Чёрт возьми, Минхо

Чан ухаживает за Минхо почти три месяца, из которых они шесть раз сходили на свидание и два раза неловко, почти невинно, поцеловались. И для него подобное все же впервые: столько времени тратить на то, чтобы привлечь внимание другого, но в Минхо он, по правде говоря, больше, чем влюблен, поэтому такое его не пугает. Обычно, когда дело касалось небольших интрижек, то ему хватало одного свидания в ресторане, чтобы очаровать своих спутников до той степени, что те сами к концу дня спешили снять с себя одежду. Но когда это было? Пять лет назад? Должно быть где-то так. Остальные холостяцкие годы он проводил довольно скромно: дом, работа, дом, ну и редкие выезды в бар по пятницам. Поэтому, когда год назад на его пути оказался «Знакомьтесь, это наш новый сотрудник Ли Минхо», Чан был чертовски им очарован. Начиная от миловидного лица, с прямым носом и высокими скулами, заканчивая кошачьими глазами и безусловно безумно привлекательными бедрами. В любом случае, окончательно Чан понял, что влип, когда при знакомстве с ним, мягкое «Позаботьтесь обо мне, сонбэ», снесло его, как ураган хрупкую крышу. Чан бы сказал, что он из тех, кто не бегает вокруг да около с бубнами и танцами в ожидании чуда. Поэтому, когда симпатия по отношению к Минхо казалась слишком очевидной и слишком въедливой для и без того забитой от работы головы, он решил действовать. Начал он с малого: звал на совместные обеды, угощал кофе и нередко с утра баловал пирожными. Минхо, на удивление Чана, был не сказать, что против, но в то же время, ему было неловко от такого внимания, поэтому он как мог отнекивался и отказывался. И несмотря на то, что Чан был очень настойчив, Минхо был не менее в своих отказах. Поэтому первые два месяца как мог бегал, еще три лениво уходил, а оставшиеся даже не рыпался. Ну, если тому так хочется, если ему не жалко денег и нервов, то почему бы и не сжалиться наконец-то. Первое время Минхо переживал о том, что как только азарт «догонялок» спадет, Чан сдуется и его похождения прекратятся, но, кажется, его напор только увеличился. Ведь вместе с обедами, кофе и пирожными, начали появляться первые приглашения на свидания. И в целом все было хорошо. По правде говоря, если сравнивать бывших с Чаном, то тот выигрывал по всем позициям, но все же было еще кое-что, что не позволяло в полной мере расслабиться и позволить себе утонуть. И Минхо долго думал над тем, стоит ли ему раскрывать правду, потому что если он это сделает, то у Чана нет шансов на то, чтобы сбежать. — Сегодня в шесть, помнишь? — Чан оказывается так близко, что аромат его парфюма чувствуется как свой. — У нас сегодня какие-то планы? — Минхо осторожно потягивается, его губы расползаются в ухмылке, когда позвоночник приятно хрустит. — Нет, я просто так к тебе пришел и сказал это, — Чан лениво дразнится, на его лице широкая улыбка, из-за которой на щеках появились ямочки. — Ну раз просто так, — Минхо растягивает слова, чем напоминает потягивающегося кота. — Не мог бы ты закрыть двери, как уйдешь? Чан пораженно охает, в груди разливается тепло, когда его реакция вызывает чужой смех и он не сдерживает свой порыв: делает несколько шагов и оставляет поцелуй на нежной щеке. И хоть Минхо начинает показушно ворчать, мгновенно появляющийся румянец выдает его. — Забыл уточнить, — Чан звучит почти виновато. — Наше свидание будет не в ресторане. — Нет? — Ммм… нет, — он отрицательно машет головой, и, когда Минхо оказывается к нему лицом к лицу, совсем незаметно перестает дышать. — Ты