оплачу счет и поймаю такси, – глухо сказал Каспиан и встал из-за стола. Эдмунд не ответил. Лишь молча кивнул, отчаянно пытаясь взять себя в руки. Мысленно перебирая оправдания — одно нелепее другого. Каспиана снова захлестнуло это чувство. Глупая, горькая ревность, сплетённая с ромом, расплывалась в голове, мешая думать ясно. Сердце сжималось от обиды. Какой-то старик-писатель, которого Эдмунд видел один-единственный раз, сумел его впечатлить. А он, Каспиан, который знал его уже столько лет, – снова оставался в стороне. Девушки, мужчины... Казалось, Эдмунда привлекают все, кроме него. Почему всегда кто-то другой? Почему Эдмунд не смотрит на него так же? Он бы отдал всё за одно короткое прикосновение, за одну ночь, за один настоящий поцелуй. Не тот, на ферме — тогда Эдмунд ничего не осознавал. Он мечтал, чтобы всё было по-настоящему. С полным принятием. Но этого не будет. Всё это — иллюзии. Тупиковая, тщетная надежда, которую он бережно носит уже столько лет. А теперь рядом Питер, Сьюзен, Люси, Джил. Родители, скорее всего, скоро увезут их в Америку. Похоже, пора. Пора его отпустить. Слов больше не было. Они не обсуждали ни сказанное, ни несказанное — пока будили Питера, пока грузили его в машину, пока поднимали в квартиру. Еле-еле уложили старшего Певенси на кровать — он бормотал что-то нечленораздельное и то и дело пытался встать. Упали рядом, вымотанные и запыхавшиеся. Не глядя друг на друга. Но стоило взглядам пересечься, как они сразу же отводили глаза. — Эдмунд, — позвал Каспиан, когда младший Певенси уже взялся за ручку двери в свою комнату. Тот обернулся. — Будь осторожен с такими оговорками. Особенно среди чужих. — Кас, я... — Тебе не за что оправдываться, – мягко сказал Каспиан. — И стыдиться тоже не стоит. Но в Лондоне... люди. Они сейчас дикие. Озлобленные. Война всё вывернула наружу. Он скрылся в своей комнате, не дожидаясь ответа. Ему нельзя было оставаться там ни секунды дольше. Иначе он бы не выдержал. Сказал бы всё. И потерял бы контроль. Снова эта его доброта. Раздражающе-спокойная. Уверенная. Он снова всё понял. И снова сделал вид, что ничего страшного. Это невыносимо, потому что этого мало. Потому что Эдмунд хотел большего. Больше, чем просто дружба. Он хотел ворваться в его комнату. Хотел поцеловать его. Сорвать с него одежду. Утопить всё своё смятение в ощущении его кожи, в горячем дыхании, в силе рук, в тепле. Хотел смотреть на его лицо, лежа рядом. Обнимать. Целовать. Хотел принадлежать ему. Эдмунд прикрыл за собой дверь. Облокотился на неё. И медленно сполз на пол, закрыв лицо руками. Знал бы Каспиан всё, что творится в его голове — ужаснулся бы. Он снова принял его. Снова сделал вид, что всё в порядке. Но он не знал, до какой степени Эдмунд сломан. И как глубоко в нём сидит эта порочность. Прошлое настигло Эдмунда неожиданно. Все готовились к его восемнадцатилетию: он, Каспиан и Сьюзен закупались к праздничному ужину, а Питер, Джил и Люси занимались украшениями и подарками. Когда троица вышла из магазина, Эдмунд вдруг увидел знакомую блондинистую макушку у тротуара. — Джимми?! — вырвалось прежде, чем он успел осознать, что делает. Каспиан и Сьюзен вопросительно посмотрели на него. Блондин обернулся — и расплылся в улыбке. — Чёрт тебя подери, Эдмунд! — воскликнул он и заключил его в объятия. Эдмунд остолбенел. Будь он чуть растеряннее — уронил бы бумажный пакет с продуктами. — Какими судьбами? — выдавил он, пытаясь взять себя в руки. — Приехал на пару дней, играю в джаз-клубе. Один джентльмен