Lostboy

      Мне нравилось, когда ты был сверху. Это случалось редко, мы не раз обсуждали, как обоим удобно, комфортно и наиболее приятно, но иногда душа всё равно требовала экспериментов. Новый опыт — всегда топливо. Это перезаряжает, а с новыми силами двигаться всегда приятнее и легче.       Сначала выходило неумело. У тебя были девушки, но стоило под тобой оказаться мне, как ты сразу же тушевался. Как будто моё тело — это бо́льшая ответственность, а сам я — не они. Со мной всё должно быть идеально.       Ты долго целовал, готовя меня или самого себя. Иногда настолько долго, что моё и без того рассеянное внимание совсем испарялось, и я смеялся по-доброму, чтобы раззадорить тебя, получить пару укусов вместо поцелуев и перейти наконец к делу.       У меня всегда замерзали пальцы ног и колени, потому что в самом начале прелюдий мы уже были голыми. Подумать теперь, даже удивительно — быть обнажёнными друг перед другом для нас было необходимостью. В постели, в ду́ше, иногда просто в квартире. Двое голых парней обжимаются на кухне, лежат на незастелённой постели и выбирают новый столик в интернет-магазине, сидят на балконе прохладным апрельским вечером и пробуют выкурить одну на двоих сигарету. Интим — вот оно, это слово. Между нами было оно, а ещё волшебное откровение, единение и множество других красивых явлений. Мы это всё обожали.       Ты часто сбивался с ритма, менял положение тела, потому что руки уставали, или и вовсе замирал ненадолго внутри, зажмуривая глаза и прислушиваясь к ощущениям.       — Чувствуешь?.. Чувствуешь?! — шептал мне в губы с явной одержимостью, а я отвечал тебе так же, потому что я чувствовал это, правда. Я чувствовал всего тебя целиком, и вместе с тем не мог очертить границы твоего тела. Ты часто выпытывал от меня красивые слова, а потом заявлял, что я безнадёжный и совсем не романтик, а я тем временем ощущал тебя как целую вселенную, просто в слова это обернуть никак не получалось.       И снова твоё лицо перед глазами, твой расплывающийся силуэт, и ощущение, что это навсегда. Ты вздрагивал и замирал, падая в мои объятия с тяжёлой отдышкой. Тоже мне, спортсмен! Я каждый раз шутил, что силом буду вытаскивать тебя с собой на пробежку.       — Только обещаешь, — бесстрашно заявлял ты, лёжа у меня на плече и обнимая за талию. — Я всё ещё уверен, что ты обманываешь меня и по утрам на самом деле ходишь пить кофе с пончиками.       — Ага, — язвил в ответ, — ты вообще меня видел?       — Ни разу в жизни, — важно заявлял ты, поглаживая ладонью подтянутые мышцы.       Мне всегда нравилась физическая нагрузка, но видеть твой восторг было каким-то изощрённым удовольствием. Шипя от жжения в мышцах, я продолжал делать лишние подходы с одной только мыслью «Тэхён будет пищать от восторга». «Пищать» это, конечно, образно. Твоим голосом и издавать такие звуки… Ты выражал своё обожание многим красивее. Подзывал к себе, когда я снимал футболку, смотрел с этим неописуемым огнём в глазах и медленно поглаживал рукой торс, пока изнутри тебя всего колотило. Меня же колотило от того, что я это осознавал. Идеальная пара, не так ли?       — Тебе что, моя фигура не нравится? — на всякий случай язвил ты, а я цокал языком и целовал тебя в макушку. Когда-то этого хватало. Тогда ты ещё был по-здоровому стройным. Из-за свободной одежды и широких плеч казалось, ты неплохо сложен, но я всё равно слегка переживал. Щёки и другие мягкие места, появляющиеся и исчезающие в зависимости от питания, стройные ноги, выступающие ключицы — я это всё любил тогда, не подозревая, как сильно ты исхудаешь от нервов и как сильно мне будут претить острые скулы и выступающие рёбра.       Принимать душ после секса мы чаще всего ленились, так что на тумбочке поселилась коробка влажных салфеток. В одиннадцать в комнате горела одна лампа и маленький настенный телевизор. Я смотрел лёгкий новостной дайджест от какого-нибудь блогера, а ты вычленял что-нибудь интересное и гуглил подробности, по-свойски упираясь телефоном мне в подбородок.       — История, которая по каким-то причинам выделяется из огромного множества подобных и держит на себе внимание всей страны уже двадцать с лишним лет, — рассказывал парень в смешной футболке, активно жестикулируя и указывая на добавленную редактором вырезку из новостного блога. — Новое заявление миллиардера Квон Данхёна о его попытках привлечь иностранные службы к исчезновению его новорождённого ребёнка, произошедшему в девяносто восьмом году.       Я устало блуждал взглядом по экрану, рассматривал размытые плакаты на фоне, не особо вслушиваюсь в уже успевшую поднадоесть историю.       — Ты знал, что в исчезновении этого мальчика замешана мафия? — тихо спросил ты, бегая глазами по экрану телефона.       — Чего только не придумают теперь. Пытаются удержать фокус внимания, чтобы историю не забыли, — безразлично бросил я.       — Мне кажется, это и так невозможно забыть.       — Всё рано или поздно забывается.       — Тебя совсем это не трогает? — с лёгким укором спросил ты, а я вздохнул сначала, боясь сказать лишнего. Я знал, почему тебя так волновала история пропавшего мальчика.       — Я говорю так, потому что прослушал слишком много тру-крайм подкастов. Чудеса случаются один раз на миллион. Пропавших детей очень сложно найти, даже если они живы.       Безмозглый бесчувственный тюфяк, вот я кто. Обнимал тебя и поглаживал по спине, как будто это могло хоть как-то успокоить. Я всегда был слишком эгоистичным, чтобы понимать переживания других. Сынок богатых и любящих родителей. Я знаю, тебе со мной приходилось сложно. Я уважал твоё прошлое и в полной мере осознавал значение слова «сирота», но вряд ли мог это доступно транслировать. Или же тебе просто нужно было что-то другое. Моя ошибка в том, что я не был достаточно чуток с тобой. Ты замолчал тогда, а я решил, ты всего лишь зачитался статьями, как будто ещё со времён жизни в общежитии нельзя было заметить, что в сложные времена ты закрываешься и уходишь. Тогда без объяснений пропадал из комнаты на пару ночей, теперь просто замолкал и притворялся усталым или спящим. А я выключал свет, убавлял звук телевизора или того хуже — надевал наушники. Как-будто затем, чтобы не мешать тебе спать. На деле же чтобы не слышать твоих слёз.

***

      Как это часто бывает, проблемы появляются не сразу. Мы тоже пережили прекрасную пору, а позже, когда сладкий любовный флёр чуть спал и отрезвевшее сознание смогло генерировать недомолвки и конфликты, мы стали ссориться. Признай, и это у нас выходило мягко и любовно в первое время. Не было скрытой обиды, не было слишком резких слов и едких накопившихся оскорблений. Мы ругались, но всё ещё дорожили друг другом. Так я тогда считал, и сейчас от своей точки зрения не отказываюсь. Мы слишком переживали друг за друга тогда и ещё не умели делать больно.       Первой и самой крупной проблемой стали мои родители. Мои милейшие и очень озабоченные семейными узами родители, которые, как и большинство родителей ровно с моего двадцатилетия точно с цепи сорвались и стали требовать от меня знакомства с некой девочкой, которая у меня, очевидно, должна была быть. Это было больнее, чем я тебе показывал. Кризис ориентации не обошёл меня стороной, а ещё я безумно дорожил нашей с родителями связью и в ужасе представлял, как они после моего каминг-аута просто вышвырнут меня из своей жизни. Их не самые лестные комментарии обо всём неконсервативном ударяли по мне лет с четырнадцати, а их же обещания, что они примут меня любым, делали особенно больно. Я был уверен, что это ложь, и часто погружался в маячившую рядом перспективу полного отчуждения, но по натуре своей вынужден был скрывать. Ты знал это и поддерживал меня, как мог старался, но я же видел, что ты не мог этого понять. Тебе не были знакомы внутренности отношений ребёнка и родителей, так что и трезвого взгляда на ситуацию ты не способен был транслировать. Я понял это, когда ты впервые расплакался и убежал гулять под дождём после того, как я в очередной раз отказался знакомить тебя с родителями. Я ужасно переживал за тебя тогда и считал себя эгоистом, но вместе с тем не мог не думать, что ты эгоист ровно в той же степени. Где мне было осознавать, что я требую от тебя невозможного понимания, а сам в твоё положение войти никак не могу. Ты всего лишь хотел хотя бы после двадцати лет получить некое подобие семьи.       В тот вечер ты вернулся поздно, ничего мне не сказал, но обнял крепко. Тогда я подумал, виновато. Но это было другое. После того случая мы ругались по той же теме ещё дважды, с каждым разом всё серьёзнее. Ты требовал если не действия, то хотя бы перспективы этого действия в будущем. Я молчал, но вместе с тем и не озвучивал, что не люблю давать обещаний в принципе. Я уже тогда серьёзно обдумывал всё и точно знал, что не скажу тебе ничего, пока не сделаю.       Разговор с родителями состоялся в годовщину их свадьбы. Я приехал в родной город, и мы просто сидели втроём на кухне их огромного особняка, выпивали и болтали о жизни. После третьей порции рома папа стал осыпать маму комплиментами, а та счастливо улыбалась, держала меня за руку и через слово обещала, что и у меня когда-нибудь обязательно будет так же. Я не выдержал, когда папа заметил, что моё «так же» уже со мной произошло, просто я им почему-то не рассказываю.       Я нервно крутил пустой бокал на столе, смотрел на него, не решаясь взглянуть на родителей и издалека рассказывал, что безумно люблю их, но боюсь, они не смогут принять некоторые мои особенности. Когда я сказал, что меня не интересуют женщины, они уже с пониманием кивали — давно догадались.       — Мне жаль, что я родился таким, но я действительно не могу ничего с собой сделать, — говорил я, ощущая, что у меня поднимается температура от волнения. — Мне жаль, что вам приходится об этом думать, что вы не сможете иметь всё, о чём мечтали в отношении меня, но…       — Чонгук… — сквозь слёзы позвала мама.       — Наши слова о том, что мы примем тебя любым, не были пустым звуком, — оборвал нас отец, и тогда я осознал, что слёзы бегут по лицу, а потом уронил голову на руки и громко заплакал.       Следующие три часа я во всех подробностях описывал тебя и мои чувства. Папа молча улыбался, покачивал головой и подливал мне ром, а мама все повторяла «подумать только, это тот красивый мальчик, твой сосед».       Ночью я позвонил тебе и выпалил, что рассказал всё родителям. Ты повторял совершенно шокированное «что?» и «о чём ты вообще?», а я не слышал, но был уверен, что в тот момент мы были самыми счастливыми людьми на свете. Через неделю нас двоих позвали на небольшое мероприятие.       — Ты сам выпрашивал у меня эту встречу, — с улыбкой замечал я, когда ты нервно носился от шкафа к зеркалу и обратно.       — Да, но там будут не только твои родители! Я не знаю, как вести себя, не знаю там никого, да и вообще никогда в жизни не был на таких вечерах. Это же как приём у королевы из «Короны» или типа того!       — Тебя не выведут в центр зала и не представят моим женихом, не переживай, — я поймал тебя и обнял со спины, хотя самого сильно колотило от волнения.       — Обнадёжил!       — Родители не против рано или поздно обнародовать мою ориентацию, но говорят, это нужно сделать осторожно. Для начала ты просто познакомишься с ними.       — Обещай, что не отойдёшь от меня ни на шаг! — заявил ты, важно тыча мне пальцем в грудь.       — Обещаю, — легко ответил я.       Я говорил, что не даю пустых обещаний, но штука в том, что одни и те же слова можно трактовать по-разному.       Мы приехали домой на моей машине. Оба в смокингах, красивые и ужасно нервные. На парковке было с десяток машин, на террасе люди в дорогих платьях и костюмах, кругом золото, кристаллы, струящиеся ткани. Для меня это очень привычно, а ты таращился по сторонам своими огромными глазами и забавно вжимал голову в плечи.       — Готов? — спросил у тебя перед выходом, успокаивающе поглаживая бедро.       — Нихрена, но пошли, — заявил ты, быстро сжав мою руку и решительно выйдя из машины.       Представляю, каких сил тебе это стоило, но нужно признать, держался ты великолепно. Ты всегда был удивительно очаровательным. Даже не так. Очаровывающим — вот оно. Ты улыбался, и все вокруг влюблялись, говорил пару слов — и все считали тебя самым приятным человеком на свете. Мне оставалось только стоять позади и учтиво кивать отдалённо знакомым лицам. Я представлял тебя как близкого друга, приехавшего погостить на выходные, и всех это устраивало. С родителями мы уединились чуть позже.       Ты был весь красный, но оттого не менее очаровательный. Вы быстро нашли общий язык, а я только и делал что радовался, успокаивающе придерживая тебя за талию. Так и прошёл весь вечер. Ты всё время общался с кем-то и неизменно всех очаровывал, а я не переставал восхищаться тобой, потому что всегда был закрытым и нелюдимым. В самом конце родители сказали мне, что мой Тэхён прекраснейший юноша, и по их лицам я видел — им всё ещё сложно, но они правда за меня рады.       Я шепнул тебе это на ухо, а потом повёл в свою комнату. Очень хотелось запереться там и зацеловать тебя с ног до головы. Я молчал, пока мы поднимались по лестнице, и сейчас мне ужасно больно осознавать, но я был на все сто уверен, что ты предельно счастлив. Я буквально исполнил твою мечту, наконец произошло то, о чём ты так долго грезил. И помимо твоих упрямых желаний я видел другое — ты наконец мог попробовать воссоздать то, чего тебе так не хватало всю жизнь. Я готов был подхватить тебя на руки и закричать от счастья и облегчения, но стоило нам зайти в мою комнату, у меня упало сердце.       Ты влетел внутрь пулей, а потом резко осел на пол и закрыл голову руками.       — Милый?..       Я зову этот момент первым и определяющим, потому что раньше я никогда не испытывал такого необъяснимого страха. Я сел рядом, обнимал и просил объяснить мне. А ты плакал и никак не мог произнести хоть одно слово. Что произошло тогда? Я не могу разобраться и сейчас. Только помню, как было жутко. Тебе было больно, а я впервые совсем ничего не понимал. И это чувство, словно мы абсолютно чужие друг другу, оно поселилось во мне именно тогда. Я испуганно обнимал тебя и без слов обещал, что ты просто устал и всё будет хорошо чуть позже, но откуда мне было знать, что ты уже не умел объяснять свои чувства? Откуда мне было знать, что ты и есть тот потерянный мальчишка?