давно говорил о том, что хотел бы попробовать что-то из австралийской кухни… — О, конечно, — смеется Минхо, его глаза блестят и в целом он выглядит не как тот, кто недоволен услышанным. Поэтому Чан продолжает: — Ты не против провести этот ужин у меня дома? — Поверь мне, если бы я хоть на одну десятую был против этого, — машет рукой, имея в виду сегодняшнее свидание, — то ты бы уже был послан. Да и тем более, — продолжает Минхо, — рано или поздно я бы все равно побывал у тебя дома, не так ли? — Значит, ты не будешь против ночевки? — Минхо не успевает открыть и рта, как на его щеку вновь обрушились чужие губы, а затем этот кто-то позорно сбегает. — Эй, Чан! — Минхо возмущенно всплескивает рукой, прежде чем прижать ее к влажной после поцелуя щеке. — Буду с нетерпением ждать тебя в шесть на парковке! — Чан напоследок машет и скрывается за закрывающейся дверью. Минхо не может сдержать глупой, счастливой улыбки, которая уже через секунду исчезает. В голову вновь лезут мысли о том, что он должен признаться Чану. Только ленивый и слепой не заметит его взглядов, чувств и действий. Да и, по правде говоря, весь офис следит за развитием их отношений и делает ставки на то, когда они наконец-то начнут встречаться. В целом, Минхо нечего скрывать, он в этом не виноват и если верить врачам то, то, что у него есть — нормально. И не то чтобы он не встречал осуждающих взглядов или грубых слов ранее. Он все еще был подростком, желающим отношений, любви и романтики. И у него все еще был опыт не самых удачных отношений. Даже бывали случаи, когда в него влюблялись какие-нибудь симпатичные девчонки, которым он должен был грубо отказать (иного не понимали), о чем позже жалел. Минхо думал, что знал таких типов как Чан. Дружелюбных парней, которые улыбаются в лицо, а потом шепчут гадости, стоит повернуться к ним спиной. И в первое время он ждал подставы, ждал удара в спину или чего-то еще, поэтому морозился как мог. И хоть Минхо так и думал, он рад, что в итоге ошибся. Ведь какой дурак будет за кем-то бегать целый год, тратить деньги и нервы? И может он называет Чана дураком в шутку, но действительно его таким не считает. По крайней мере сейчас. До конца рабочего дня остается жалких несколько минут, которые Минхо тратит на очередное самокопание и выключение техники, чтобы подготовиться к уходу. Он правда сейчас поедет к Чану и останется у него на ночь? Правда собирается сделать то, что задумал? Минхо не очень верит в себя и свои возможности. Не сейчас, когда на кону стоит его личная жизнь и чужое разочарование. Может быть раньше ему было бы плевать на все, он бы облегченно вздохнул и помахал Чану рукой на прощание. Но больше Минхо так не может. Не после того, как дали понять, что ему есть кому довериться. В груди разливается некое предвкушающее тепло, когда Минхо собирает рабочую сумку и запахивает темное ворсовое пальто, оставив болтаться зеленый шарф на шее. Ожидание ужина больше не кажется чем-то страшным и тем, с чем он больше не справится. Черт возьми, он едет домой к мужчине, в которого влюблен и который приготовит для них ужин. Неужели за скромных двадцать четыре года своей нелегкой жизни, он наконец-то дождался принца на белом коне? В любом случае, если Чан сегодня и правда наконец-то сделает большой шаг в их недоотношениях, чтобы дать им какое-то официальное название, Минхо не будет слишком вредничать. Ему все же еще есть, что рассказать, перед тем как окончательно упасть или все же, если повезет и Чан не окажется мудаком, взлететь.

