Lostboy

      В отчаянии человек склонен поступать безрассудно. Оно это было или крайняя степень избалованности, я не знаю и не могу судить. Кажется, хватит с меня обвинений, а оправданий — более того. Я и так знаю, что неправ.       Видеть чуть больше других сложно. Обманывать себя тем, что видишь больше — совсем губительно, но я этим активно промышляю. Хочу верить, что сейчас стало легче, но это чревато — так я только сильнее обличаю себя. Как будто я стал лучше, хоть сколько-нибудь изменился. Ты знаешь, я не особо верю в сказки, но обманывать себя очень люблю. Иронично, правда? В тот момент я врал себе, что это ты вынудил меня пойти на измену.       Я плохо помню то место, но ситуация запечатлелась в моей памяти ярко и, кажется, навсегда. Не верю в сказки, но остаюсь таким смешным максималистом. Ты подмечал это, когда наше волшебное «мы» ещё существовало, когда казалось, что вот они, мы, раз и навсегда, тяжёлые, но очарованные друг другом любовники. «Любовники»? Это слово скорее обо мне и безымянном парне, с которым я в тот вечер переспал. Никак не о нас с тобой.       В тот вечер я впервые пошёл в особенный бар один. Ещё до тебя мечтал попасть туда, потому что это пахло каким-то волшебным освобождением. Я смешон, боже!.. Так громко говорю, а на деле совсем ничего из себя не представляю. Меня останавливали какие-то отголоски чужих моральных устоев. Как будто голоса родителей, обращённые к сестре, внушали мне, что в подобных местах меня обязательно снимут, а потом сделают со мной что-нибудь эдакое, неприятное и непоправимое. Взрослый парень, не пренебрегаю спортзалом, могу ответить, но боюсь неровных вздохов от парней. Ты всегда умилялся этому, а я злился, но не мог сдержать улыбку — приятно, ведь ты любил меня любым.       На самом деле, и тут я солгал. Я изначально шёл туда не один. Это ужасно, но я обязан тебе признаться. Тот самый Сынмин, о котром я говорил тебе на первом курсе. Тот, что вполне мог затмить собой твой светлый образ в моей голове. Ведь в восемнадцать я не мог представить, что когда-нибудь буду встречаться с тобой, загадочным соседом по комнате, в которого я с первого взгляда безбожно влюбился. Ты удивительный в своей очевидной ревности, и это говорю я — тот человек, что смог тебя за неё возненавидеть. Ты слышал его имя и страшно куксился, но всё равно не переставал спрашивать. Хотел чувствовать, что я безраздельно твой.       Я написал ему спонтанно и на удивление без страха. Раньше ни за что бы не решился, ведь люди способны растаптывать чувства и насмехаться. Отчаяние — сильнейшая штука, повторюсь. В момент, когда я вышел из нашей квартиры, не существовало больше ничего.       Я помню, на улице было по-февральски холодно — уже не морозы, но сыро и мерзко, ветер покалывал лицо, и от него же на глазах выступали слёзы. Я хотел бы верить, что это из-за него.       Улицы сменялись одна за другой, кругом людно и шум, вечер субботы. Квартира в центре, оживлённый квартал и я, один совсем, как будто оторванный от целого мира. Иду и чувствую, что всё рушится к чёртовой матери. Я не верю в сказки, но мы помнишь, я огромный максималист. Случись что, и я буду умирать от масштабов этой трагедии. Тогда я и написал ему.       Твоё фото с любимой широкой улыбкой уже как пару месяцев не украшало экран телефона, а страница Сынмина нашлась за считанные минуты. Я уже искал его инстаграм. Это всё отвратительно, мерзко и больно, но я искал. Я принял свою мимолетную привязанность, держал её, видимо, все те пять лет, что мы были вместе. Это ужасно, но я словно всегда знал, что рано или поздно найду этого человека. Он ответил мне сразу же, как будто ждал. И это не воодушевило. С тех пор мне с каждой секундой становилось всё более тошно.       