Потерянный

В поезде Каспиан и Эдмунд особо не переговаривались – с ними в одном вагоне напротив сидели молодожены, судя по обручальным кольцам, украшавшим их пальцы и беседе о прошедшей свадьбе. Они пытались с ними пообщаться, но Эдмунд и Каспиан отвечали на вопросы не очень охотно и коротко. Вскоре молодожены отстали от парней и вернулись к своей беседе. Эдмунд заснул на втором часу пути. Он облокотился о стенку вагона, и, не просыпался до самой высадки из поезда в Ладлоу. Каспиана от скуки отвлекал сборник сонетов Шекспира. На станции их встретил водитель, чтобы отвезти к особняку. — Мы снова в Уэльсе, как ощущения? – спросил Каспиан потирающего веки парня. — В Пембруке было теплее – пожаловался Эдмунд, окидывая взглядом вид из окна машины. Почти стемнело, небо застилали темные тучи, шел мокрый снег и дул холодный ветер, от которого Эдмунд ежился. Он бы попросил водителя прикрыть окно, но не хотел отвлекать того от дороги, да и ему попросту было неудобно. — Тебе лишь кажется – возразил Каспиан – Просто место непривычное – похлопал парень по плечу брюнета. — Наверное – пожал тот плечами, потирая виски – Голова гудит, сколько я проспал? – спросил он Каспиана. — Четыре с лишним часа – ответил парень. — И почему я до сих пор хочу спать? – откинулся Эдмунд на спинку сиденья, усаживаясь поудобнее. — Поспи ещё – мягко улыбнулся Каспиан, умиляясь сонному виду брюнета, хотелось положить его голову к себе на колени и поглаживать того, запутываясь пальцами в его волосах. Эдмунд вновь потёр виски и прижался лбом к прохладному стеклу. — Как думаешь… он правда сможет мне помочь? – глухо спросил он, не отрывая взгляда от размытого пейзажа за окном. Каспиан замер на долю секунды, а потом чуть подался вперёд: — Он не чудотворец, Эд. Но он хороший человек, врач – он будет тебя слушать. — А если мне нечего сказать? — Тогда ты просто будешь там. Иногда этого достаточно, чтобы начать. Эдмунд не ответил. Только закрыл глаза и вздохнул. Машина нырнула в очередной поворот, и сквозь запотевшее стекло на горизонте показались очертания старого дома — силуэт на фоне серого неба, как вырезанный из другого времени. — Приехали! – вскоре сообщил водитель. Парни вышли из машины. Пока носильщик доставал их чемоданы из багажника, они направились ко входу дома. Дворецкий открыл им дверь и предложил снять промокшие от растаявшего снега плащи. — Каспиан! — окликнул их мужчина лет тридцати в классическом костюме-тройке. — Рад тебя видеть! — Он улыбался, протягивая руку. — Взаимно, Уинни, — улыбнулся в ответ Каспиан, пожимая руку. — Уинслоу Даттон, Эдмунд Певенси, — представил он обоих. — Спасибо, что пригласили нас, мистер Даттон, — протянул руку Эдмунд. — И благодарю, что решились взяться за мой случай. — Не стоит, мистер Певенси, — ответил мужчина, пожимая его руку. — Я просто не мог отказать малышу Каспиану, — тихо рассмеялся он. Эдмунд вопросительно взглянул на Каспиана. — Уинслоу — младший брат приятеля моего отца. Он часто возился со мной, когда мы гостили в семейном имении их матери в Ланкашире, — пояснил Каспиан. — Но вскоре я уехал в Вену, а моя семья переехала к родственникам в Америку. Мы продали всё имущество в Англии, кроме этого особняка, — добавил Уинслоу с лёгким пожатием плеч. — Мы поддерживали связь до самой войны. Потом я случайно узнал от старых знакомых отца, что Уинни вернулся в Англию, — закончил Каспиан. — Я писал тебе, но мне сообщили, что тебя отправили в пансион, — сказал Уинслоу, снова обращаясь к Каспиану. — Пойдёмте в столовую. Полагаю, ужин подадут с минуты на минуту. Все трое направились в столовую. За ужином Уинслоу и Каспиан вспоминали прошлое, говорили о жизни, об отце Каспиана и брате Уинслоу. Выяснилось, что