***

Минхо совершенно невежественно сербает с бокала вино, его глаза озорно прищурены, а губы вовсе не растягиваются в ухмылке, когда Чан даже не морщится от не самого приятного звука. Их тарелки все еще полнятся от различной горячей вкусно пахнущей еды, которую они неторопливо едят, используя серебряные вилки и ножи, как будто они не стопроцентные корейцы. Оказавшись в чужом доме, Минхо словно избавился от оков и прежней усталости, которая питалась за счет жизненно важной энергии. Пока Чан был занят на кухне, ему после «Чувствуй себя как дома», почти как хозяину, было дозволено делать все, что угодно. Поэтому Минхо не стесняясь полазил в полках ванной комнаты, после того как принял освежающий душ и переоделся в чужую домашнюю одежду, которую ему заботливо дали. И хоть нижнее белье, клятвенно новое, было слегка неудобным и непривычным, Минхо надел его молча. К тому моменту, когда он совсем кончиком носа залез в хозяйскую спальню, дом пропах специями и едой, отчего желудок свело предвкушающей судорогой, а слюна встала поперек горла, образовав голодный ком. — Минхо, я… — начинает Чан, поджав пухлые губы, его глаза хаотично мечутся, ища за что зацепиться. — Давай без этого, Чан-а, — он тянет последнюю букву чужого имени, опираясь спиной о стул и крутя в руках полупустой бокал, от которого его уже успело слегка разнести. — Давай, соберись! Будь сейчас тут его, Минхо, мама, она бы закатила глаза и угрюмо рявкнула «С твоим характером от тебя все сбегут!». Не все. Чан-то не сбежал, вон сидит себе напротив, пытается мямлить что-то, как будто недостаточно выпил, чтобы расхрабриться. А вот Минхо уже достаточно в себя влил, что его слегка разнесло. Он знает, что если не сейчас, то больше никогда. Либо продолжай сидеть мять бока, либо вставай и делай. И Минхо уже достаточно насиделся и намолчался, ему нужно действовать. Ему пора действовать, пока не стало слишком поздно. — Чан, мне… — Подожди! — Минхо позволяет себя перебить, потому что бушующий в глазах напротив огонь он ни с чем не спутает. — Эти три месяца выдались сложными, — Чан смеется, из-за чего на его щеках вновь появляются ямочки, в которые Минхо еще с разговора в офисе хотел ткнуть пальцами. — Но черт возьми, Минхо, несмотря на это, я влюблялся в тебя все сильнее и сильнее! Ради тебя мне не то чтобы этот ужин, — машет рукой в сторону тарелок, — хотелось приготовить, но и горы свернуть, чтобы доказать, что я действительно хорош для отношений. — Достаточно было ужина, — Минхо опрокидывает голову назад, чтобы влить в себя остатки вина. Ставит бокал на край, а затем встает, из-за чего Чан тоже резво подскакивает. — Минхо? — он неуверенно поднимает брови. — Чшш, Чан, все хорошо. В два шага Минхо оказывается перед Чаном. Может быть, он был слишком резок в своих движениях, потому что от волнения руки и ноги кажутся ватными и вовсе чужими. И может быть, он оступился, когда подходил, но в любом случае, произошедшее: падение в чужие руки, сыграло ему на руку. Если минутами раннее Минхо казалось, что его уже достаточно разнесло от вина, хотя он пригубил пару бокалов, то сейчас он в этом уже не так уверен. Хоть во рту и кончиках губ, которые он облизал языком, еще ощущается терпкая кислость забродившего винограда, но в голове и не намека на то, что внутри него было хоть что-то крепче воды. — Минхо? — Чан осторожно обнимает его за плечи и пытается предпринять хоть какие-то попытки для того, чтобы понять произошедшее. И Минхо, по правде говоря, сейчас себя ощущает слишком самоуверенным, потому что в другой ситуации он бы поджал лапки и скрутил хвост, чтобы лишний раз не привлекать внимания, но сейчас не тот случай. И хоть он кажется внешне бесстрастным, то внутри паника с решимостью переплелись когтями. Поэтому, всегда поступая обдуманно, в этот раз безрассудство взяло вверх. Минхо прижимается к пухлым губам Чана, его глаза закрываются, а пальцы вплетаются в кудрявые вихры. Он осторожно, как будто на пробу, начинает двигать ими навстречу. И может, если бы Чан не спустил с плеч на талию руки, Минхо бы струсил, но не после того, как чужие губы начали ему отвечать. Возможно, Чан