услышал меня в баре Джошуа и пригласил в Лондон, — пояснил Джимми, по-прежнему сияя. — Познакомишь нас с приятелем, Эд? — вмешалась Сьюзен, улыбаясь. Эдмунд вздрогнул — он и забыл, что не один. Взгляд скользнул по Каспиану: тот смотрел на Джимми внимательно, холодно. Он понял. И догадывался, кто перед ним. — Это Джимми, он пианист, — тихо произнёс Эдмунд. — А это моя сестра Сьюзен. И Каспиан... мой близкий друг. — Близкий, значит? — ухмыльнулся Джимми, смерив Каспиана взглядом. — Да. Близкий, — отчеканил тот, не отводя глаз. — А я всего лишь пианист, который учил Эда играть на фортепьяно, — с ленцой добавил Джимми, смакуя каждое слово, как нож, вонзаемый в прошлое. Каспиан отвёл взгляд, лицо его потемнело. Эдмунд метнул в Джимми убийственный взгляд. Зачем он всё это говорит?! — Так вот откуда у Эдмунда внезапный интерес к фортепьяно! — весело подхватила Сьюзен. — А где вы познакомились? — В баре в Кардиффе, — невозмутимо ответил Джимми. — Нам уже пора, — быстро вмешался Эдмунд, прежде чем разговор зашёл слишком далеко. — Было приятно увидеться. Удачи, Джимми. Он развернул Сьюзен и сделал шаг прочь. — Эд! — окликнул Джимми. — Мы ещё увидимся? Эдмунд остановился. Обернулся. Виновато посмотрел на него. — Я не знаю, — честно ответил он. Джимми кивнул, печально, но без обид. Помахал рукой. Каспиан, не сказав ни слова, ещё раз взглянул на него — и пошёл следом за Эдмундом. Так вот оно как, — думал он. — Это был не роман с девушкой. Это был он. Этот чертовски симпатичный пианист. И это ранило даже сильнее. Чертово фортепьяно. Чертов Ремарк. Сколько ещё вещей придётся перестать любить из-за того, что влюблён в Эдмунда? После ужина и поздравлений Каспиан вышел на балкон. Хотел немного тишины. — Осенью в Лондоне холодно. Это тебе не Пембрук, — сказал Питер, подходя и протягивая бокал шампанского. — Хотел подышать, — вздохнул Каспиан, принимая бокал. — Мне нужно уехать на какое-то время. — Куда и зачем? — нахмурился Питер. — Надо разобраться с делами в поместье. А дальше... не знаю, — солгал он. — А как же твоя практика? — Срочные дела передам коллегам. Буду приезжать, если понадобится. — Мы будем скучать, — усмехнулся Питер. — Очень на это надеюсь, — чуть улыбнулся Каспиан. На вокзал его провожали все: Питер, Сьюзен, Джил, Люси и Эдмунд. Все наперебой напрашивались приехать к нему в гости. — Когда мне разрешат жить самостоятельно, обязательно, — смеялся он. — Поверьте, с Миразом под одной крышей жить невыносимо. — Кас, можно тебя на минуту? — окликнул Эдмунд и отвёл в сторону. — Конечно, — Каспиан смотрел на него спокойно. — Ты ведь уезжаешь не из-за меня? Ты не считаешь меня... отвратительным? — Эд... — Каспиан положил руки ему на плечи. — Я никогда так не думал. И не подумаю. — Но это правда! Я — такой! — с надрывом возразил Эдмунд, отводя взгляд. — Почему ты так решил? — тихо спросил Каспиан. — Ты знаешь почему — опустил взгляд Эдмунд. — А если я скажу, что тоже не могу быть с женщинами? Ты будешь считать меня отвратительным? — Что?.. — Эдмунд посмотрел на него в изумлении. — Я мог бы влюбиться в Пауля. Мог бы закрутить роман с нахальным пианистом. Но ни ты, ни я — не отвратительны. Прими себя, Эд. Только будь осторожен. Этот мир не всегда добр. Каспиан потрепал Эдмунда по голове и мягко улыбнулся, но сердце изнывало от боли. Объявили посадку. Каспиан взял чемоданы и пошёл к поезду. Эдмунд остался стоять, в замешательстве и глухом отчаянии. У него был шанс. Маленький, но был. И он его упустил. Всю осень Эдмунд оставался