В баре один я оказался потому, что пришёл раньше назначенного. И тут снова себя обманул. Не стану описывать, как там всё обстояло внутри — я слишком был озабочен происходящим. Я ждал другого парня, но в голове был только ты, ты и ты. Спросишь, неужели он так быстро согласился на свидание? Это было не сложно. Я не рассказывал тебе, но он никогда не скрывался. Свидание со мной для него было интересным опытом и, что уж там, я явно ему симпатизировал с самого начала. Уже позже, при той неловкой встрече, что произошла под лёгким флёром негрони я стал выспрашивать, как это так вышло, что он здесь. И он ответил:       — Чонгук, я завидую твоей наивности, правда. Твоя очевидность сводит с ума, а ты о ней даже не подозреваешь.       В его глазах всё выглядело совсем иначе. По всей видимости, я понравился ему, когда мы учились в одной группе, а он ещё не решил сбежать на другое направление. Он же, по его мнению, был едва ли не моей первой любовью, так что секс в конце первого свидания не мог стать неожиданностью.       — Расскажи о себе, — через пару часов разговоров о нём попросил он, уже явно заваливаясь на меня всем телом. А мне тошно, мне просто невыносимо. Я горю необходимостью делиться тем, что скрываю внутри, но вот незадача — ты единственный, с кем я способен делиться личным.       Я мямлил что-то о фотографии и любимых фильмах, пытался быть откровенным, но мгновенно тушевался. Не помогал даже алкоголь, потому что дело совсем не в стеснении. Я просто верил, что вселенная бескрайняя, и люди безграничны тоже. В каждом можно найти хоть что-нибудь. Но я не находил. Ни в этом парне, который отсосёт мне через час, ни в ком-либо ещё. В них не было чего-то особенного, принципиально важного. Я не находил в них ни единой частички тебя.       Он поцеловал меня в одиннадцать. Я точно помню, потому что взглянул на экран телефона — не чтобы увидеть время, чтобы проверить, есть ли сообщения от тебя. Повернулся, разочаровался, убрал телефон, поднял голову и вот они, его губы. Не буду описывать это, потому что мне мерзко. Он правда мне нравился, наверно, он был хорошим человеком, нам было о чём поговорить, он симпатичный и тоже любит фильмы Аронофски. Но мне противно. Противно, что я пытался заменить им тебя.       Он целовал меня и делал это, признаюсь, очень искусно, а мне противно, но я возбуждался. Я отвечал ему телом, а большего он и не мог понять. Помню, он развернулся и сел на колени, целовал меня, а ладонь легла мне между ног. Я подавился воздухом, когда он сжал меня, но прекращать этого не собирался. Мне было мерзко, но и приятно от того, как быстро возбуждение и задетая гордость выталкивали тебя. Мне стыдно, но я двигался навстречу его руке, я целовал его губы и шею, и за секунду до того, как это полностью поглотило меня, я думал только о тебе.       Ты делал это нежнее, как-то мягче. Как будто часть сил уходила на те сексуальные вздохи. Мы лежали в одежде на нашей кровати, жались друг к другу, но, как это часто бывало, касались губами, не целовались, просто дышали другу другу в рот. Сбито и жарко, закатывая глаза и роняя стоны. Моё бедро у тебя между ног и твоя рука у меня на ширинке. Подумать только, нам этого хватало.       Ты делал это по-своему, как чувствовал, давил и двигался так, словно рука просто перенимала твоё напряжение. А я клянусь тебе, мне было всё равно на то, что происходит ниже пояса. Я сходил с ума лишь от того, как красиво искажалось твоё лицо. Ты заламывал брови и кусал губы, зажмуривался и сдавленно шипел сквозь сжатые зубы, распахивал губы и красиво стонал.       Я смотрел на тебя словно сквозь пелену тумана. Смотрел и хотел улыбаться, целовать тебя куда придётся и ни за что на свете не отпускать. Сухие искусанные губы, закрытые глаза и дрожь наслаждения.       Всё то же самое, но вместе со слезами. И между этими промежутками так мало, но словно целая жизнь. Я всё ещё болен, потому что детально помню твоё лицо. Те же распахнутые губы, заломленные брови, но слёзы… Ты плакал, беззвучно набирая ртом воздух, едва не кричал от раздирающей тебя боли. Ты был в отчаянии, но я тебя не понимал. В отчаянии люди способны вытворять всякое, но мне нет никакого прощения, ведь я бросил тебя в этом. Бросил, точно какой-то балласт.