все же не ожидал подобного напора, ведь за все эти месяцы встреч и свиданий, Минхо едва ли позволял прикасаться к своим губам, ограничиваясь объятиями и неловкими мазками. И хоть он не знал, по какому принципу действует тот, в кого он влюблен: никакого секса на первом свидании или первый поцелуй в конце третьего (у них был на шестом), начало отношений на пятом (они все еще не начали) и наконец-то секс на седьмом (выходит на этом… на этом?). В любом случае, Чан вовсе не в настроении думать об этом сейчас, когда у них с самого начала все пошло не так. И он не в настроении сбивать наконец-то начавшего раскрываться Минхо, потому что не знает, когда в следующий раз выпадет такая возможность. Считай, сорвал куш, спустя месяцы проигрышей. Чан притягивает Минхо ближе, что еще немного и их груди начнут тереться друг о друга, но на данный момент встречаются их бедра. Он не сдерживает вздоха, начиная тереться пахом о чужой. Его губы беспорядочно двигаются, языки давно переплелись, из-за чего во рту стало слишком много слюны, которая еще немного и начнет пачкать их подбородки. Из-за такого незамысловатого, простого действия, которое вызвало приятное трение, Чан начал возбуждаться. Он опустил руки ниже, нащупав пальцами островатые тазовые косточки Минхо, и начал еще яростнее двигать бедрами, разрывая поцелуй для того, чтобы, распахнув губы, тихо простонать. Минхо выглядит взвинченным, его волосы слегка растрепались, а губы припухли и стали намного ярче. Он тяжело дышит, выдыхая воздух через рот, его глаза блестят и щеки с каждой секундной розовеют все сильнее и сильнее. Минхо только успевает облизать губы и кинуть взгляд вниз, заметив чужое выпирающее возбуждение, как Чан цепляет его за руку и немного тянет на себя, отступая при этом назад. — В спальню? — он облизывается, как голодный зверь, увидевший свою добычу, и Минхо согласно кивает головой, чувствуя, как позорно начинает намокать. И может Чан молчит, когда, вцепившись в чужую руку, ведет Минхо в спальню, но он точно замечает отсутствие чужого явного возбуждения. Он сделал что-то не так? Или может Минхо недостаточно одного трения, пока он как мальчишка почти потек от него? — Минхо, ты? — он не может сформулировать предложение, заставить мозг думать, поэтому дергает Минхо за руку, чтобы он оказался еще ближе. — Я нет, — тяжелое дыхание врезается в уши, когда мягкие губы прикасаются к его щеке и сползают на шею. Нет? Если он нет, то почему продолжает тереться, засасывать губами кожу, а затем зализывать языком наливающиеся отметины? Если он нет, то почему отодвигается и стягивает с себя успевшую помяться футболку обнажая подтянутый живот, на котором просвечиваются рельефы пресса и четко очерченную грудь? Чан не понимает, но, широко распахнув глаза, следит за каждым действием. Как губка, впитывающая влагу, впитывает в себя образ Минхо. Его острые ключицы, вставшие темные соски и небольшое количество родинок, которые словно случайная клякса, то тут, то там. Он пораженно вздыхает, когда Минхо оглаживает свой живот. На тыльной стороне ладоней соблазнительно набухают вены, которые поднимаются выше, переплетая предплечье. И Чан словно завороженный, павший под чужими чарами, одурманенный гипнозом, пропускает тот момент, как эти чертовы руки цепляются за резинку не только мягких спортивных штанов, но и белья, стягивают их вниз. И Чан приходит в себя в тот момент, когда Минхо оказывается сидящий на кровати. Его ноги широко разведены в стороны, а на лице нечитаемая эмоция, похожая на старательно скрываемое возбуждение. Чан чувствует, как подкашиваются его ноги, он почти был готов рухнуть на колени. Потому что вместо возбужденного члена, который он ожидал увидеть, пальцы Минхо раскрыли для него набухшие от возбуждения половые губы. Чан тяжело сглатывает, его кадык дергается, а руки от волнения начинают влажнеть. Он солжет, если скажет, что открывшаяся картина его возбуждает меньше, чем до этого. Ведь как бы он ни любил члены, вид мокрой возбужденной вагины он любил ровно столько же. Особенно, когда перед ним человек, в которого он влюблен. — Еще долго будешь там стоять? — голос Минхо