его брат уплыл в Америку ещё до того, как получил известие о смерти отца Каспиана, и потому не был на похоронах. Сам Уинслоу узнал об этом только недавно. После ужина мужчина проводил парней к их комнатам. Они были смежными, с общей ванной и туалетом, а перейти из одной в другую можно было через внутреннюю дверь. — Я часто выхожу позвонить, так что тебе лучше занять дальнюю, чтобы я не тревожил твой сон, — предложил Каспиан. — Как скажешь, — кивнул Эдмунд и, взяв чемодан, скрылся за дверью. Комната Эдмунда, как и Каспиана, была внушительных размеров. Он понятия не имел, что делать с таким пространством. Было прохладно, и он быстро переоделся в сухую одежду, затем забрался под одеяло. Он уставился в потолок, где лепнина местами облупилась, а местами выглядела так, будто наблюдала за ним из каких-то давно минувших времён. Было странно — лежать в комнате, где всё пахло стариной, мебелью, книгами и камином, хотя камин здесь давно не топили. Стены казались толще, чем в любом доме, где он бывал раньше. Толще — и тише. Он слышал, как в соседней комнате Каспиан ставит чемодан, скрипит половица. Эдмунд обнял подушку, прижался лбом к ткани наволочки и закрыл глаза. Питер, наверное, сказал бы: «Смотри, какой у тебя шанс — не испорть его». А Люси просто поцеловала бы в лоб. Он не знал, что сказала бы Сьюзен. Или Джил. Наверное, уже и не знал их так хорошо, как раньше. А может, никогда и не знал. На мгновение ему показалось, будто за дверью — той, что соединяла их комнаты — кто-то стоит. Он открыл глаза, глядя в темноту. Но там не было никого. – Я всё испорчу, – прошептал он в подушку. Через некоторое время в комнату постучали. – Да? – нехотя приподнялся Эдмунд на локтях в кровати. – Простите, что побеспокоил, сэр, но мне велено разжечь огонь в камине, – в комнату заглянул молодой парень, младше Эдмунда на год или два. – Я быстро, – заверил он. – Ничего страшного, это было бы кстати, – кивнул Эдмунд. – Особняк огромный, сэр. Здесь холодно даже летом, – заметил парнишка, ставя у камина ведро с заготовленными дровами и ошмётками сухих веток. – Да, огромный, – согласился Эдмунд. – Даже непривычно как-то. – А вы далеко отсюда живёте? – поинтересовался парень, присев у камина и аккуратно расчищая его от золы совком, висевшим рядом с кочергой на металлическом крючке. – Простите за любопытство… скажите, если докучаю, – добавил он поспешно. – Всё в порядке. Мы с другом прибыли из Лондона, – ответил Эдмунд. – А до этого жили на ферме в Пембруке у нашей подруги. – У меня мама оттуда родом, – отозвался парень. – А как тебя зовут? – поинтересовался брюнет. – Алекс, сэр. Вообще Александр, но все зовут меня Алекс. Мой дед когда-то работал здесь камердинером, но хозяева распустили слуг ещё до Первой мировой. Он всю жизнь копил деньги на свою ферму — и в итоге, в пятьдесят лет, её всё-таки купил. Мой отец унаследовал её, она недалеко отсюда, – рассказывал парень, не прерывая работы. – А как же тебя сюда занесло, Александр? – спросил Эдмунд, облокотившись на подушку. – Война, сэр, – тяжело вздохнул Алекс. – Наша ферма переживает не лучшие времена. Я старший из троих братьев и единственной сестры, потому и попросился работать у мистера Даттона, как только узнал, что особняк больше не пустует. – Не зря тебя Александром назвали, – усмехнулся Эдмунд. – Ты защитник. Защищаешь семью и будущие владения от бедствий. – Благодарю, сэр, – смутился Алекс, кидая на огонь последние сухие ветки. – Готово, сэр. Доброй ночи, – кивнул он и направился к выходу. – Спокойной ночи, – ответил Эдмунд, и дверь мягко закрылась за Александром. На следующее утро парни позавтракали вместе с хозяином дома. После трапезы Эдмунд и Уинслоу направились в его кабинет. Кабинет