подавленным. Начало декабря не принесло облегчения. Он бродил по архиву старого Лондона в поисках материалов для университетского проекта, когда мелькнувшая фигура застыла у него в сознании. Сердце забилось чаще. Он замешкался, но всё же завернул за угол. Она. Джадис собственной персоной — поникшая, измождённая, почти хрупкая. Лицо покрыли мелкие морщины, её знаменитые белоснежные волосы потускнели и теперь представляли собой короткое каре. Раньше она казалась громадной — сейчас же выглядела невыразимо маленькой. Руки Эдмунда задрожали, ноги подкашивались. Волна страха, боли и отвращения вспыхнула с новой силой, перемешавшись с яростью. Его ноги сами понесли его вперёд. Глаза застилала пелена слёз. — Почему ты ещё жива? — выдавил он, голос дрожал. — Почему тебя не повесили? Женщина подняла на него глаза. Та же отвратительная, приторная улыбка скользнула по её губам — будто она встретила старого приятеля. — Эдмунд… мальчик мой! Ты вырос, — пропела она своим прежним тоном, будто не прошло и дня. — Не. Смей. Меня. Так. Называть, — глухо отрезал он, сжав её горло и со стуком прижав к стене. Это правда была она? Та, что давила его к полу. Та, что шептала гадости, заставляя замереть от ужаса. Та, что унесла у него кусок жизни. Если бы он сжал пальцы сильнее — её хрупкая шея могла бы сломаться. Джадис хваталась за его руку, глаза наливались кровью, лицо багровело. — Эй, что ты творишь?! — рядом оказался кто-то из посетителей архива. Он оттащил Эдмунда. — Она… она чудовище… — шептал Эдмунд, не отрывая взгляда от женщины, что осела на пол, хватая ртом воздух. — Всё в порядке… отпусти его, — прохрипела Джадис, откашлявшись. Голос был сдавленным, но по-прежнему бесстыдно спокойным. Парень недоверчиво посмотрел на неё, но всё же отпустил Эдмунда и ушёл прочь. — Ты должна гнить в тюрьме. Или быть мертва, — выдохнул Эдмунд, дрожа. — Я уже побывала в месте похуже, — хрипло усмехнулась она, с трудом поднявшись и сев за стол. — Почему ты всё ещё не там?! — выкрикнул он. В голове не укладывалось: что может быть хуже? — Разве не ясно? — усмехнулась она, пожимая плечами. — Я сбежала. Как она могла вот так просто? Говорить об этом? Сидеть здесь? Работать, жить, дышать? Эдмунд метнулся к ней, схватил за лицо, сжал подбородок, будто хотел сломать его. — Я убью тебя, — прошипел он. — Давай, — выдохнула она, глядя на него. — Убей. Мне всё равно. Тогда мне больше не придётся существовать. А ты отправишься в тюрьму, мальчик. Он оттолкнул её лицо и хмыкнул. Внезапно его захватил смех — резкий, истеричный, как судорога. — Ты? Хочешь умереть?! — сквозь смех выдавил он. — Ты жива. Ты работаешь. Ты хочешь умереть?! Нервы на лице Джадис дёрнулись. В её глазах мелькнуло что-то похожее на страх. — Я потеряла всё из-за тебя! — выкрикнула она. — Меня кололи, били током, каждый день твердили, что я больная! Каждый день! — А ты не больная?! — голос Эдмунда дрожал. — То, что ты сделала со мной — не болезнь?! — Я уже расплатилась за это! — истерично закричала она. К ним уже бежали сотрудники архива. Один из них окликнул: — Прошу вас, здесь нельзя так шуметь! Эдмунд глянул на неё в последний раз. — Ты никогда не расплатишься, — бросил он, и выбежал. Он задыхался. Внутри всё пылало. Он не успокоился ни вечером, ни утром. Кошмары вернулись. Мысль о том, что она — здесь, в том же городе, ходит по улицам как обычный человек, — сводила его с ума. Вечером он направился в тот самый мужской клуб, где когда-то был с Каспианом и Питером. И остался там на всю ночь.