слегка дрожит, и Чан не уверен, что больше в нем преобладает: возбуждение или сквозящие нотки страха. Чан заносит ногу, чтобы сделать шаг, его руки тянутся к рубашке, пальцы неряшливыми движениями пытаются расправиться с пуговицами, а мозг — с мыслями. Черт возьми, Минхо же не девочка. Он мужчина. Его фигура, лицо, остро выпирающий кадык. Все за него говорит, что у него от женщины ничего. Почти ничего. Как бы Чан ни старался, но чужие плавно кружащие пальцы забирают ровно все его внимание. — Черт возьми, Минхо, — голос Чана стал ниже, в нем столько желания и отчаяния. Он срывает с себя рубашку, не расстегнув до конца пуговицы, которые не выдержали напора и, сорвавшись, звучно полетели на пол. — Как так можно? — сыплет вопросы, при этом расстёгивая пряжку ремня, а затем расправляется с пуговицей и молнией, но брюки не стягивает, оставляя висеть на бедрах. — Можно что? — Минхо смотрит в чужие глаза, оставляя собственную руку на промежности. Его пальцы раздвигают нежные складки, осторожно потирая затвердевшую бусину. В горле собирается комок, который хочется выпустить, распахнув губы и звучно простонав, но Минхо держится. Несмотря на разливающееся, томящееся внизу живота возбуждение, умоляющее об освобождении, он не спешит опускать руку ниже, чтобы проникнуть пальцами в горячую узость. Минхо на секунду прикрывает глаза, позволяет желанию частично поглотить себя. И хоть его пальцы все еще лениво двигаются, не подводя к желанной разрядке, он открывает рот, выпуская из горла застоявшийся тихий стон. — Убери руку, — голос Чана звучит громче, Минхо открывает глаза, врезаясь в чужие, наполненные уверенностью. Его губы растягиваются в улыбке, если Чан тут, то все ведь хорошо? — А то что? — он убирает пальцы, прекращая ласкать себя, но все еще не знает, куда деть мокрую от выделений руку. — Как долго ты планировал скрываться, м-м? Чан упирается коленом в кровать, аккурат между разведенных бедер. Его лицо не похоже на лицо человека, ожидающего ответ, поэтому Минхо не спешит оправдываться. Несмотря на то, что нога Чана не прикасается к нему, он все еще надеется на то, что она слегка подвинется, чтобы смять его истекающую промежность. Но он вместо того, чтобы сделать это, наклоняется ближе, что Минхо чувствует на лице чужое горячее дыхание. — Ну же, Минхо, не хочешь говорить со мной? Чан продолжает дразниться, осторожно толкает чужую грудь, укладывая Минхо на спину. Он нависает сверху, и ему кажется, что даже сквозь ткань брюк он чувствует жар распластанного на кровати тела. Чужое лицо искажается в еще неизведанной для Чана гримасе: губы собираются в тонкую изогнутую линию, а прямой нос морщится. Чан не видит смысла тянуть. Его возбужденный член, придавливаемый одним бельем, уже болезненно ноет, и он даже представить себе не может, что сейчас происходит с Минхо. Чан не теряет и секунды, быстро наклоняясь над вздымающейся грудью, и оставляет на ней россыпь едва уловимых поцелуев. Он чувствует, как руки Минхо вплетаются в его волосы, каждый раз натягивая, когда влажные губы прикасаются к нежным чувствительным соскам. Минхо плавится под ним, совсем бесстыдно стонет и дергает бедрами, пытаясь привлечь к ним внимание. И стоит только Чану отодвинуться, чужие руки больше не держат его. Влажная от пота и поцелуев грудь все еще самое желанное, что он пробовал за сегодняшний вечер, но он все еще уверен в том, что есть еще кое-что. Чан сползает с кровати на пол, оставаясь сидеть на коленях. У него перед глазами самое настоящее сокровище: клад, который сам упал ему в руки. Минхо, видимо заждавшийся ласок, совершенно бесстыдно зарылся рукой у себя между ног. Он быстро водит кистью, из-за чего сочившиеся из щели выделения размазываются по мягким складкам и нежному, бритому лобку. — Даже и секунды не можешь провести, не засунув в себя пальцы? — Чан усмехается и протягивает руки вперед, цепляясь пальцами за чужие лодыжки. — Да, потому что кто-то все еще не хочет дать мне свой член, — даже оказавшись в настолько раскрытом и уязвимом состоянии, Минхо продолжает язвить, пока его пальцы терзают собственный клитор. Минхо сам сползает ниже, из-за чего