оказался небольшим: два кресла, расставленные друг напротив друга, мягкая кушетка у стены и огромный книжный шкаф, занимавший почти всю оставшуюся стену. – Присаживайтесь, мистер Певенси, – доктор указал на кресло. – Можно просто Эдмунд. Или Эд – как вам будет угодно, мистер Даттон, – сказал брюнет, опускаясь в кресло. – Хорошо, Эдмунд. Тогда и вы можете звать меня по имени – это важно, – кивнул Уинслоу, устраиваясь напротив. – Почему? – нахмурился Эдмунд. – Потому что со мной не нужно держать дистанцию. Мне важно, чтобы пациент доверял мне, а между нами не было официоза, – объяснил доктор. – Это какой-то особый метод фрейдистов? – хмыкнул Эдмунд. – Так меня называют те, кто ничего не смыслит в психоанализе, – улыбнулся Уинслоу. – Я предпочитаю считать себя независимым психоаналитиком и психиатром. Без обид старику Фрейду, конечно — он многое дал нашей науке, но я не со всеми его доводами согласен, – пожал он плечами. – Я и правда ничего в этом не понимаю, – признался Эдмунд. – Но я сделаю всё, что вы скажете, Уинслоу, если это поможет. – Я надеюсь на это. Но гарантий не даю — мозг сложен и до конца не изучен, а душа человека и подавно, – ответил доктор. – Но как я могу вам доверять, если совсем вас не знаю? – Эдмунд опустил взгляд на свои забинтованные руки. – Позволите? – спросил Уинслоу, наклоняясь ближе. Эдмунд кивнул и протянул руки. Врач аккуратно закатал рукава его рубашки и начал разматывать бинты. Он снял и те, что были на ладонях. – Почти зажили, – прокомментировал Уинслоу и вопросительно взглянул на рану на ладони. – Я сжимал осколок, которым это сделал, – пояснил Эдмунд. – Раны скоро заживут. Больше в повязках нет нужды, только следите, чтобы руки оставались чистыми, – сказал доктор, возвращаясь на своё место. – Как скажете, – тихо отозвался Эдмунд. – Судя по характеру ран, вы не собирались умирать, – заметил Уинслоу, потирая подбородок. – Или просто не знал, как сделать это правильно, – грустно усмехнулся Эдмунд. – Но вы ведь не планировали этого? – Нет, – покачал головой брюнет. – Всё случилось так быстро… я даже не успел осознать, что натворил. – Попробуйте вспомнить тот день, когда сделали это, Эдмунд. Каждую деталь, каждую мысль, – мягко попросил Уинслоу. Эдмунд нахмурился, прикрыл глаза и потёр переносицу, затем молча кивнул. Каспиан всё утро провёл у телефона, обсуждая дела с коллегами в Лондоне. Закончив, он нервно мерил шагами коридор, размышляя, как проходит сеанс, пока к нему не подошёл дворецкий. – Прошу прощения, что вмешиваюсь, сэр, но вы не сделаете лучше ни себе, ни другу, и тем более не облегчите работу мистеру Даттону, если будете так изводиться, – сказал он тихо. – Но… – начал было Каспиан, но слов не нашлось. – Я видел немало пациентов и их родных у доктора. Ни разу не бывало, чтобы беспокойство помогло выздоровлению. Порой пациенты возвращались из кабинета в ещё худшем состоянии — мистер Даттон объяснял это тем, что близкие донимали их расспросами или, что хуже, упрёками. Но кто я такой, чтобы судить… всего лишь дворецкий, – чуть поклонившись, мужчина собрался уйти. – И что же мне делать? – остановил его Каспиан. – Позвольте предложить вам горячий чай с отменным мёдом. Согреет и успокоит. Мистер Даттон говорит: терпение и поддержка близких — лучшее лекарство. – Вы очень добры, – кивнул Каспиан и последовал за ним. Эдмунд был измотан сеансом, они опоздали на обед, но кухарка снова разогрела приготовленные блюда сообщив, что мистер Касиан отказался трапезничать без них. «Касиан» — так она называла парня, который столь бесцеремонно представился ей, не сообщив ни фамилии, ни звания. Она попросту не могла правильно произнести его имя — оно казалось ей слишком экзотичным. Старая