Для тебя, бессмертный!

***

— Вот и конец, нашей истории? — С усмешкой спросил Екатеринбург. В квартире Кости неприлично холодно, несмотря на отопление. Будто мороз вырывался из его посетителей непрерывным потоком. Аня съёжилась и посмотрела на потолок, пытаясь не заплакать. Она была слишком «стара», что бы закатив истерику сбежать в Пермь. На полу, закончив ломать и раскидывать картины, Юра сидел безучастно. Он устало закурил очередную сигарету и как-то обречённо хохотнул. — А ты чё хотел? — Погодя ответил Юра и затушил окурок прямо об ламинат в зале, — Давайте ща разъедемся, а потом, как мозги на место встанут… — Нет, Юр, или сейчас, или никогда, мы всё выясним здесь и из квартиры не выйдем, пока не поймём друг друга. Пермь говорила дрожащим голосом, пристыженный Костя только поджал губы. Он был первым, кто решился, он собственными руками задушил свою нерешительность. А ещё он задушил дружбу, которая вела его не одно столетие. Они были хуже подростков, сходили с ума, ругались, и принимали недопонимания как должное. Один из них, рано или поздно, должен был сделать шаг. — Весело же, чего молчишь а, Костян?! — Юра говорил нарочито дружелюбно, насмешливо, даже не пытаясь встать с пола. — Юра! — Я только спросил, Анюта, не заводись. Костя почти дрожал, переплетая пальцы в замок и нервно дёргая коленкой. Он должен был, просто обязан, признаться ещё тогда, как понял свои чувства. Не довёл бы их до того, что они мечтали об отсутствии той незримой связи. Они привязаны вместе как утопленник и камень. — Мне надоело ходить по кругу, — Взяв себя в руки произнёс Уралов, — хватит уже думать, что всё так хорошо. Я… — Костя посмотрел сначала на Аню на потом на Юру, и словно решив что-то для себя просипел: — Правильно Саша говорил, рабом был, рабом и останусь… — Говори внятнее! Какое, твой пидрила ряженый, имеет здесь дело! — Юра ударил кулаком по полу и возмущённо встрепенулся, — Ходить по кругу ему надоело! А портреты мои писать, нет?! Ты! Ты!.. — Оскорбления застряли у него в горле, когда усталые глаза Кости посмотрели на него в надеждой. — Хватил! Оба! Просто скажите, что вам мешает и на этом, всё! Аня стоявшая до этого неподвижно, села на свободное кресло, подальше от Юры у телевизора и Костя на диване. Сколько не пытался сдержаться, Татищев хотел взорваться как мина на поле. Его до дрожи коробила мысль о том, что Екатеринбург влюблён в него, в мужчину. Все те странные взгляды, действия и слова стали вдруг приобретать смысл. Пугающий смысл. — Что мне мешает? — Юра приподнял рассечённую бровь, — Костины чувства, пусть засунет их поглубже и проблема исчезнет! — Мне в общем не нравится то, что любовь уничтожает нашу дружбу. Я готова отказаться от своих чувств. Костя? А Костя, что? Мораль застряла у него в печёнках с выпитым наперевес. Его достало, что он не может быть эгоистом. В день расстрела Николая, его детей и жены, в день когда его лучший друг оттолкнул. Он ни разу не сказал, чего хотел. К своему стыду, Уралов привык, что он моральная жертва. Он не поощрял излишней драматичности Александра, тогда как, сам выдавливал из себя всё. — Я не знаю, — У самого в голове набатом: «Аня! Данис! Московский!», — не могу переложить свою вину на что-то. Это моя вина. — Голос говоривший с самого начала относительно ровно, дрогнул, — Я не хочу тебя любить. Не получалось по другому! Думаете, я не пытался? Каждый раз, когда Юра улыбался мне, проблемы будто пропадали. Всё вокруг становилось такое незначительное. Моя главная проблема — я сам и вам, мне не помочь. — Если мы не поможем, почему ты рассказал? Молчал два века, а тут раскололся. За что? — Аня подошла к Косте и погладила его по опущенной голове. — Мы ходим по кругу, чего бы не хотелось каждому из нас, всё недостижимо. А мне осточертело думать, сдерживаться и мечтать… Взяв мягкую ладошку Камской в свою, Екатеринбург прижал её к щеке. Из-под ресниц было видно бегающие глаза, Уралов забыл все слова. Он репетировал перед приходом друзей, вышагивая как солдатик. Хотел, чтобы признание прошло без сучка и задоринки, но получилось как всегда. Слова путались, образы скручивались и тошнило, неимоверно тошнило, а в животе зияла пустота. — Прошу, просто останемся коллегами и знакомыми. Уже нельзя вернуть то, что было. Юра сидевший до этого встал и подойдя к Уралову сделал то, что считал нужным. Ударил кулаком прямо по лицу друга. — Не делай глупостей. — Сказав это он обернулся к Ане, — Я же сказал, проработать надо. С ходу мы ничего не решим. Давайте так, мы встретимся через неделю, а там, как карта ляжет. В таком деле не нужно торопиться, а иначе, сгоряча наговорим хуйни. Уже начали. Ничего не оставалось, как согласиться.