его промежность оказывается настолько близко к лицу Чана, что он может зарыться рукой в его волосах и уткнуть его в себя. Что он и собирался сделать, только его остановили большие руки, легшие на дрожащие от предвкушения ляжки. Чан их нежно гладит, сминает пальцами и утыкается носом, втягивая в себя запах чистой кожи с примесью мыла и легкой терпкости. Во рту собирается слюна, а пальцы продолжают ласкать теплую бархатную кожу, Чан впивается взглядом в уже набухшие розовые складочки, а затем наклоняется ближе, почти утыкаясь в них губами, достает язык и проходится одним широким мазком. Где-то сверху звучно стонет Минхо, сжимая пальцами знатно помявшееся и сбившееся одеяло, его ноги широко разведены и лихорадочно подрагивают, в желании свестись и сомкнуть между ними голову. Но Чан крепко держится за чужие бедра, его язык жадно кружит возле твердой горошины клитора, пока пальцы, размазывающие смесь из слюны и выделений, ласкают сжавшийся вход. Минхо тихо хнычет, когда юркий горячий язык, бесстыдно терзающий его истекающее лоно, короткими мазками спускается ниже. Пальцы, которые почти вошли в жар чужого тела, сжимают чувствительную бусину, пока Чан самым кончиком начинает толкаться внутрь, проникая во влагалище. — Черт возьми, Чан, — Минхо жалко скулит, весь сжимаясь, когда язык поступательными движениями проникает в него. Он не выдерживает, сводя бедра вместе и зажимая между ними кудрявую голову Чана, но он не жалуется и даже не отстраняется. Тихие чавкающие звуки, появляющиеся от чужого языка и собственной вагины, заставляют поджаться пальцы ног и схватить темные вихры волос, сжимая их пальцами. Минхо почти кричит и разводит ноги в стороны. Язык Чана возвращается к его клитору, продолжая его грубо терзать. Минхо чувствует, как из него все больше и больше вытекает выделений, а тело начинает сводить от предоргазменной судороги, которая окончательно его накрывает, когда Чан отстраняется, чтобы довести его пальцами. Минхо кусает нижнюю губу, и ему кажется, что его разорвет пополам, когда сразу два пальца проникают в него и начинают быстро двигаться. Громкое хлюпанье врезается в уши, но Минхо на это все равно, потому что последнее, что он помнит — рычание Чана, когда его накрывает с головой. Минхо кажется, он потек настолько сильно, что мокрый пододеяльник под его задницей это не плод фантазии. Как и голый Чан, который уложил его на подушки и вновь оказался между бедер, собирая языком влагу. Чужие пальцы ласкают его живот и особенно нежно проходятся по затянувшемуся от времени, светлому шраму, который еще с детства остался от аппендицита. Минхо нужно несколько минут на то, чтобы привести дыхание в норму и собрать себя в цельную кучу, после того как его одним языком разбил Чан. В ушах еще шумит кровь, а во рту безумно сухо, поэтому он бы не отказался от воды. — Хочешь пить? — совпадение или нет, плевать. Минхо согласно кивает головой и облизывает губы. — Дай мне пару секунд. Собственная реакция сейчас до ужаса заторможенная. Минхо только успевает моргнуть, как перед ним оказывается Чан во весь рост, а потом пустота и только вид тяжелого возбужденного члена перед глазами. К черту воду, к черту это все. Чужое обнаженное тело самое лучшее средство для того, что прийти в себя. — Не надо воду, — его голос охрип из-за стонов и жажды, и хоть он все еще хочет пить, слюны достаточно для того, чтобы хотя бы частично вернуться в норму. — Точно? — Чан дергается и вместе с ним дергается его член. Минхо на грани истерики, когда низ его живота сводит новым приступом. Он чувствует, как очередное подступающее возбуждение начинает медленно, но накрывать. Низ живота тяжелеет, внутри разгорается огонь, который Чан одним своим видом распаливает, давая ему разгореться до пожара. Желал ли когда-нибудь Минхо кого-то еще так сильно? Нет. Черт возьми, конечно нет. Ни один из его бывших никогда не становился ради него на колени и одним языком не доводил до такого состояния, когда мысли покидают голову. Минхо сводит бедра и запускает руку вниз, прижимая ее к потекшей промежности. Его дырка, которая больше языка и двух пальцев за сегодня ничего не