леди всю жизнь провела в пределах Уэльса, никогда не бывала даже в Лондоне. А имя юноши было действительно необычным. Не зря он — Каспиан X. Большинство аристократов предпочитали давать своим наследникам более традиционные для Англии имена. Но не его семья. – Поведай нам историю твоего имени, Каспиан, – попросил Уинслоу за обедом, едва сдерживая улыбку: его старая кухарка до сих пор не могла правильно произнести имя гостя. – Как так получилось, что уже несколько поколений подряд кто-то да носит столь непривычное для чопорных аристократов имя? – Брат не рассказал тебе? – удивился Каспиан. – Я был уверен, что мой отец делился этой историей с ним. – Брат редко делился со мной содержанием бесед с твоим отцом, – усмехнулся Уинслоу. – А знаешь, мне тоже любопытно, – вставил Эдмунд, до этого молчавший от усталости. – Всегда хотел спросить, но забывал. Каспиан заметил, что его друг больше не носит бинты: рука лежала свободно, а рукава рубашки не скрывали повязок. Но он решил не заострять внимание — об этом они поговорят позже. – Что ж, – начал Каспиан, – однажды наш предок побывал в Османской империи и влюбился в гречанку. – История о любви? – оживился Уинслоу. – Не совсем, – покачал головой Каспиан. – Это скорее трагедия — о потерянной мечте и человеческой жестокости. – Времена идут, а беды всё те же, – пробормотал Эдмунд. – Он был ревностным христианином, но Османская империя поражала его — куда бы он ни отправился, всё было пёстро, ярко, люди отличались друг от друга нравами и одеждой. В одном из своих путешествий он повстречал гречанку, которая помогла ему спрятаться от разбойников у себя дома. Девушка исповедовала христианство втайне, как и её мать — женщина с Каспийского побережья. Когда-то её украли и продали в султанский дворец, откуда ей помог сбежать грек-слуга. Мой предок впоследствии женился на их дочери: общая вера и мечта о свободе сблизили гречанку с ним, и вскоре они полюбили друг друга. – Вера и мечты о свободе? Звучит почти как вымысел, – усмехнулся Уинслоу. – Возможно, – отозвался Каспиан. – Она забеременела и родила сына. Они назвали его Каспианом и собирались втроём сбежать на родину её матери. Однако власти прознали об их союзе. Девушку арестовали, а вскоре поймали и её родителей. Перед расставанием она взяла с любимого клятву, что он защитит их сына. Её с родителями казнили — за измену вере и другие вымышленные преступления. Мой предок с младенцем на руках бежал в Англию. С тех пор имя Каспиан наследуется первенцем каждого поколения основной ветви нашей семьи. – И всё же это история о любви, – сказал Уинслоу. – Разве не любовь предка к гречанке и память о ней заставляют ваш род хранить имя? Не это ли настоящее наследие? Каспиан взглянул на него с лёгким удивлением. – Это любовь, Каспиан, – произнёс Уинслоу. – История о трагичной, но настоящей любви. И память о плоде этой любви. О преодолении бед, которое сделало имя — символом верности, мечты и жертвы. Даже в самой бездне страданий может появиться нечто прекрасное. – Никогда бы не подумал, что ты такой романтик, – усмехнулся Каспиан. – Ещё какой, – весело ответил Уинслоу. – Уинсли прав… это действительно история о любви, – сказал Эдмунд позже, когда они с Каспианом вернулись в его комнату. Он остановился у своей двери, не торопясь заходить внутрь. – Жаль, что на мне эта традиция закончится, – грустно усмехнулся Каспиан, опускаясь на кровать. – У меня не будет ни сына, ни вообще каких-либо детей. – А я… я, пожалуй, никогда и не думал, что у меня могут быть дети, – тихо отозвался Эдмунд, положив руку на дверную ручку. – Даже если бы я мог быть с женщинами, – добавил он почти шёпотом и вошёл в свою комнату, чтобы немного отдохнуть перед ужином.