принимала, все еще остается раскрытой и жаждущей. — Просто дай мне наконец-то свой член, — Минхо звучит несколько жалко и отчаянно, его пальцы зарыты в мокрых складках, которые он мнет перебирающими движениями. — Тебе так мало надо, чтобы возбудиться вновь? — Чан усмехается, но слушается, возвращаясь на кровать. Его рука накрывает чужую, чувствуя между ними влагу. — Что ты еще хочешь? — Чтобы ты заткнулся, наконец-то поцеловал меня и засунул сюда свой член, — Минхо дергает бедрами, пока его рука все еще прижата к чувствительному после оргазма клитору, из-за чего вырывающийся изо рта стон оказывается для обоих неожиданным. — Ладно, — легко соглашается Чан и наклоняется вперед, утягивая Минхо в поцелуй. Его губы жадно двигаются, пытаясь как можно лучше почувствовать чужой вкус. Их языки переплетаются, но Чан все еще держит контроль за собой, из-за чего чужие пальцы врезаются в его плечи. Минхо под ним само совершенство, сбежавшая из Лувра картина, за которую готовы платить миллиарды. Чан медленно отстраняется, чтобы еще раз прижаться к чужим губам, оставив на них осторожный нежный поцелуй. — Теперь все нравится? — Чан облизывается, осторожно следя за чужими эмоциями, но кроме полного удовлетворения ничего не может еще найти. — Почти, — уклончиво отвечает Минхо и ухмыляется. Его взгляд вновь падает на чужой член, который совсем близко к его промежности. — Он. — Как скажешь. Чан усмехается и немного отодвигается назад. Обхватывает пальцами основание члена, уже готовясь к тому, чтобы проникнуть в Минхо, но останавливается. — Защита? — Вставляй. Чан не сдерживает смешка. У него перед глазами поплывший Минхо и его возбужденная вагина, которая блестит от естественной смазки. Чан собирает ее пальцами и осторожно толкается ими внутрь, проникая в нутро. Внутри горячо и мокро, он пару раз двигается, а затем выходит. Мокрыми пальцами обхватывает член и пару раз проводит головкой между мокрых складок, а затем толкается, проникая внутрь влагалища. Минхо запрокидывает голову, громко простанывая. Он пальцами держится за одеяло, а потом перекладывает руки на Чана, крепко вцепляясь в его плечи. Тот двигается медленно, неторопливо, давая время для того, чтобы под его размер привыкли, и для того, чтобы растянуть под себя. Минхо дает ему и себе эти секунды, но после оргазма ему этого будет мало. — Двигайся, Чан, двигайся, — он почти умоляет, его глаза закатываются, когда член внутри него начинает быстрее двигаться. Чан громко шлепается о чужие бедра, проникая глубоко внутрь, его яйца с громким звуком ударяются об упругие обнаженные ягодицы. С губ слетают тихие рычащие стоны, которые с каждым толчком становятся громче. Его движения точные и ритмичные, поэтому Минхо позволяет себе расслабиться, когда его натягивают на член. — Минхо, — Чан шепотом повторяет имя возлюбленного, наклоняется и прижимается к его губам. Минхо звучно стонет, закидывает ноги на талию Чана и перекрещивает лодыжки. Чужие движения бедрами возносят его на самые небеса, поэтому, когда Чан вгоняет в него член по самое основание, он давит пятками, не позволяя ему двигаться. Его влагалище, натянутое на член, начинает судорожно сжиматься. — Пожалуйста. Чан опускает руку и пальцами прижимается к клитору Минхо, начиная его круговыми движениями потирать. Тот громко стонет и весь сжимается. Чан закусывает губу, внизу живота уже давно разлился кипяток, который еще немного и выплеснется наружу. — Давай, Минхо. Его рука начинает затекать, но по чужому распахнутому рту, он понимает, что тот на грани. Когда он пальцами сжимает бусину, Минхо громко стонет. И пока тот не понимает, что происходит, Чан выходит из соблазнительного жара, кончая только от одного вида мокрого, разбитого Минхо. Белесая сперма приземляется на чужой подтянутый живот, Чан облегченно стонет, чувствуя себя впервые настолько хорошо. — Черт возьми, Минхо, — какой раз за вечер повторяет Чан и падает на постель, прижимаясь плечом к чужому. — Черт возьми, — чужой шепот едва ли можно уловить. — Все еще хочешь со мной встречаться? — Что? Нет! — сердце Минхо не успевает разбиться. — Я хочу, чтобы ты вышел за меня замуж.